A Chip Off the Old Block
Весь в дедушку
Headnote
1 “A Chip Off the Old Block” (Весь в дедушку, literally “the very image of grandfather”) appeared in 1883, when Chekhov was twenty-three and still publishing under the pseudonym “Antosha Chekhonte” in the comic weeklies that paid his way through medical school. It belongs to the earliest, fastest layer of his output: a scene built almost entirely out of a single night’s grumbling, with no plot beyond two men lying awake and trading accusations through a wall.
The story is a two-hander in the strict sense – a retired general, boarding on his grandson’s bread, and the grandson himself, both kept from sleep by fleas, both irritable, and both, it turns out, cut from exactly the same cloth. The old man’s tirade against the young man’s misconduct – stealing a neighbor’s wife, cheating a sister out of her land – collapses every time the grandson calmly points out that the old man did precisely the same things at the same age, and worse. “Heredity” becomes the running joke: not a scientific idea here but a comic alibi, wielded by a young rake to disarm an old one.
The comedy is fast, broad, and built on repetition – the drumbeat of “run you through the ranks” returning three times, always defeated by the same retort. It is Chekhov the sketch-writer at his most efficient: a single absurd premise, escalated in dialogue, resolved not by a moral but by both men getting up, bathing in the river, and drinking themselves to sleep, no wiser and no better. The closing line – that this happens every night – turns the whole scene into a fixed household ritual rather than a single quarrel, the quiet joke being that neither man will ever change, and neither, really, minds.
A stifling night, the windows thrown wide open, with fleas and mosquitoes. A thirst on me like after herring. I lie in my bed, turning from side to side, trying to fall asleep. Through the wall, in the other room, my grandfather is awake too, tossing and turning – a retired general, living off my bread. Fleas are biting us both, and we are both angry at them and grumbling. Grandfather groans, snorts, and rustles his starched nightcap.
Душная ночь, с открытыми настежь окнами, с блохами и комарами. Жажда, как после селедки. Я лежу на своей кровати, ворочаюсь с боку на бок и стараюсь уснуть. За стеной, в другой комнате не спит и ворочается мой дедушка, отставной генерал, живущий у меня на хлебах. Обоих нас кусают блохи, и оба мы сердимся на них и ворчим. Дедушка кряхтит, сопит и шуршит своим накрахмаленным колпаком.
“Madman!” he mutters. “Wh-whippersnapper! They didn’t flog you enough, you senseless young man!”
– Безумец! – бормочет он. – Ммо... молокосос! Мало тебя пороли, бессмысленный молодой человек!
“Who is it this time, Grandfather?”
– Кого это вы, дедушка?
“As if you didn’t know... They coddle you, spoil you, let you off scot-free...” (Grandfather draws in a breath and breaks into an old man’s cough.) “Run you through the ranks three times over, that’s what would knock some sense into you... Why didn’t you buy the Persian powder? Why, I’m asking you? Laziness? Negligence?”
– Известно кого... Поблажку вам дают, балуют, не взыскивают с вас... (Дедушка втягивает в себя воздух и разражается старческим кашлем.) Прогнать бы тебя сквозь строй разика три, так ты понял бы... Почему не купил персидского порошку? Почему, я тебя спрашиваю? Леность? Нерадение?
“Grandfather, you’re not letting me sleep! Be quiet!”
– Дедушка, вы не даете мне спать! Замолчите!
“Don’t talk back! Know who you’re speaking to!” (Grandfather scratches himself loudly and raises his voice.) “I repeat: why didn’t you buy the Persian powder? And how dare you, my good sir, allow yourself such outrageous conduct that people even come complaining about you? Eh? Yesterday Colonel Dubyakin was complaining that you ran off with his wife! Who gave you leave to do that? What right do you have?”
– Не рассуждать! Понимай, с кем разговариваешь! (Дедушка громко чешется и возвышает голос.) Повторяю: почему ты не купил персидского порошку? И как ты смеешь, милостивый государь, позволять себе такие возмутительные поступки, что на тебя даже поступают жалобы? А? Вчера полковник Дубякин жаловался, что ты у него жену увез! Кто это тебе позволил? И какое ты имеешь право?
Grandfather scolds me at length and passes from scolding to moralizing: the seventh commandment, the foundations of marriage, and so on.
Дедушка долго бранит меня и с брани переходит на мораль: седьмая заповедь, брачные основы и пр.
“I understand all that better than you do, Grandfather,” I say. “I confess, my conscience torments me, but I can’t help myself. A chip off you! I inherited all your virtues along with your blood and flesh. It’s hard to fight one’s heredity!”
– Всё это я понимаю лучше вас, дедушка, – говорю я. – Каюсь, меня мучает совесть, но ничего я не могу с собой поделать. Весь в вас! С кровью и плотью унаследовал от вас и все ваши добродетели. Трудно бороться с наследственностью!
“I... I never touched another man’s wife... You’re making it up!”
– Я... я чужих жен не трогал... Выдумываешь!
“Is that so? And about ten years ago, when you were sixty, remember – you didn’t run off with a neighbor’s wife, not some grass widow, but his bride! Remember Ninochka.”
– Будто бы? А лет десять тому назад, когда вам было шестьдесят лет, припомните-ка, вы увезли у ближнего не жену, не соломенную вдову, а невесту! Вспомните-ка Ниночку.
“I sort of... I married her...”
– Я того... я венчался...
“Of course you did! Ninochka was raised, cherished, and groomed for anything but a sixty-year-old dotard. That clever beauty could have married any fine young fellow, and she already had a suitable groom, but along you came with your rank and your money, muddled her parents’ heads, and turned a seventeen-year-old girl’s head with all sorts of finery. How she cried when she married you! How she repented afterward, poor thing! And ran off later with a drunken lieutenant, only to get as far from you as she could... You’re a scoundrel, Grandfather!”
– Еще бы! Ниночку воспитывали, лелеяли и готовили совсем не для шестидесятилетнего старца. На этой умнице и красавице женился бы любой добрый молодец, и у нее уже был подходящий жених, а вы пришли со своим чином и деньгами, попутали родителей и вскружили семнадцатилетней девочке голову разной мишурой. Как она плакала, когда венчалась с вами! Как каялась потом, бедняжка! И с пьяницей-поручиком бежала потом, только чтоб от вас подальше... Гусь вы, дедушка!
“Now, now... now... That’s none of your business... If you’d been run through the ranks five times over, you wouldn’t have... wouldn’t have robbed your own sister Dasha... You offender... What did you wring a hundred desyatinas out of her for?”
– Постой... постой... Это не твое дело... Вот ежели бы тебя разиков пять сквозь строй, так ты бы не того... не ограбил бы сестру свою Дашу... Обидчик... За что ты у нее сто десятин оттягал?
“Took my example from you. A chip off you, Grandfather! Learned to grab from you! Remember when you served in the commissariat, and then when they posted you to Ufa province, and...”
– С вас пример взял. Весь в вас, дедушка! У вас научился грабастать! Помните, когда вы служили в интендантстве, потом когда вас назначили в Уфимскую губернию и...
And so we argue on and on. Grandfather charges me with twenty crimes, and I lay all twenty on our common blood, on heredity. At last Grandfather grows hoarse and starts scratching the wall in fury.
И долго этак мы спорим. Дедушка обвиняет меня в двадцати преступлениях, и все двадцать я сваливаю на родовое, на наследственность. Наконец дедушка хрипнет и начинает от злости царапать стену.
“Here’s what, Grandfather,” I say. “We won’t get to sleep this way. Let’s go for a swim and have a drop of vodka. We’ll sleep like babies!”
– Вот что, дедушка, – говорю я. – Нам долго так не уснуть. Давайте-ка выкупаемся и водочки выпьем. Отлично уснем!
Grandfather, angrily working his lips, gets dressed, and we walk down to the river. The night is fine, moonlit. Having bathed, we return home. The little decanter is standing on the table. I pour two glasses. Grandfather takes one glass, crosses himself, and says:
Дедушка, сердито шамкая губами, одевается, и мы идем к речке. Ночь хорошая, лунная. Выкупавшись, мы возвращаемся к себе. Графинчик стоит на столе. Я наливаю две рюмки. Дедушка берет одну рюмку, крестится и говорит:
“If you’d been... run through the ranks ten times over... you’d understand then! You dr-drunkard!”
– Вот ежели бы тебя... разиков десять сквозь строй... понимал бы тогда! Пья... пьяница!
Grumbling, Grandfather angrily drinks up and takes a bite of sausage. I too – because I’ve inherited a love of spirits – drink up and go to bed.
Проворчав, дедушка сердито выпивает и закусывает колбасой. Я тоже – потому что унаследовал любовь к спиртным напиткам – выпиваю и иду спать.
And so it is with us, every single night.
И этак у нас каждую ночь.