At the Barber's
В цирульне
Headnote
"At the Barber’s" ("В цирульне") appeared in 1883, during the "Antosha Chekhonte" years, when Chekhov was turning out short comic pieces at speed for the humor weeklies to support his family and his medical studies. It belongs to the fast, broad gear of the early work: a single premise, sprung and played out in a handful of pages, with almost no narratorial comment.
The setting is a squalid little barbershop kept by Makar Kuzmich Blestkin, rendered in the story’s opening lines with the same brisk, itemizing eye Chekhov trains elsewhere on grander interiors: the peeling walls, the sickly bell, the mirror that distorts every face that looks into it. Into this shop comes Makar Kuzmich’s godfather, Erast Ivanych Yagodov, for a free haircut — and, mid-haircut, mentions in passing that his daughter Anna, whom Makar Kuzmich had hoped to marry, has just been betrothed to another, wealthier man.
The comedy and the small cruelty are inseparable here. Yagodov delivers the news exactly as he would deliver any other piece of household gossip, oblivious to what it costs his listener, and presses him to finish the haircut regardless. Makar Kuzmich’s grief is real within the scene — he weeps, he cannot go on — but the story declines to dignify it with tragedy: it ends on the deflating, very Chekhonte image of Yagodov walking around for weeks with half his head shorn and half still shaggy, because he refuses to pay for the other half of a haircut he considers a favor owed him by right of kinship.
Readers coming from the mature Chekhov will recognize the machinery that will later carry real pathos — an interrupted domestic task, news delivered obliquely, a character left holding a private sorrow while life around him proceeds on its own terms — but here it is turned entirely toward the joke, the joke being on both men at once.
Morning. It is not yet seven o’clock, but the barbershop of Makar Kuzmich Blestkin is already open. The proprietor, a fellow of some twenty-three years, unwashed, greasy, but foppishly dressed, is busy tidying up. There is, in truth, nothing to tidy, but he works up a sweat at it all the same. Here he wipes with a rag, there he scrapes with a finger, there he finds a bedbug and flicks it off the wall.
Утро. Еще нет и семи часов, а цирульня Макара Кузьмича Блесткина уже отперта. Хозяин, малый лет двадцати трех, неумытый, засаленный, но франтовато одетый, занят уборкой. Убирать, в сущности, нечего, но он вспотел, работая. Там тряпочкой вытрет, там пальцем сколупнет, там клопа найдет и смахнет его со стены.
The barbershop is small, narrow, wretched. The log walls are papered over in a covering that recalls a coachman’s faded shirt. Between two dim, weeping windows there is a thin, creaking, feeble little door, above which hangs a bell gone green with damp, that shudders and rings out sickly all by itself, for no reason at all. And should you look into the mirror hanging on one of the walls, it will twist your face in every direction most mercilessly! It is before this mirror that the cutting and shaving is done. On the little table, as unwashed and greasy as Makar Kuzmich himself, everything is to hand: combs, scissors, razors, a kopeck’s worth of pomade, a kopeck’s worth of powder, a kopeck’s worth of heavily watered eau-de-cologne. And the whole barbershop is not worth more than fifteen kopecks besides.
Цирульня маленькая, узенькая, поганенькая. Бревенчатые стены оклеены обоями, напоминающими полинялую ямщицкую рубаху. Между двумя тусклыми, слезоточивыми окнами – тонкая, скрипучая, тщедушная дверца, над нею позеленевший от сырости колокольчик, который вздрагивает и болезненно звенит сам, без всякой причины. А поглядите вы в зеркало, которое висит на одной из стен, и вашу физиономию перекосит во все стороны самым безжалостным образом! Перед этим зеркалом стригут и бреют. На столике, таком же неумытом и засаленном, как сам Макар Кузьмич, всё есть: гребенки, ножницы, бритвы, фиксатуара на копейку, пудры на копейку, сильно разведенного одеколону на копейку. Да и вся цирульня не стоит больше пятиалтынного.
Over the door there sounds the shriek of the ailing bell, and into the barbershop comes an elderly man in a sheepskin coat and felt boots. His head and neck are wrapped in a woman’s shawl.
Над дверью раздается взвизгиванье больного колокольчика, и в цирульню входит пожилой мужчина в дубленом полушубке и валенках. Его голова и шея окутаны женской шалью.
This is Erast Ivanych Yagodov, Makar Kuzmich’s godfather. He once served as a watchman at the consistory; now he lives near the Red Pond and works as a locksmith.
Это Эраст Иваныч Ягодов, крестный отец Макара Кузьмича. Когда-то он служил в консистории в сторожах, теперь же живет около Красного пруда и занимается слесарством.
"Makarushka, hello there, my light!" he says to Makar Kuzmich, who is absorbed in his tidying.
– Макарушка, здравствуй, свет! – говорит он Макару Кузьмичу, увлекшемуся уборкой.
They kiss. Yagodov pulls the shawl from his head, crosses himself, and sits down.
Целуются. Ягодов стаскивает с головы шаль, крестится и садится.
"What a distance!" he says, grunting. "No small thing, is it? From the Red Pond all the way to the Kaluga Gate."
– Даль-то какая! – говорит он, кряхтя. – Шутка ли? От Красного пруда до Калужских ворот.
"And how have you been keeping, sir?"
– Как поживаете-с?
"Badly, brother. I had a fever."
– Плохо, брат. Горячка была.
"You don’t say! A fever!"
– Что вы? Горячка!
"A fever. Lay a month, thought I’d die. Had the anointing done. Now my hair’s coming out. The doctor told me to get it cut. Says new hair will grow in, stronger. So I thought to myself: I’ll go to Makar. Better him than some stranger — kin is kin. And he’ll do it well, and won’t take money for it. It’s a fair way off, true enough, but what of that? It’s just a walk, all the same."
– Горячка. Месяц лежал, думал, что помру. Соборовался. Теперь волос лезет. Доктор постричься приказал. Волос, говорит, новый пойдет, крепкий. Вот я и думаю в уме: пойду-ка к Макару. Чем к кому другому, так лучше уж к родному. И сделает лучше, и денег не возьмет. Далеконько немножко, оно правда, да ведь это что ж? Та же прогулка.
"I’d be glad to. Please, sir, come in!"
– Я с удовольствием. Пожалуйте-с!
Makar Kuzmich, scraping a foot, points to a chair. Yagodov sits and looks at himself in the mirror, and is plainly pleased with the sight: in the mirror there comes out a crooked mug with Kalmyk lips, a blunt, broad nose, and eyes set up near the forehead. Makar Kuzmich covers his client’s shoulders with a white sheet spotted yellow and begins to snip away with the scissors.
Макар Кузьмич, шаркнув ногой, указывает на стул. Ягодов садится и глядит на себя в зеркало, и видимо доволен зрелищем: в зеркале получается кривая рожа с калмыцкими губами, тупым, широким носом и с глазами на лбу. Макар Кузьмич покрывает плечи своего клиента белой простыней с желтыми пятнами и начинает визжать ножницами.
"I’ll take you right down to nothing!" he says.
– Я вас начисто, догола! – говорит он.
"Naturally. So I’ll look like a Tatar, like a cannonball. The hair will come in thicker."
– Натурально. На татарина чтоб похож был, на бомбу. Волос гуще пойдет.
"And how is your good lady keeping, sir?"
– Тетенька как поживают-с?
"Well enough, gets along. The other day she went to deliver a child for the major’s wife. Got a ruble for it."
– Ничего, живет себе. Намедни к майорше принимать ходила. Рубль дали.
"Is that so, sir. A ruble. Hold your ear back, if you please, sir!"
– Так-с. Рубль. Придержите ухо-с!
"I’m holding it... Mind you don’t cut me. Ow, that hurts! You’re pulling at my hair."
– Держу... Не обрежь, смотри. Ой, больно! Ты меня за волосья дергаешь.
"That’s nothing, sir. Can’t be helped in this trade. And how is Anna Erastovna keeping?"
– Это ничего-с. Без этого в нашем деле невозможно. А как поживают Анна Эрастовна?
"My daughter? Well enough, hopping about. Last week, on Wednesday, she was betrothed to Sheykin. Why haven’t you been round?"
– Дочка? Ничего, прыгает. На прошлой неделе, в среду, за Шейкина просватали. Отчего не приходил?
The scissors stop snipping. Makar Kuzmich lets his hands drop and asks, frightened:
Ножницы перестают визжать. Макар Кузьмич опускает руки и спрашивает испуганно:
"Betrothed to whom, sir?"
– Кого просватали?
"Anna."
– Анну.
"How is that, sir? To whom?"
– Это как же-с? За кого?
"To Sheykin, Prokofy Petrov. His aunt keeps house in Zlatoustensky Lane. A good woman. Naturally, we’re all glad of it, thank God. The wedding’s in a week. Come along, we’ll make merry."
– За Шейкина, Прокофия Петрова. В Златоустенском переулке его тетка в экономках. Хорошая женщина. Натурально, все мы рады, слава богу. Через неделю свадьба. Приходи, погуляем.
"But how can that be, Erast Ivanych?" says Makar Kuzmich, pale, astonished, shrugging his shoulders. "How is that possible? This... this cannot be! Why, Anna Erastovna... why, I... I had feelings for her, I had intentions. How can it be so?"
– Да как же это так, Эраст Иваныч? – говорит Макар Кузьмич, бледный, удивленный, и пожимает плечами. – Как же это возможно? Это... это никак невозможно! Ведь Анна Эрастовна... ведь я... ведь я чувства к ней питал, я намерение имел. Как же так?
"Just so. They up and betrothed her. He’s a good fellow."
– Да так. Взяли и просватали. Человек хороший.
A cold sweat breaks out on Makar Kuzmich’s face. He lays the scissors on the table and begins rubbing his fist against his nose.
На лице у Макара Кузьмича выступает холодный пот. Он кладет на стол ножницы и начинает тереть себе кулаком нос.
"I had intentions..." he says. "This is not possible, Erast Ivanych! I... I am in love, and I made an offer of the heart... And your good lady gave her word. I always honored you, the same as a father... I’ve cut your hair for free, always... You’ve always had a favor from me, and when my papa died, you took the divan and ten rubles in money and never gave them back. Do you remember?"
– Я намерение имел... – говорит он. – Это невозможно, Эраст Иваныч! Я... я влюблен и предложение сердца делал... И тетенька обещали. Я всегда уважал вас, всё равно как родителя... стригу вас всегда задаром... Всегда вы от меня одолжение имели и, когда мой папаша скончался, вы взяли диван и десять рублей денег и назад мне не вернули. Помните?
"How could I not remember! I remember. Only what sort of a bridegroom are you, Makar? Are you a bridegroom, really? No money, no standing, a trifling trade..."
– Как не помнить! Помню. Только какой же ты жених, Макар? Нешто ты жених? Ни денег, ни звания, ремесло пустяшное...
"And is Sheykin rich?"
– А Шейкин богатый?
"Sheykin is in the cooperative. He’s got fifteen hundred lodged as security. So there it is, brother... Talk or don’t talk, the thing’s done. There’s no turning it back, Makarushka. Go find yourself another bride... The world’s not narrowed down to one. Well, get cutting! What are you standing there for?"
– Шейкин в артельщиках. У него в залоге лежит полторы тысячи. Так-то, брат... Толкуй не толкуй, а дело уж сделано. Назад не воротишь, Макарушка. Другую себе ищи невесту... Свет не клином сошелся. Ну, стриги! Что же стоишь?
Makar Kuzmich is silent and stands motionless, then takes a handkerchief from his pocket and begins to weep.
Макар Кузьмич молчит и стоит недвижим, потом достает из кармана платочек и начинает плакать.
"Now, now!" Erast Ivanych comforts him. "Enough of that! Look at him, bawling like a woman! Finish my head first, and then you can cry. Take up the scissors!"
– Ну, чего! – утешает его Эраст Иваныч. – Брось! Эка, ревет, словно баба! Ты оканчивай мою голову, да тогда и плачь. Бери ножницы!
Makar Kuzmich takes the scissors, looks at them blankly for a moment, and drops them on the table. His hands are shaking.
Макар Кузьмич берет ножницы, минуту глядит на них бессмысленно и роняет на стол. Руки у него трясутся.
"I can’t!" he says. "I can’t do it now, I’ve no strength left! I am an unhappy man! And she is unhappy too! We loved one another, we made promises, and unkind people have parted us without any pity at all. Go away, Erast Ivanych! I cannot bear the sight of you."
– Не могу! – говорит он. – Не могу сейчас, силы моей нет! Несчастный я человек! И она несчастная! Любили мы друг друга, обещались, и разлучили нас люди недобрые без всякой жалости. Уходите, Эраст Иваныч! Не могу я вас видеть.
"Well, I’ll come tomorrow then, Makarushka. You’ll finish me off tomorrow."
– Так я завтра приду, Макарушка. Завтра дострижешь.
"Very well."
– Ладно.
"Calm yourself, and I’ll come to you tomorrow, early in the morning."
– Поуспокойся, а я к тебе завтра, пораньше утром.
Half of Erast Ivanych’s head is shorn bare, and he looks like a convict. It is awkward to go about with a head like that, but there is nothing to be done. He wraps his head and neck in the shawl and leaves the barbershop. Left alone, Makar Kuzmich sits down and goes on weeping quietly.
У Эраста Иваныча половина головы выстрижена догола, и он похож на каторжника. Неловко оставаться с такой головой, но делать нечего. Он окутывает голову и шею шалью и выходит из цирульни. Оставшись один, Макар Кузьмич садится и продолжает плакать потихоньку.
The next day, early in the morning, Erast Ivanych comes again.
На другой день рано утром опять приходит Эраст Иваныч.
"What would you like, sir?" Makar Kuzmich asks him coldly.
– Вам что угодно-с? – спрашивает его холодно Макар Кузьмич.
"Finish me off, Makarushka. Half my head’s still left."
– Достриги, Макарушка. Полголовы еще осталось.
"Kindly pay first, sir. I don’t cut hair for free."
– Пожалуйте деньги вперед. Задаром не стригу-с.
Erast Ivanych, without a word, leaves, and to this day one half of his head still has long hair, and the other — short. He counts a paid haircut a luxury, and waits for the hair to grow back on its own on the shorn side. And so he went about even at the wedding.
Эраст Иваныч, не говоря ни слова, уходит, и до сих пор еще у него на одной половине головы волосы длинные, а на другой – короткие. Стрижку за деньги он считает роскошью и ждет, когда на остриженной половине волосы сами вырастут. Так и на свадьбе гулял.