THE WITCH

ВЕДЬМА

It was drawing on toward night. The sexton Savely Gykin lay in his church watch-house on his enormous bed, not asleep, though he always made a habit of falling asleep at the same time as the hens. From one edge of the greasy quilt, sewn together out of patches of colored chintz, his stiff red hair peeped out; from beneath the other edge stuck his big, long-unwashed feet. He was listening... His watch-house was set into the churchyard wall, and its one window looked out onto the open field. And in the field there was a very war going on. It was hard to make out who was doing whom to death, or for whose destruction nature had brewed up such a mess, but to judge by the ceaseless, sinister roar, it was going very badly for someone. Some triumphant force was chasing someone across the field, raging through the wood and over the church roof, drumming its fists spitefully against the window, hurling and tearing, while something vanquished howled and wept... A plaintive weeping was heard now beyond the window, now above the roof, now inside the stove. In it sounded not a cry for help but anguish, an awareness that it was already too late, that there was no salvation. The snowdrifts were coated with a thin crust of ice; on them and on the trees tears trembled, and along the roads and paths there spread a dark ooze of mud and melting snow. In a word, on the earth there was a thaw, but the sky, through the dark night, saw nothing of this and, with all its strength, kept flinging down flakes of fresh snow onto the melting ground. And the wind roamed about like a drunkard... It would not let the snow settle on the ground and whirled it about in the darkness however it pleased.

Время шло к ночи. Дьячок Савелий Гыкин лежал у себя в церковной сторожке на громадной постели и не спал, хотя всегда имел обыкновение засыпать в одно время с курами. Из одного края засаленного, сшитого из разноцветных ситцевых лоскутьев одеяла глядели его рыжие, жесткие волосы, из-под другого торчали большие, давно не мытые ноги. Он слушал... Его сторожка врезывалась в ограду, и единственное окно ее выходило в поле. А в поле была сущая война. Трудно было понять, кто кого сживал со света и ради чьей погибели заварилась в природе каша, по, судя по неумолкаемому, зловещему гулу, кому-то приходилось очень круто. Какая-то победительная сила гонялась за кем-то по полю, бушевала в лесу и на церковной крыше, злобно стучала кулаками по окну, метала и рвала, а что-то побежденное выло и плакало... Жалобный плач слышался то за окном, то над крышей, то в печке. В нем звучал не призыв на помощь, а тоска, сознание, что уже поздно, нет спасения. Снежные сугробы подернулись тонкой льдяной корой; на них и на деревьях дрожали слезы, по дорогам и тропинкам разливалась темная жижица из грязи и таявшего снега. Одним словом, на земле была оттепель, но небо, сквозь темную ночь, не видело этого и что есть силы сыпало на таявшую землю хлопья нового снега. А ветер гулял, как пьяный... Он не давал этому снегу ложиться на землю и кружил его в потемках как хотел.

Gykin listened to this music and frowned. The fact was, he knew, or at least suspected, what all this commotion outside the window was tending toward, and whose doing it was.

Гыкин прислушивался к этой музыке и хмурился. Дело в том, что он знал, или, по крайней мере, догадывался, к чему клонилась вся эта возня за окном и чьих рук было это дело.

"I kno-ow!" he muttered, shaking a finger at someone under the quilt. "I know everything!"

– Я зна-аю! – бормотал он, грозя кому-то под одеялом пальцем. – Я всё знаю!

By the window, on a stool, sat the sexton’s wife, Raisa Nilovna. A little tin lamp, standing on another stool, as though timid and mistrustful of its own strength, poured a thin, flickering light over her broad shoulders, the handsome, appetizing curves of her body, and her thick braid, which touched the ground. The sexton’s wife was sewing sacks out of coarse burlap. Her hands moved quickly, but her whole body, the expression of her eyes, her eyebrows, her full lips, her white neck, lay motionless, sunk in monotonous, mechanical work, and seemed asleep. Only now and then she raised her head, to let her tired neck rest, and glanced briefly at the window, beyond which the blizzard was raging, and bent over her burlap once more. Neither desire, nor sorrow, nor joy – nothing showed on her handsome face with its turned-up nose and dimpled cheeks. Just as nothing shows in a handsome fountain when it is not playing.

У окна, на табурете сидела дьячиха Раиса Ниловна. Жестяная лампочка, стоявшая на другом табурете, словно робея и не веря в свои силы, лила жиденький, мелькающий свет на ее широкие плечи, красивые, аппетитные рельефы тела, на толстую косу, которая касалась земли. Дьячиха шила из грубого рядна мешки. Руки ее быстро двигались, всё же тело, выражение глаз, брови, жирные губы, белая шея замерли, погруженные в однообразную, механическую работу и, казалось, спали. Изредка только она поднимала голову, чтобы дать отдохнуть своей утомившейся шее, взглядывала мельком на окно, за которым бушевала метель, и опять сгибалась над рядном. Ни желаний, ни грусти, ни радости – ничего не выражало ее красивое лицо с вздернутым носом и ямками на щеках. Так ничего не выражает красивый фонтан, когда он не бьет.

But now she finished one sack, tossed it aside, and, stretching herself luxuriously, fixed her dull, motionless gaze on the window... On the panes tears swam and short-lived snowflakes turned white. A snowflake would fall on the glass, glance at the sexton’s wife, and melt away...

Но вот она кончила один мешок, бросила его в сторону и, сладко потянувшись, остановила свой тусклый, неподвижный взгляд на окне... На стеклах плавали слезы и белели недолговечные снежинки. Снежинка упадет на стекло, взглянет на дьячиху и растает...

"Go on, lie down!" the sexton growled.

– Поди ложись! – проворчал дьячок.

The sexton’s wife said nothing. But suddenly her eyelashes stirred and attention flashed in her eyes. Savely, who had been watching the expression on her face from under the quilt the whole time, stuck out his head and asked:

Дьячиха молчала. Но вдруг ресницы ее шевельнулись и в глазах блеснуло внимание. Савелий, всё время наблюдавший из-под одеяла выражение ее лица, высунул голову и спросил:

"What is it?"

– Что?

"Nothing... Seems like someone’s driving..." the sexton’s wife answered quietly.

– Ничего... Кажись, кто-то едет... – тихо ответила дьячиха.

The sexton threw off the quilt with his hands and feet, knelt up in bed, and stared dully at his wife. The timid light of the lamp lit up his hairy, pockmarked face and slid over his tousled, wiry hair.

Дьячок сбросил с себя руками и ногами одеяло, стал в постели на колени и тупо поглядел на жену. Робкий свет лампочки осветил его волосатое, рябое лицо и скользнул по всклоченной, жесткой голове.

"You hear it?" his wife asked.

– Слышишь? – спросила жена.

Through the monotonous howl of the blizzard he made out a faint, thin, ringing moan, hardly catchable by the ear, like the whine of a mosquito when it wants to land on your cheek and is annoyed at being disturbed.

Сквозь однообразный вой метели расслышал он едва уловимый слухом, тонкий, звенящий стон, похожий на зуденье комара, когда он хочет сесть на щеку и сердится, что ему мешают.

"That’s the mail..." Savely grumbled, sitting back on his heels.

– Это почта... – проворчал Савелий, садясь на пятки.

Three versts from the church ran the post road. When the wind blew from the highway toward the church, the inhabitants of the watch-house could hear the bells.

В трех верстах от церкви лежал почтовый тракт. Во время ветра, когда дуло с большой дороги на церковь, обитателям сторожки слышались звонки.

"Lord, why on earth would anyone want to go driving in such weather!" sighed the sexton’s wife.

– Господи, приходит же охота ездить в такую погоду! – вздохнула дьячиха.

"It’s government business. Like it or not, you go..."

– Дело казенное. Хочешь – не хочешь, поезжай...

The moan hung in the air a while and died away.

Стон подержался в воздухе и замер.

"Drove past!" said Savely, lying back down.

– Проехала! – сказал Савелий, ложась.

But before he had managed to cover himself with the quilt, a clear sound of a bell reached his ear. The sexton glanced anxiously at his wife, sprang from the bed, and, rolling from side to side, paced along by the stove. The bell rang out a little and again died away, as though cut off.

Но не успел он укрыться одеялом, как до его слуха донесся явственный звук колокольчика. Дьячок тревожно взглянул на жену, спрыгнул с постели и, переваливаясь с боку на бок, заходил вдоль печки. Колокольчик прозвучал немного и опять замер, словно оборвался.

"Can’t hear it now..." the sexton muttered, stopping and narrowing his eyes at his wife.

– Не слыхать... – пробормотал дьячок, останавливаясь и щуря на жену глаза.

But at that very moment the wind knocked against the window and carried in a thin, ringing moan... Savely turned pale, grunted, and again went padding barefoot over the floor.

Но в это самое время ветер стукнул по окну и донес тонкий, звенящий стон... Савелий побледнел, крякнул и опять зашлепал по полу босыми ногами.

"It’s leading the mail in circles!" he wheezed, glancing spitefully at his wife. "You hear that? Leading the mail in circles!.. I... I know! As if I don’t... don’t understand!" he began muttering. "I know everything, curse you!"

– Почту кружит! – прохрипел он, злобно косясь на жену. – Слышишь ты? Почту кружит!.. Я... я знаю! Нешто я не... не понимаю! – забормотал он. – Я всё знаю, чтоб ты пропала!

"What do you know?" the sexton’s wife asked quietly, not taking her eyes off the window.

– Что ты знаешь? – тихо спросила дьячиха, не отрывая глаз от окна.

"I know that this is all your doing, she-devil! Your doing, curse you! This blizzard, and leading the mail in circles... it’s all your work! Yours!"

– А то знаю, что всё это твои дела, чертиха! Твои дела, чтоб ты пропала! И метель эта, и почту кружит... всё это ты наделала! Ты!

"You’re raving, you fool..." the sexton’s wife remarked calmly.

– Бесишься, глупый... – покойно заметила дьячиха.

"I’ve noticed this about you a long time now! The very first day after we married, I noticed you had witch’s blood in you!"

– Я за тобой давно уж это замечаю! Как поженился, в первый же день приметил, что в тебе сучья кровь!

"Pah!" Raisa said, astonished, shrugging her shoulders and crossing herself. "Cross yourself, you fool!"

– Тьфу! – удивилась Раиса, пожимая плечами и крестясь. – Да ты перекрестись, дурень!

"A witch is a witch," Savely went on in a muffled, tearful voice, hastily blowing his nose into the hem of his shirt. "Even though you’re my wife, even though you’re of the clerical estate, I’ll say to your face and before God what you really are... How could it be otherwise? Lord protect and have mercy! Last year, on the feast of the prophet Daniel and the three youths, there was a blizzard – and what happened? A master craftsman drove in to warm himself. Then, on the feast of Alexis, Man of God, the river broke up, and it brought us a constable... All night the wretch sat here chatting with you, and when he came out in the morning, and I looked at him, there were circles under his eyes and his cheeks were sunken hollow! Eh? On St. Elijah’s fast there were two thunderstorms, and both times a hunter came to spend the night. I saw it all, curse him! I saw it all! Oh, you turned redder than a crab! Aha!"

– Ведьма и есть ведьма, – продолжал Савелий глухим, плачущим голосом, торопливо сморкаясь в подол рубахи. – Хоть ты и жена мне, хоть и духовного звания, но я о тебе и на духу так скажу, какая ты есть... Да как же? Заступи, господи, и помилуй! В прошлом годе под пророка Даниила и трех отроков была метель и – что же? мастер греться заехал. Потом на Алексея, божьего человека, реку взломало, и урядника принесло... Всю ночь тут с тобой, проклятый, калякал, а как наутро вышел, да как взглянул я на него, так у него под глазами круги и все щеки втянуло! А? В Спасовку два раза гроза была, и в оба разы охотник ночевать приходил. Я всё видел, чтоб ему пропасть! Всё! О, красней рака стала! Ага!

"You didn’t see anything..."

– Ничего ты не видел...

"Oh yes! And this winter, before Christmas, on the feast of the ten martyrs of Crete, when the blizzard blew day and night... remember? – the marshal’s clerk lost his way and landed here, the dog... And what did you find to fancy in him! Pah, over a clerk! As if it was worth stirring up God’s own weather over him! A little devil, a sniveler, you could hardly see him from the ground, his whole face covered in pimples and his neck all crooked... If he’d at least been handsome, but no – pah! – a very Satan!"

– Ну да! А этой зимой перед Рождеством на десять мучеников в Крите, когда метель день и ночь стояла... помнишь? – писарь предводителя сбился с дороги и сюда, собака, попал... И на что польстилась! Тьфу, на писаря! Стоило из-за него божью погоду мутить! Чертяка, сморкун, из земли не видно, вся морда в угрях и шея кривая... Добро бы, красивый был, а то – тьфу! – сатана!

The sexton caught his breath, wiped his lips, and listened. The bell could not be heard, but the wind tore over the roof, and out of the darkness beyond the window came another jingling.

Дьячок перевел дух, утер губы и прислушался. Колокольчика не было слышно, но рванул над крышей ветер и в потемках за окном опять зазвякало.

"And there it is again!" Savely went on. "It’s not for nothing it’s leading the mail in circles! Spit in my eyes if the mail isn’t looking for you! Oh, the devil knows his business, a fine helper he is! He’ll lead it round and round, and bring it here in the end. I kno-ow! I se-ee! You can’t hide it, you devil’s chatterbox, you idolatrous lust! The moment the blizzard began, I knew straight off what you were thinking."

– И теперь тоже! – продолжал Савелий. – Недаром это почту кружит! Наплюй мне в глаза, ежели почта не тебя ищет! О, бес знает свое дело, хороший помощник! Покружит, покружит и сюда доведет. Зна-аю! Ви-ижу! Не скроешь, бесова балаболка, похоть идольская! Как метель началась, я сразу понял твои мысли.

"What a fool you are!" the sexton’s wife smirked. "So according to your foolish head, I’m the one who makes the bad weather?"

– Вот дурень! – усмехнулась дьячиха. – Что ж, по твоему, по дурацкому уму, я ненастье делаю?

"Hm... Go on and smirk! You or not you, but this I’ve noticed: the moment your blood starts playing up in you, then comes the foul weather, and the moment there’s foul weather, some madman or other gets carried here. It happens every single time! So it must be you!"

– Гм... Усмехайся! Ты или не ты, а только я замечаю: как в тебе кровь начинает играть, так и непогода, а как только непогода, так и несет сюда какого ни на есть безумца. Каждый раз так приходится! Стало быть, ты!

The sexton, for greater conviction, pressed a finger to his forehead, closed his left eye, and pronounced in a sing-song voice:

Дьячок для большей убедительности приложил палец ко лбу, закрыл левый глаз и проговорил певучим голосом:

"Oh, madness! Oh, Judas-like wickedness! If you were truly a human being and not a witch, you’d think it over in that head of yours: what if it wasn’t the craftsman, or the hunter, or the clerk at all, but a devil in their shape! Eh? You ought to think about that!"

– О, безумие! О, иудино окаянство! Коли ты в самом деле человек есть, а не ведьма, то подумала бы в голове своей: а что, если то были не мастер, не охотник, не писарь, а бес в их образе! А? Ты бы подумала!

"You really are stupid, Savely!" sighed the sexton’s wife, looking at her husband with pity. "When Papa was alive and living here, all sorts of people used to come to him to be cured of the shaking sickness – from the village, from the hamlets, from the Armenian farmsteads. Practically every day someone came, and no one ever called them devils. But if someone comes to us once a year in bad weather to warm himself, then you, you fool, act as if it’s some wonder, and start thinking all sorts of things at once."

– Да и глупый же ты, Савелий! – вздохнула дьячиха, с жалостью глядя на мужа. – Когда папенька живы были и тут жили, то много разного народа ходило к ним от трясучки лечиться: и из деревни, и из выселков, и из армянских хуторов. Почитай, каждый день ходили, и никто их бесами не обзывал. А к нам ежели кто раз в год в ненастье заедет погреться, так уж тебе, глупому, и диво, сейчас у тебя и мысли разные.

His wife’s logic touched Savely. He planted his bare feet apart, bent his head, and fell to thinking. He was not yet firmly convinced of his own suspicions, and his wife’s sincere, indifferent tone had quite thrown him off, but nonetheless, after thinking a little, he shook his head and said:

Логика жены тронула Савелия. Он расставил босые ноги, нагнул голову и задумался. Он не был зще крепко убежден в своих догадках, а искренний, равнодушный тон дьячихи совсем сбил его с толку, но, тем не менее, подумав немного, он мотнул головой и сказал:

"It’s not that it’s old folk or clumsy sorts, but always young ones asking to spend the night... Why is that, I ask you? And if only they’d just warm themselves, but no, they go and please the devil instead. No, there’s no creature on this earth craftier than a woman! Real sense in you – God forbid, less than in a starling, but devilish cunning – oh-ho-ho! – Heavenly Mother, save us! There, the mail’s ringing! The blizzard had only just begun, and already I knew all your thoughts! Bewitched him, you spider!"

– Не то чтобы старики или косолапые какие, а всё молодые ночевать просятся... Почему такое? И пущай бы только грелись, а то ведь чёрта тешат. Нет, баба, хитрей вашего бабьего, рода на этом свете и твари нет! Настоящего ума в вас – ни боже мой, меньше, чем у скворца, зато хитрости бесовской – у-у-у! – спаси, царица небесная! Вон, звонит почта! Метель еще только начиналась, а уж я все твои мысли знал! Наведьмачила, паучиха!

"Oh, why won’t you leave me be, you fiend?" the sexton’s wife lost her patience. "Why won’t you leave me be, you pitch-tar?"

– Да что ты пристал ко мне, окаянный? – вышла из терпения дьячиха. – Что ты пристал ко мне, смола?

"I won’t leave you be, because if tonight, God forbid, something should happen... you listen to me!.. if something happens, then tomorrow, first thing at dawn, I’ll go to Dyadkovo to Father Nikodim and explain everything. So-and-so, I’ll say, Father Nikodim, forgive me for my bluntness, but she’s a witch. Why? Hm... you want to know why? If you please... So-and-so and so-and-so. And woe to you, woman! Not only at the dreadful judgment, but in this earthly life too you’ll be punished! It’s not for nothing there are prayers written in the prayer book against the likes of you!"

– А то пристал, что ежели нынче ночью, не дай бог, случится что... ты слушай!., ежели случится что, то завтра же чуть свет пойду в Дядьково к отцу Никодиму и всё объясню. Так и так, скажу, отец Никодим, извините великодушно, но она ведьма. Почему? Гм... желаете знать почему? Извольте... Так и так. И горе тебе, баба! Не токмо на страшном судилище, но и в земной жизни наказана будешь! Недаром насчет вашего брата в требнике молитвы написаны!

Suddenly a knock sounded at the window, so loud and extraordinary that Savely turned pale and crouched down in fright. The sexton’s wife jumped up and turned pale too.

Вдруг в окне раздался стук, такой громкий и необычайный, что Савелий побледнел и присел от испуга. Дьячиха вскочила и тоже побледнела.

"For God’s sake, let us in to warm up!" came a trembling, deep bass voice. "Is anyone here? Do us a kindness! We’ve lost our way!"

– Ради бога, пустите погреться! – послышался дрожащий густой бас. – Кто тут есть? Сделайте милость! С дороги сбились!

"And who are you?" the sexton’s wife asked, afraid to look at the window.

– А кто вы? – спросила дьячиха, боясь взглянуть на окно.

"The mail!" answered another voice.

– Почта! – ответил другой голос.

"So she really was working her witchcraft!" Savely threw up his hand. "So it is! I was right... Well, now you’ll see!"

– Недаром дьяволила! – махнул рукой Савелий. – Так и есть! Моя правда... Ну, гляди же ты мне!

The sexton jumped up twice in front of the bed, flopped down onto the featherbed and, snorting angrily, turned to face the wall. Soon a draft of cold air blew against his back. The door creaked, and on the threshold there appeared a tall human figure, plastered from head to foot in snow. Behind it flashed another, just as white...

Дьячок подпрыгнул два раза перед постелью, повалился на перину и, сердито сопя, повернулся лицом к стене. Скоро в его спину пахнуло холодом. Дверь скрипнула, и на пороге показалась высокая человеческая фигура, с головы до ног облепленная снегом. За нею мелькнула другая, такая же белая...

"Shall we bring the bundles in too?" asked the second in a hoarse bass.

– И тюки вносить? – спросила вторая хриплым басом.

"Where else would we leave them!"

– Не там же их оставлять!

Having said this, the first began untying his hood, and, without waiting for it to come undone, tore it off his head along with his cap and flung it spitefully toward the stove. Then, pulling off his coat, he threw that in the same direction and, without a greeting, began pacing about the watch-house.

Сказавши это, первый начал развязывать себе башлык и, не дожидаясь, когда он развяжется, сорвал его с головы вместе с фуражкой и со злобой швырнул к печке. Затем, стащив с себя пальто, он бросил его туда же и, не здороваясь, зашагал по сторожке.

This was a young, fair-haired postman in a worn-out uniform frock coat and dirty red boots. Having warmed himself with pacing, he sat down at the table, stretched his dirty feet out toward the sacks, and propped his head on his fist. His pale, blotchy-red face still bore the marks of pain and fright just endured. Twisted by spite, with fresh traces of recent physical and moral suffering, with melting snow on his eyebrows, mustache, and round little beard, it was handsome.

Это был молодой белокурый почтальон в истасканном форменном сюртучишке и в рыжих грязных сапогах. Согревши себя ходьбой, он сел за стол, протянул грязные ноги к мешкам и подпер кулаком голову. Его бледное, с красными пятнами лицо носило еще следы только что пережитых боли и страха. Искривленное злобой, со свежими следами недавних физических и нравственных страданий, с тающим снегом на бровях, усах и круглой бородке, оно было красиво.

"A dog’s life!" the postman grumbled, running his eyes over the walls as though not believing he was really in the warmth. "We very nearly perished! If it hadn’t been for your fire, I don’t know what would have become of us... And the plague only knows when this will ever end! There’s no end at all to this dog’s life! Where have we landed, anyway?" he asked, lowering his voice and lifting his eyes to the sexton’s wife.

– Собачья жизнь! – проворчал почтальон, водя глазами по стенам и словно не веря, что он в тепле. – Чуть не пропали! Коли б не ваш огонь, так не знаю, что бы и было... И чума его знает, когда всё это кончится! Конца краю нет этой собачьей жизни! Куда мы заехали? – спросил он, понизив голос и вскидывая глазами на дьячиху.

"At Gulyaevsky Hill, on General Kalinovsky’s estate," the sexton’s wife answered, giving a start and blushing.

– На Гуляевский бугор, в имение генерала Калиновского, – ответила дьячиха, встрепенувшись и краснея.

"You hear that, Stepan?" the postman turned to the driver, who was stuck in the doorway with a large leather bundle on his back. "We’ve landed at Gulyaevsky Hill!"

– Слышь, Степан? – повернулся почтальон к ямщику, застрявшему в дверях с большим кожаным тюком на спине. – Мы на Гуляевский бугор попали!

"Yes... a long way off!"

– Да... далече!

Uttering this single word in the form of a hoarse, broken sigh, the driver went out and, a little later, brought in another, smaller bundle, then went out once more and this time brought in the postman’s saber on its wide strap, similar in shape to that long, flat sword with which Judith is depicted, in cheap popular prints, standing over the couch of Holofernes. Having stacked the bundles along the wall, he went out into the entryway, sat down there, and lit his pipe.

Произнеся это слово в форме хриплого, прерывистого вздоха, ямщик вышел и, немного погодя, внес другой тюк, поменьше, затем еще раз вышел и на этот раз внес почтальонную саблю на широком ремне, похожую фасоном на тот длинный плоский меч, с каким рисуется на лубочных картинках Юдифь у ложа Олоферна. Сложив тюки вдоль стены, он вышел в сени, сел там и закурил трубку.

"Perhaps you’d like some tea after the road?" the sexton’s wife asked.

– Может, с дороги чаю покушаете? – спросила дьячиха.

"Time for tea-drinking, indeed!" the postman frowned. "We need to warm up quickly and be on our way, or we’ll be late for the mail train. We’ll sit ten minutes and go. Only you, do us the kindness, show us the road..."

– Куда тут чаи распивать! – нахмурился почтальон. – Надо вот скорее греться да ехать, а то к почтовому поезду опоздаем. Минут десять посидим и поедем. Только вы, сделайте милость, дорогу нам покажите...

"God has punished us with weather!" the sexton’s wife sighed.

– Наказал бог погодой! – вздохнула дьячиха.

"M-yes... And who might you be, yourselves?"

– М-да... Вы же сами кто тут будете?

"Us? Local folk, attached to the church... We’re of the clerical estate... There’s my husband lying there! Savely, get up and greet the guest! There used to be a parish here, but about a year and a half ago it was abolished. Of course, while the gentry were living here, there were people too, and it was worth keeping up a parish, but now, without the gentry, judge for yourself how the clergy is supposed to live, when the nearest village is Markovka, and even that’s five versts off! Now Savely’s without a post and... serves as a kind of watchman instead. He’s been charged with looking after the church..."

– Мы? Тутошние, при церкви... Мы из духовного звания... Вон мой муж лежит! Савелий, встань же, иди поздоровайся! Тут прежде приход был, а года полтора назад его упразднили. Оно, конечно, когда господа тут жили, то и люди были, стоило приход держать, а теперь без господ, сами судите, чем духовенству жить, ежели самая близкая деревня здесь Марковка, да и та за пять верст! Теперь Савелий заштатный и... заместо сторожа. Ему споручено за церквой глядеть...

And the postman soon learned that if Savely were to go to the general’s widow and beg a letter of recommendation from her to the bishop, he’d be given a good post; but he doesn’t go to the general’s widow because he’s lazy and afraid of people.

И почтальон тут же узнал, что если бы Савелий поехал к генеральше и выпросил у нее записку к преосвященному, то ему дали бы хорошее место; не идет же он к генеральше потому, что ленив и боится людей.

"All the same, we’re of the clerical estate..." the sexton’s wife added.

– Все-таки мы духовного звания... – добавила дьячиха.

"And what do you live on?" the postman asked.

– Чем же вы живете? – спросил почтальон.

"There’s hay-mowing and vegetable plots attached to the church. Only we get very little from it..." the sexton’s wife sighed. "Father Nikodim over at Dyadkovo, greedy eyes that he has, serves here on summer and winter St. Nicholas’s day and takes almost everything for himself for it. There’s no one to stand up for us!"

– При церкви есть сенокос и огороды. Только нам от этого мало приходится... – вздохнула дьячиха. – Дядькинский отец Никодим, завидущие глаза, служит тут на Николу летнего да на Николу зимнего и за это почти всё себе берет. Заступиться некому!

"That’s a lie!" wheezed Savely. "Father Nikodim is a holy soul, a light of the Church, and if he takes anything, it’s according to the rule!"

– Врешь! – прохрипел Савелий. – Отец Никодим святая душа, светильник церкви, а ежели берет, то по уставу!

"My, but he’s a bad-tempered one, isn’t he!" the postman smiled. "And how long have you been married?"

– Какой он у тебя сердитый! – усмехнулся почтальон. – А давно ты замужем?

"It’ll be the fourth year come Forgiveness Sunday. My papa used to be the sexton here before, and then, when it came time for him to die, so that the post should stay with me, he went to the consistory and asked that some unmarried sexton be sent to be my bridegroom. So I married."

– С прощеного воскресенья четвертый год пошел. Тут прежде в дьячках мой папенька были, а потом, как пришло им время помирать, они, чтоб место за мной осталось, поехали в консисторию и попросили, чтоб мне какого-нибудь неженатого дьячка в женихи прислали. Я и вышла.

"Ah, so you killed two flies with one swat!" said the postman, looking at Savely’s back. "Got yourself a post, and got yourself a wife."

– Ага, стало быть, ты одной хлопушкой двух мух убил! – сказал почтальон, глядя на спину Савелия. – И место получил, и жену взял.

Savely impatiently jerked his leg and pressed himself closer to the wall. The postman got up from the table, stretched, and sat down on a mail bundle. After a little thought, he kneaded the bundles with his hands, moved his saber to another spot, and stretched himself out, letting one leg hang off the edge onto the floor.

Савелий нетерпеливо дрыгнул ногой и ближе придвинулся к стенке. Почтальон вышел из-за стола, потянулся и сел на почтовый тюк. Немного подумав, он помял руками тюки, переложил саблю на другое место и растянулся, свесив на пол одну ногу.

"A dog’s life..." he muttered, putting his hands behind his head and closing his eyes. "I wouldn’t wish such a life on the wickedest Tatar."

– Собачья жизнь... – пробормотал он, кладя руки под голову и закрывая глаза. – И лихому татарину такой жизни не пожелаю.

Soon silence fell. All that could be heard was Savely’s breathing and, from the postman, now fallen asleep, breathing evenly and slowly, at every exhale a thick, drawn-out "khhh..." Now and then some little wheel would creak in his throat, and his twitching leg would rustle against the bundle.

Скоро наступила тишина. Слышно было только, как сопел Савелий да как уснувший почтальон, мерно и медленно дыша, при всяком выдыхании испускал густое, протяжное "к-х-х-х...". Изредка в его горле поскрипывало какое-то колесико да шуршала по тюку вздрагивавшая нога.

Savely stirred under the quilt and slowly looked round. The sexton’s wife was sitting on the stool, and, pressing her cheeks between her palms, was gazing into the postman’s face. Her look was fixed, like that of a person astonished, frightened.

Савелий заворочался под одеялом и медленно оглянулся. Дьячиха сидела на табурете и, сдавив щеки ладонями, глядела в лицо почтальона. Взгляд ее был неподвижный, как у удивленного, испуганного человека.

"Well, what are you gawking at?" Savely whispered angrily.

– Ну, чего воззрилась? – сердито прошептал Савелий.

"What’s it to you? Lie down!" the sexton’s wife answered, not tearing her eyes from the fair-haired head.

– А тебе что? Лежи! – ответила дьячиха, не отрывая глаз от белокурой головы.

Savely angrily let out all the air from his chest and turned sharply to the wall. About three minutes later he stirred restlessly again, knelt up in bed, and, bracing his hands on the pillow, squinted at his wife. She still had not moved and was gazing at the guest. Her cheeks had gone pale and her look burned with some strange fire. The sexton grunted, crawled off the bed on his belly, and, going up to the postman, covered his face with a handkerchief.

Савелий сердито выдохнул из груди весь воздух и резко повернулся к стене. Минуты через три он опять беспокойно заворочался, стал в постели на колени и, упершись руками о подушку, покосился на жену. Та всё еще не двигалась и глядела на гостя. Щеки ее побледнели и взгляд загорелся каким-то странным огнем. Дьячок крякнул, сполз на животе с постели и, подойдя к почтальону, прикрыл его лицо платком.

"What are you doing that for?" the sexton’s wife asked.

– Зачем ты это? – спросила дьячиха.

"So the light won’t strike him in the eyes."

– Чтоб огонь ему в глаза не бил.

"Then put the light out altogether!"

– А ты огонь совсем потуши!

Savely gave his wife a mistrustful look, reached his lips toward the little lamp, but then caught himself and flung up his hands.

Савелий недоверчиво поглядел на жену, потянулся губами к лампочке, но тотчас же спохватился и всплеснул руками.

"Well, isn’t that devilish cunning!" he exclaimed. "Eh? Is there any creature more cunning than a woman’s kind?"

– Ну, не хитрость ли бесовская? – воскликнул он. – А? Ну, есть ли какая тварь хитрее бабьего роду?

"Ah, you long-skirted Satan!" the sexton’s wife hissed, wrinkling her face in vexation. "Just you wait!"

– А, сатана длиннополая! – прошипела дьячиха, поморщившись от досады. – Погоди же!

And, settling herself more comfortably, she stared at the postman once more.

И, поудобнее усевшись, она опять уставилась на почтальона.

It made no difference that his face was covered. It was not so much his face that occupied her, as his whole form, the newness of this man. His chest was broad, powerful, his hands handsome and slender, and his lean, muscular legs were far handsomer and more manly than Savely’s two crooked stumps. There was no comparison to be made at all.

Ничего, что лицо было закрыто. Ее не столько занимало лицо, как общий вид, новизна этого человека. Грудь у него была широкая, могучая, руки красивые, тонкие, а мускулистые, стройные ноги были гораздо красивее и мужественнее, чем две "кулдышки" Савелия. Даже сравнивать было невозможно.

"Even though I’m a long-skirted unclean spirit," Savely pronounced, having stood a while, "still they’ve no business sleeping here... Yes... Theirs is government business, and we’ll be the ones answering for it, why we kept them here. If you’re carrying the mail, then carry it, and no sleeping about it... Hey, you!" Savely shouted into the entryway. "You, driver... what’s your name? Am I to see you off, then? Get up, there’s no sleeping with the mail!"

– Хоть я и длиннополый нечистый дух, – проговорил, немного постояв, Савелий, – а тут им нечего спать... Да... Дело у них казенное, мы же отвечать будем, зачем их тут держали. Коли везешь почту, так вези, а спать нечего... Эй, ты! – крикнул Савелий в сени. – Ты, ямщик... как тебя? Проводить вас, что ли? Вставай, нечего с почтой спать!

And Savely, thoroughly worked up now, sprang over to the postman and tugged him by the sleeve.

И расходившийся Савелий подскочил к почтальону и дернул его за рукав.

"Hey, your honor! If we’re going, let’s go, and if we’re not going, then don’t... Sleeping’s not right."

– Эй, ваше благородие! Ехать, так ехать, а коли не ехать, так и не тово... Спать не годится.

The postman jumped up, sat, ran a dazed glance around the watch-house, and lay down again.

Почтальон вскочил, сел, обвел мутным взглядом сторожку и опять лег.

"But when are we going to go, then?" Savely rattled on, tugging at his sleeve. "That’s the whole point of the mail, that it get there in good time, you understand? I’ll see you off."

– А ехать же когда? – забарабанил языком Савелий, дергая его за рукав. – На то ведь она и почта, чтоб во благовремении поспевать, слышишь? Я провожу.

The postman opened his eyes. Warmed and enervated by the sweetness of his first sleep, not yet fully awake, he saw, as if through a fog, the sexton’s wife’s white neck and her fixed, oily gaze, closed his eyes again, and smiled, as though it were all a dream.

Почтальон открыл глаза. Согретый и изнеможенный сладким первым сном, еще не совсем проснувшийся, он увидел, как в тумане, белую шею и неподвижный, масленый взгляд дьячихи, закрыл глаза и улыбнулся, точно ему всё это снилось.

"Now, why go out in such weather!" he heard a soft woman’s voice. "You might as well sleep and sleep, and good health to you!"

– Ну, куда в такую погоду ехать! – услышал он мягкий женский голос. – Спали бы себе да спали на доброе здоровье!

"But the mail?" Savely fretted. "Who’s to carry the mail, then? You, perhaps? You?"

– А почта? – встревожился Савелий. – Кто же почту-то повезет? Нешто ты повезешь? Ты?

The postman opened his eyes again, glanced at the moving dimples on the sexton’s wife’s face, remembered where he was, understood Savely. The thought that he had to go driving off into the cold darkness ran from his head through his whole body in a cold shiver, and he shrank.

Почтальон снова открыл глаза, взглянул на двигающиеся ямки на лице дьячихи, вспомнил, где он, понял Савелия. Мысль, что ему предстоит ехать в холодных потемках, побежала из головы по всему телу холодными мурашками, и он поежился.

"Just five more little minutes, and I could sleep..." he yawned. "We’re late as it is..."

– Пять минуток еще бы можно поспать... – зевнул он. – Всё равно опоздали...

"Perhaps we’ll arrive at just the right time!" came a voice from the entryway. "Watch, our luck might have it that the train itself is late."

– А может, как раз вовремя приедем! – послышался голос из сеней. – Гляди, неровен час и сам поезд на наше счастье опоздает.

The postman rose, and, stretching himself sweetly, began putting on his coat.

Почтальон поднялся и, сладко потягиваясь, стал надевать пальто.

Savely, seeing that his guests were preparing to leave, all but neighed with pleasure.

Савелий, видя, что гости собираются уезжать, даже заржал от удовольствия.

"Give us a hand, will you!" the driver shouted to him, lifting a bundle off the floor.

– Помоги, что ль! – крикнул ему ямщик, поднимая с пола тюк.

The sexton dashed over to him and together they hauled the mail freight out into the yard. The postman began untangling the knot in his hood. And the sexton’s wife looked into his eyes, as though she meant to climb right into his soul.

Дьячок подскочил к нему и вместе с ним потащил на двор почтовую клажу. Почтальон стал распутывать узел на башлыке. А дьячиха заглядывала ему в глаза и словно собиралась залезть ему в душу

"You might have some tea..." she said.

– Чаю бы попили... – сказала она.

"I wouldn’t mind... but there they are, ready to go!" he agreed. "We’re late anyway."

– Я бы ничего... да вот они собрались! – соглашался он. – Всё равно опоздали.

"Then stay!" she whispered, lowering her eyes and touching his sleeve.

– А вы останьтесь! – шепнула она, опустив глаза и трогая его за рукав.

The postman finally undid the knot and, in indecision, threw the hood over his elbow. It was warm standing near the sexton’s wife.

Почтальон развязал, наконец, узел и в нерешимости перекинул башлык через локоть. Ему было тепло стоять около дьячихи.

"What a... neck you have..."

– Какая у тебя... шея...

And he touched her neck with two fingers. Seeing that he met no resistance, he stroked her neck, her shoulder with his hand...

И он коснулся двумя пальцами ее шеи. Видя, что ему не сопротивляются, он погладил рукой шею, плечо...

"Well, isn’t that something..."

– Фу, какая...

"You could stay... you could have some tea."

– Остались бы... чаю попили бы.

"Where are you putting that? You, you honey-porridge!" came the driver’s voice from the yard. "Lay it crosswise."

– Куда кладешь? Ты, кутья с патокой! – послышался со двора голос ямщика. – Поперек клади.

"You could stay... hark how the weather howls!"

– Остались бы... Ишь как воет погода!

And the postman, not yet fully awake, not yet having managed to shake off the spell of his young, languorous sleep, was suddenly seized by that desire for whose sake mail bundles, mail trains... everything in the world, gets left behind. Frightened, as though wanting to run or hide, he glanced at the door, seized the sexton’s wife by the waist, and had already bent over the little lamp to put out the light, when boots sounded in the entryway and the driver appeared on the threshold... Over his shoulder Savely’s face peered in. The postman quickly dropped his hands and stood as though lost in thought.

И не совсем еще проснувшимся, не успевшим стряхнуть с себя обаяние молодого томительного сна, почтальоном вдруг овладело желание, ради которого запиваются тюки, почтовые поезда... всё на свете. Испуганно, словно желая бежать или спрятаться, он взглянул на дверь, схватил за талию дьячиху и уж нагнулся над лампочкой, чтобы потушить огонь, как в сенях застучали сапоги и на пороге показался ямщик... Из-за его плеча выглядывал Савелий. Почтальон быстро опустил руки и остановился словно в раздумье.

"Everything’s ready!" said the driver.

– Всё готово! – сказал ямщик.

The postman stood a moment, gave his head a sharp shake, as one who has fully woken, and went out after the driver. The sexton’s wife was left alone.

Почтальон постоял немного, резко мотнул головой, как окончательно проснувшийся, и пошел за ямщиком. Дьячиха осталась одна.

"Well, get in, show us the way!" was heard.

– Что же, садись, показывай дорогу! – услышало она.

One bell rang out lazily, then another, and the ringing sounds went streaming away from the watch-house in a thin, long chain.

Лениво зазвучал один колокольчик, затем другой, и звенящие звуки мелкой, длинной цепочкой понеслись от сторожки.

When they had little by little died away, the sexton’s wife tore herself from where she stood and began pacing nervously from corner to corner. At first she was pale, then she flushed all over. Her face was twisted with hatred, her breath trembled, her eyes flashed with a wild, savage spite, and, striding about as though in a cage, she resembled a tigress being goaded with a red-hot iron. For a moment she stopped and looked at her dwelling. Almost half the room was taken up by the bed, stretching along the whole wall and made up of a dirty feather mattress, gray, hard pillows, a quilt, and various nameless rags. This bed made a shapeless, unlovely lump, almost exactly like the one that always stuck up on Savely’s head whenever he took a fancy to oil his hair. From the bed to the door leading into the cold entryway stretched a dark stove with pots and hanging rags. Everything, not excepting Savely himself, who had just gone out, was filthy beyond belief, greasy, smoke-blackened, so that it was strange to see, in the midst of such surroundings, a woman’s white neck and thin, delicate skin. The sexton’s wife ran up to the bed, stretched out her hands, as if wanting to scatter it, trample it, tear it all to dust, but then, as though frightened at the touch of the filth, she sprang back and began pacing again...

Когда они мало-помалу затихли, дьячиха рванулась с места и, нервно заходила из угла в угол. Сначала она была бледна, потом же вся раскраснелась. Лицо ее исказилось ненавистью, дыхание задрожало, глаза заблестели дикой, свирепой злобой, и, шагая как в клетке, она походила на тигрицу, которую пугают раскаленным железом. На минуту остановилась она и взглянула на свое жилье. Чуть ли не полкомнаты занимала постель, тянувшаяся вдоль всей стены и состоявшая из грязной перины, серых жестких подушек, одеяла и разного безымянного тряпья. Эта постель представляла собой бесформенный, некрасивый ком, почти такой же, какой торчал на голове Савелия всегда, когда тому приходила охота маслить свои волосы. От постели до двери, выходившей в холодные сени, тянулась темная печка с горшками и висящими тряпками. Все, не исключая и только что вышедшего Савелия, было донельзя грязно, засалено, закопчено, так что было странно видеть среди такой обстановки белую шею и тонкую, нежную кожу женщины. Дьячиха подбежала к постели, протянула руки, как бы желая раскидать, растоптать и изорвать в пыль всё это, но потом, словно испугавшись прикосновения к грязи, она отскочила назад и опять зашагала...

When, some two hours later, Savely returned, plastered with snow and worn out, she was already lying undressed in bed. Her eyes were closed, but by the small spasms running over her face he guessed that she was not asleep. On his way home he had given himself his word to keep silent until morning and not touch her, but now he could not restrain himself from giving her a sting.

Когда часа через два вернулся облепленный снегом и замученный Савелий, она уже лежала раздетая в постели. Глаза у нее были закрыты, но по мелким судорогам, которые бегали по ее лицу, он догадался, что она не спит. Возвращаясь домой, он дал себе слово до завтра молчать и не трогать ее, но тут не вытерпел, чтобы не уязвить.

"Your sorcery was wasted for nothing: he’s gone!" he said, grinning with malicious pleasure.

– Даром только ворожила: уехал! – сказал он, злорадно ухмыльнувшись.

The sexton’s wife said nothing, only her chin trembled. Savely slowly undressed, climbed over his wife, and lay down against the wall.

Дьячиха молчала, только подбородок ее дрогнул. Савелий медленно разделся, перелез через жену и лег к стенке.

"Well, tomorrow I’ll explain to Father Nikodim just what sort of wife you are!" he muttered, curling himself up like a ball.

– А вот завтра я объясню отцу Никодиму, какая ты жена! – пробормотал он, съеживаясь калачиком.

The sexton’s wife turned quickly to face him, and her eyes flashed at him.

Дьячиха быстро повернулась к нему лицом и сверкнула на него глазами.

"That’ll be the end of your post too, then," she said, "and you can go look for a wife in the forest! What kind of wife am I to you? May you burst! I’ve had this useless block, this lazybones, saddled on my head, God forgive me!"

– Будет с тебя и места, – сказала она, – а жену поищи себе в лесу! Какая я тебе жена? Да чтоб ты треснул! Вот еще навязался на мою голову телепень, лежебока, прости господи!

"Now, now... Go to sleep!"

– Ну, ну... Спи!

"How unhappy I am!" the sexton’s wife burst into sobs. "If it weren’t for you, I might have married a merchant, or some gentleman! If it weren’t for you, I’d be loving a husband now! Why weren’t you buried in the snow, why didn’t you freeze out there on the highway, you fiend!"

– Несчастная я! – зарыдала дьячиха. – Коли б не ты, я, может, за купца бы вышла или за благородного какого! Коли б не ты, я бы теперь мужа любила! Не замело тебя снегом, не замерз ты там на большой дороге, ирод!

The sexton’s wife wept for a long while. At last she sighed deeply and grew still. Beyond the window the storm still raged in fury. In the stove, in the chimney, behind every wall, something wept, and it seemed to Savely that this weeping was inside him, in his own ears. This evening he had become finally convinced in his suspicions about his wife. That his wife, by the aid of unclean powers, had command over the winds and the mail troikas, he no longer doubted in the least. But, to his double misfortune, this mysteriousness, this supernatural, wild power lent the woman lying beside him a peculiar, incomprehensible charm which he had not noticed in her before. Because he had, foolishly, without noticing it himself, made her over into poetry, she seemed now somehow whiter, smoother, more unattainable...

Долго плакала дьячиха. В конце концов она глубоко вздохнула и утихла. За окном всё еще злилась вьюга. В печке, в трубе, за всеми стенами что-то плакало, а Савелию казалось, что это у него внутри и в ушах плачет. Сегодняшним вечером он окончательно убедился в своих предположениях относительно жены. Что жена его при помощи нечистой силы распоряжалась ветрами и почтовыми тройками, в этом уж он более не сомневался. Но, к сугубому горю его, эта таинственность, эта сверхъестественная, дикая сила придавали лежавшей около него женщине особую, непонятную прелесть, какой он и не замечал ранее. Оттого, что он по глупости, сам того не замечая, опоэтизировал ее, она стала как будто белее, глаже, неприступнее...

"A witch!" he raged inwardly. "Pah, revolting creature!"

– Ведьма! – негодовал он. – Тьфу, противная!

And yet, having waited until she quieted and began to breathe evenly, he touched a finger to the back of her neck... held her thick braid in his hand a moment. She did not hear... Then he grew bolder and stroked her neck.

А между тем, дождавшись, когда она утихла и стала ровно дышать, он коснулся пальцем ее затылка... подержал в руке ее толстую косу. Она не слышала... Тогда он стал смелее и погладил ее по шее.

"Get off!" she cried, and struck him such a blow with her elbow on the bridge of his nose that sparks flew from his eyes.

– Отстань! – крикнула она и так стукнула его локтем в переносицу, что из глаз его посыпались искры.

The pain in his nose soon passed, but the torment went on still.

Боль в переносице скоро прошла, но пытка всё еще продолжалась.

Notes

Примечания

The Witch

Cite this passage

Support this project