In Spring (A Scene-Monologue)
Весной (сцена-монолог)
Headnote
1 "In Spring" (1887), subtitled "A Scene-Monologue," is a brief comic sketch entirely distinct from Chekhov’s 1886 lyric piece of the same title – the two share nothing but a title and the season. Here the speaker is a young tomcat who appears on a rooftop one early morning, a fresh scratch on his nose, and delivers a mock-heroic monologue to an implied human audience on the sufferings that "happiness" – a night’s courtship – exacts from a cat: crossing a puddled yard, scaling drainpipes and cornices, fighting off rival toms on neighboring roofs, singing for hours to be met with stones and dishwater, and only then, toward dawn, winning the reluctant favor of a lady cat.
2 The piece belongs to a small group of early Chekhov sketches written from an animal’s point of view, and it turns on a simple but complete comic reversal: the cat borrows the grandiloquent language of romantic suffering ("Oh, love! Oh, sweet moments!") to describe an utterly undignified nightly ordeal, and closes by lecturing the reader that cats pay a higher price for love than humans do. The scene-monologue form – verse-drama stage directions bracketing a single spoken address – was one of the brief theatrical formats Chekhov experimented with in his early comic journalism of the 1880s.
(A Scene-Monologue)
(Сцена-монолог)
Early morning. From behind a dormer window a gray young tomcat appears on the roof, with a deep scratch on his nose. For a while he squints disdainfully, then he says:
Раннее утро. Из-за слухового окна показывается на крыше серый молодой кот с глубокой царапиной на носу. Некоторое время он презрительно жмурится, потом, говорит:
"Before you stands the happiest of mortals! Oh, love! Oh, sweet moments! Oh, even when I am dead and they take me by the tail and throw me into the slop pit, even then I shall not forget our first meeting by the overturned barrel, shall not forget the look of her narrow pupils, her velvety, fluffy tail! For one movement of that graceful, unearthly tail I am ready to give up the whole world! Though... why am I telling you this? You have never understood cats, or schoolboys, or old maids. You people are petty, worthless, and cannot look with composure upon a cat’s happiness. You smile enviously and reproach me for my happiness: ’Lucky cats!’ But it never occurs to a single one of you to ask at what price we cats come by our happiness. So let me tell you what happiness costs a cat! You will see that in pursuit of it a cat struggles, risks, and endures far more than a man does! Then listen... Usually at nine o’clock in the evening our cook carries out the slops. I go out after her and run the length of the yard through the puddles. It is not the custom among cats to wear galoshes, and so, willy-nilly, one must forget for the whole night one’s revulsion at damp. At the end of the yard I jump onto the fence and pick my way carefully along its edge; below, a setter, my bitterest enemy, watches me with malicious glee, dreaming that sooner or later I shall fall off the fence and let him maul me. Then, one good leap – and I am already walking along the shed roof. From there I clamber with effort up the drainpipe of a tall house and proceed along a narrow, slippery cornice. From the cornice I jump onto the neighboring house. Here, on the roof, my rivals are generally waiting for me. Oh gentlemen, if you knew how many scars, welts, and lumps hide beneath my fur, your hair would stand on end! Last year I very nearly lost an eye, and the day before yesterday my rivals shoved me off the height of a two-story house. But to the matter at hand. I begin to sing. In music we cats are theorists, and hold to a new school, of which we consider ourselves the founders: we do not chase after melody, but strive to sing louder and longer. The townsfolk are poor theorists, and so it is no wonder that they fail to understand our singing and hurl stones and brooms at us, douse us with slops, and set the dogs on us. I must sing for about three hours, and sometimes longer, until the wind carries to my ear a tender, summoning ’miaow.’ Like lightning I dash toward that call, I meet her... Our she-cats, especially those from the tea shops, are virtuous. However much they may love, they will never yield without a struggle. One must have persistence and strength of will to achieve success. She hisses, scratches your nose, squints coquettishly; when, before her very eyes, rivals give you a thrashing, she purrs, twitches her whiskers, runs from you across the roofs, along the fences. The commotion is terrible, so that the sweet moment usually does not arrive before four or five o’clock in the morning."
– Пред вами счастливейший из смертных! О, любовь! О, сладкие мгновения! О, когда я буду дохлым и меня возьмут за хвост и бросят в помойную яму, даже тогда я не забуду первой встречи возле опрокинутой бочки, не забуду взгляда ее узких зрачков, ее бархатного, пушистого хвоста! За одно движение этого грациозного, неземного хвоста я готов отдать весь мир! Впрочем... к чему это я вам говорю? Вы никогда не понимали ни котов, ни гимназистов, ни старых дев. Вы, люди, мелки, ничтожны и не можете хладнокровно глядеть на кошачье счастье. Вы завистливо улыбаетесь и попрекаете меня моим счастьем: "Счастье котам!" Но ни одному из вас не приходит в голову спросить, какою ценою достается нам счастье. Так дайте же я вам расскажу, во что обходится котам счастье! Вы увидите, что в погоне за ним кот борется, рискует и терпит гораздо больше, чем человек! Слушайте же... Обыкновенно в 9 часов вечера наша кухарка выносит помои. Я выхожу за ней и пробегаю через весь двор по лужам. У котов не принято носить калоши, а потому волей-неволей приходится забыть на всю ночь о своем отвращении к сырости. В конце двора я прыгаю на забор и осторожно ступаю по его краю; внизу злорадно следит за мной сеттер, мой злейший враг, мечтающий, что я рано или поздно свалюсь с забора и позволю ему помять себя. Затем, один хороший прыжок – и я иду уже по сараю. Отсюда с усилием карабкаюсь я по водосточной трубе высокого дома и шествую по узкому, скользкому карнизу. С карниза я прыгаю на соседний дом. Тут на крыше меня обыкновенно встречают мои соперники. О господа, если б вы знали, сколько шрамов, рубцов и шишек прячется за моею шерстью, то у вас волосы стали бы дыбом! В прошлом году у меня едва не вытек глаз, а третьего дня мои соперники спихнули меня с высоты двухэтажного дома. Но к делу. Я начинаю петь. В музыке мы, коты, теоретики и держимся новой школы, родоначальником которой считаем себя: не гонимся за мотивом, а стараемся петь громче и дольше. Обыватели плохие теоретики, а потому не мудрено, что они не понимают нашего пения и швыряют в нас камнями, метлами, обливают помоями и натравляют на нас собак. Петь мне приходится около трех часов, а иногда и дольше, до тех пор, пока ветер не донесет до моего слуха нежное, призывающее "мяу". Как молния, мчу я на этот призыв, встречаю ее... Наши кошки, в особенности из чайных магазинов, добродетельны. Как бы они ни любили, они никогда не отдадутся без протеста. Нужно обладать настойчивостью и силой воли, чтобы добиться успеха. Она шипит, царапает вам нос, кокетливо жмурится; когда на ее глазах соперники задают вам выволочку, она мурлыкает, шевелит усами, бегает от вас по крышам, по заборам. Возня страшная, так что сладкий миг наступает обыкновенно не раньше 4 – 5 часов утра.
Now you understand what happiness costs me.
Теперь вам понятно, во что мне обходится счастье.
(He cocks his tail upward and, with dignity, strides onward.)
(Задирает вверх хвост и с достоинством шествует дальше.)