Volodya
Володя
Headnote
1 "Volodya" ("Володя") was written and published in 1887, a year in which Chekhov, no longer writing under the "Antosha Chekhonte" byline, was producing longer, darker, more psychologically searching stories for the serious literary press. It follows a single Sunday and the day after in the life of Volodya, a plain, sickly, painfully shy seventeen-year-old schoolboy who, with his frivolous and financially ruined mother, is a tolerated poor relation at the country house of the wealthy Shumikhin family. (Chekhov reused the title "Volodya" for an unrelated, much lighter 1893 story; the two should not be confused.)
2 The story traces Volodya’s infatuation with Nyuta, a married woman about thirty years old and a guest of the Shumikhins, from a boy’s shame-filled longing, through a night in which she initiates a sexual encounter with him, to her cold, mocking rejection of him immediately afterward ("what an ugly duckling"), and finally to his suicide the next evening. Chekhov gives almost no editorializing commentary: the humiliations pile up flatly, one after another – his mother’s gossiped-about vanity and debts, the adults’ amused retelling of his clumsy declaration of love, Nyuta’s cruelty, his mother’s continued performance of gentility, his own outburst of contempt for her – until the final scene in a stranger’s room, where a revolver Volodya has never handled before is picked up almost incidentally. It is one of Chekhov’s bleakest studies of a life with no one in it capable of kindness, and of adolescent self-loathing left completely unattended by any adult.
One Sunday in summer, at about five in the afternoon, Volodya, a seventeen-year-old youth, plain, sickly, and shy, sat in the summerhouse at the Shumikhins’ dacha, bored. His gloomy thoughts ran along three lines. First, tomorrow, Monday, he was to sit his mathematics examination; he knew that if he failed to solve the written problem tomorrow he would be expelled, since he had already spent two years in the sixth form and had a yearly mark of two and three-quarters in algebra. Second, his stay with the Shumikhins, wealthy people with pretensions to aristocracy, was a constant wound to his self-esteem. It seemed to him that Madame Shumikhina and her nieces looked upon him and his maman as poor relations and hangers-on, that they did not respect maman and laughed at her. Once he had accidentally overheard Madame Shumikhina telling her cousin Anna Fyodorovna, on the terrace, that his maman still tried to make herself look young and put on airs of beauty, that she never paid her gambling debts, and had a weakness for other people’s shoes and other people’s tobacco. Every day Volodya begged maman not to go to the Shumikhins’, described to her what a humiliating part she played among these people, tried to persuade her, even said rude things to her, but she, frivolous, spoiled, having run through two fortunes in her lifetime – her own and her husband’s – and always drawn to high society, did not understand him, and twice a week Volodya had to escort her to the hateful dacha.
В одно из летних воскресений, часов в пять вечера, Володя, семнадцатилетний юноша, некрасивый, болезненный и робкий, сидел в беседке на даче у Шумихиных и скучал. Его невеселые мысли текли по трем направлениям. Во-первых, назавтра, в понедельник, ему предстояло держать экзамен по математике; он знал, что если завтра ему не удастся решить письменную задачу, то его исключат, так как сидел он в шестом классе два года и имел годовую отметку по алгебре 2 3/4. Во-вторых, его пребывание у Шумихиных, людей богатых и претендующих на аристократизм, причиняло постоянную боль его самолюбию. Ему казалось, что m-me Шумихина и ее племянницы глядят на него и его maman, как на бедных родственников и приживалов, что они не уважают maman и смеются над ней. Раз он нечаянно подслушал, как m-me Шумихина говорила на террасе своей кузине Анне Федоровне, что его maman продолжает еще молодиться и наводить на себя красоту, что она никогда не платит проигрыша и имеет пристрастие к чужим ботинкам и к чужому табаку. Каждый день Володя умолял maman не ездить к Шумихиным, описывал ей, какую обидную роль играет она у этих господ, убеждал, говорил дерзости, но та, легкомысленная, избалованная, прожившая на своем веку два состояния – свое и мужнино, всегда тяготевшая к высшему обществу, не понимала его, и Володя раза два в неделю должен был провожать ее на ненавистную дачу.
Third, the youth could not for one moment shake off a strange, unpleasant feeling that was entirely new to him... It seemed to him that he was in love with the Shumikhins’ cousin and guest, Anna Fyodorovna. She was a lively, loud-voiced, and easily laughing lady of about thirty, healthy, sturdy, pink-cheeked, with round shoulders, a round fleshy chin, and a permanent smile on her thin lips. She was plain and no longer young – Volodya knew this perfectly well – but for some reason he could not stop thinking of her, could not stop watching her when, playing croquet, she shrugged her round shoulders and moved her smooth back, or when, after long laughter and running up and down the stairs, she dropped into an armchair and, screwing up her eyes and breathing heavily, pretended that her bosom was too tight and stifling. She was married. Her husband, a solid architect, came to the dacha once a week, slept splendidly, and went back to town. Volodya’s strange feeling had begun with an unaccountable hatred for this architect, and he rejoiced every time the man left for town.
В-третьих, юноша ни на минуту не мог отделаться от странного, неприятного чувства, которое было для него совершенно ново... Ему казалось, что он был влюблен в кузину и гостью Шумихиной, Анну Федоровну. Это была подвижная, голосистая и смешливая барынька, лет тридцати, здоровая, крепкая, розовая, с круглыми плечами, круглым жирным подбородком и с постоянной улыбкой на тонких губах. Она была некрасива и не молода – Володя отлично знал это, но почему-то он был не в силах не думать о ней, не глядеть на нее, когда она, играя в крокет, пожимала своими круглыми плечами и двигала гладкой спиной или же после долгого смеха и беготни по лестницам падала в кресло и, зажмурив глаза, тяжело дыша, делала вид, что ее груди тесно и душно. Она была замужем. Ее муж, солидный архитектор, раз в неделю приезжал на дачу, отлично высыпался и возвращался назад в город. Странное чувство началось у Володи с того, что он беспричинно возненавидел этого архитектора и радовался всякий раз, когда тот уезжал в город.
Now, sitting in the summerhouse and thinking about tomorrow’s exam and about maman, whom they laughed at, he felt a strong desire to see Nyuta (as the Shumikhins called Anna Fyodorovna), to hear her laughter, the rustle of her dress... This desire did not resemble the pure, poetic love he knew from novels and dreamed of every night before falling asleep; it was strange, incomprehensible, and he was ashamed of it and afraid of it, as of something very bad and unclean, something hard to admit even to himself...
Теперь, сидя в беседке и думая о завтрашнем экзамене и о maman, над которой смеются, он чувствовал сильное желание видеть Нюту (так Шумихины называли Анну Федоровну), слышать ее смех, шорох ее платья... Это желание не походило на ту чистую, поэтическую любовь, которая была знакома ему по романам и о которой он мечтал каждый вечер, ложась спать; оно было странно, непонятно, он стыдился его и боялся, как чего-то очень нехорошего и нечистого, в чем тяжело сознаваться перед самим собой...
"This isn’t love," he told himself. "One doesn’t fall in love with a thirty-year-old married woman... It’s simply a little intrigue... Yes, an intrigue..."
– Это не любовь, – говорил он себе. – В тридцатилетних и замужних не влюбляются... Это просто маленькая интрижка... Да, интрижка...
Thinking about the intrigue, he remembered his invincible shyness, his lack of a moustache, his freckles, his narrow eyes; he set himself beside Nyuta in his imagination – and the pair struck him as impossible; then he hastened to imagine himself handsome, bold, witty, dressed in the very latest fashion...
Думая об интрижке, он вспоминал про свою непобедимую робость, про отсутствие усов, веснушки, узкие глаза, ставил себя в воображении рядом с Нютою – и эта пара казалась ему невозможной; тогда спешил он вообразить себя красивым, смелым, остроумным, одетым по самой последней моде...
At the height of these daydreams, as he sat hunched over, looking at the ground in the dark corner of the summerhouse, he heard light footsteps. Someone was walking unhurriedly along the path. Soon the footsteps fell silent and something white flickered at the entrance.
В самый разгар мечтаний, когда он, сгорбившись и глядя в землю, сидел в темном уголке беседки, послышались легкие шаги. Кто-то не спеша шел по аллее. Скоро шаги затихли и у входа мелькнуло что-то белое.
"Is there anyone here?" asked a woman’s voice.
– Есть здесь кто-нибудь? – спросил женский голос.
Volodya recognized the voice and raised his head in fright.
Володя узнал этот голос и испуганно поднял голову.
"Who’s there?" asked Nyuta, coming into the summerhouse. "Ah, it’s you, Volodya? What are you doing here? Thinking? However can one just think and think and think... one could go mad that way!"
– Кто тут? – спрашивала Нюта, входя в беседку. – Ах, это вы, Володя? Что вы здесь делаете? Думаете? И как это можно всё думать, думать, думать... этак можно с ума сойти!
Volodya got up and looked at Nyuta in confusion. She had just come back from bathing. A sheet and a shaggy towel hung over her shoulders, and from under the white silk kerchief on her head her wet hair peeked out, plastered to her forehead. A damp, cool smell of the bathing house and almond soap came from her. She was out of breath from walking quickly. The top button of her blouse was undone, so that the youth could see both her neck and her breast.
Володя поднялся и растерянно поглядел на Нюту. Она только что вернулась из купальни. На ее плечах висели простыня и мохнатое полотенце, и из-под белого шелкового платка на голове выглядывали мокрые волосы, прилипшие ко лбу. От нее шел влажный, прохладный запах купальни и миндального мыла. От быстрой ходьбы она запыхалась. Верхняя пуговка ее блузы была расстегнута, так что юноша видел и шею и грудь.
"Why are you so silent?" asked Nyuta, looking Volodya over. "It’s rude to be silent when a lady is speaking to you. What a seal you are, Volodya! You just sit, and say nothing, and think, like some kind of philosopher. There’s no life or fire in you at all! You’re disgusting, really... At your age one ought to live, to jump about, chatter, court women, fall in love."
– Что же вы молчите? – спросила Нюта, оглядывая Володю. – Невежливо молчать, когда с вами говорит дама. Какой вы, однако, тюлень, Володя! Вы всё сидите, молчите, думаете, как философ какой-нибудь. В вас совсем нет жизни и огня! Противный вы, право... В ваши годы нужно жить, прыгать, болтать, ухаживать за женщинами, влюбляться.
Volodya looked at the sheet, held up by a plump white hand, and thought...
Володя глядел на простыню, которую поддерживала белая, пухлая рука, и думал...
"Silent!" Nyuta marveled. "That’s even strange... Listen, be a man! Well, at least smile! Foo, disgusting philosopher!" she laughed. "You know, Volodya, why are you such a seal? Because you don’t court women. Why don’t you court them? True, there are no young ladies here, but nothing stops you from courting the married ones! Why, for example, don’t you court me?"
– Молчит! – удивлялась Нюта. – Это даже странно... Послушайте, будьте мужчиной! Ну, хоть улыбнитесь! Фуй, противный философ! – засмеялась она. – А знаете, Володя, отчего вы такой тюлень? Оттого, что не ухаживаете за женщинами. Отчего вы не ухаживаете? Правда, здесь барышень нет, но ведь вам ничто не мешает ухаживать за дамами! Отчего вы, например, за мной не ухаживаете?
Volodya listened and, in heavy, strained deliberation, scratched his temple.
Володя слушал и в тяжелом, напряженном раздумье почесывал себе висок.
"Only very proud people are silent and love solitude," Nyuta went on, pulling his hand away from his temple. "You’re a proud one, Volodya. Why do you look from under your brows? Kindly look me straight in the face! Come now, you seal!"
– Молчат и любят уединение только очень гордые люди, – продолжала Нюта, отдергивая его руку от виска. – Вы гордец, Володя. Почему вы глядите исподлобья? Извольте мне глядеть прямо в лицо! Да ну же, тюлень!
Volodya decided to speak. Wanting to smile, he twitched his lower lip, blinked his eyes, and again reached his hand toward his temple.
Володя решил заговорить. Желая улыбнуться, он задергал нижней губой, замигал глазами и опять потянул руку к виску.
"I... I love you!" he brought out.
– Я... я люблю вас! – проговорил он.
Nyuta raised her eyebrows in surprise and laughed.
Нюта удивленно подняла брови и засмеялась.
"What do I hear?!" she sang out, the way opera singers sing when they hear something terrible. "What? What did you say? Say it again, say it again..."
– Что слышу я?! – запела она, как поют оперные певцы, когда слышат что-нибудь ужасное. – Как? Что вы сказали? Повторите, повторите...
"I... I love you!" Volodya repeated.
– Я... я люблю вас! – повторил Володя.
And now, quite without the participation of his will, understanding and grasping nothing, he took a half-step toward Nyuta and took hold of her arm above the wrist. His eyes clouded and tears started up, and the whole world turned into one great shaggy towel smelling of the bathing house.
И уж без всякого участия своей воли, ничего не понимая и не соображая, он сделал полшага к Нюте и взял ее за руку выше кисти. В глазах его помутилось и выступили слезы, весь мир обратился в одно большое, мохнатое полотенце, от которого пахло купальней.
"Bravo, bravo!" he heard cheerful laughter. "Well, why are you silent? I want you to talk! Well?"
– Браво, браво! – услышал он веселый смех. – Что же вы молчите? Мне хочется, чтобы вы говорили! Ну?
Seeing that she was not trying to free her arm, Volodya glanced at Nyuta’s laughing face and, awkwardly, uncomfortably, took her by the waist with both hands, so that his two hands met behind her back. He held her by the waist with both hands while she, throwing her arms behind her head and showing the dimples at her elbows, adjusted her hair under the kerchief and said in a calm voice:
Видя, что ему не метают держать руку, Володя взглянул на смеющееся лицо Нюты и неуклюже, неудобно взял обеими руками ее за талию, причем кисти обеих рук его сошлись на ее спине. Он держал ее обеими руками за талию, а она, закинув на затылок руки и показывая ямочки на локтях, поправляла под платком прическу и говорила покойным голосом:
"One must be adroit, Volodya, and pleasant, and sweet, and one only becomes that under the influence of women’s company. But my, what an unpleasant... angry face you have. One must talk, laugh... Yes, Volodya, don’t be sullen, you’re young and you’ll have plenty of time yet for philosophizing. Well, let me go, I’m going. Let go now!"
– Надо, Володя, быть ловким, любезным, милым, а таким можно сделаться под влиянием только женского общества. Однако, какое у вас нехорошее... злое лицо. Надо говорить, смеяться... Да, Володя, не будьте букой, вы молоды и успеете еще нафилософствоваться. Ну, пустите меня, я пойду. Пустите же!
She freed her waist without any effort and, humming something, went out of the summerhouse. Volodya was left alone. He smoothed his hair, smiled, paced from corner to corner two or three times, then sat down on the bench and smiled again. He was unbearably ashamed, so much so that he was himself astonished that human shame could reach such sharpness and force. From shame he smiled, whispered some disconnected words, and gestured with his hands.
Она без усилия освободила свою талию и, что-то напевая, вышла из беседки. Володя остался один. Он пригладил свои волосы, улыбнулся и раза три прошелся из угла в угол, потом сел на скамью и улыбнулся еще раз. Ему было невыносимо стыдно, так что даже он удивлялся, что человеческий стыд может достигать такой остроты и силы. От стыда он улыбался, шептал какие-то несвязные слова и жестикулировал.
He was ashamed that he had just been treated like a little boy, ashamed of his own timidity, and above all ashamed that he had dared to take a respectable married woman by the waist, though neither by his age, nor by his outward qualities, nor by his social standing did he think he had any right to do so.
Ему было стыдно, что с ним только что обошлись, как с мальчиком, стыдно за свою робость, а главное за то, что он осмелился взять порядочную замужнюю женщину за талию, хотя ни по возрасту, ни по своим наружным качествам, ни по общественному положению он, как ему казалось, не имел на это никакого права.
He jumped up, went out of the summerhouse, and, without looking back, walked deep into the garden, away from the house.
Он вскочил, вышел из беседки и, не оглядываясь, пошел в глубину сада подальше от дома.
"Oh, if only I could leave here sooner!" he thought, clutching at his head. "God, sooner, sooner!"
"Ах, поскорее бы уехать отсюда! – думал он, хватая себя за голову. – Боже, поскорее бы!"
The train on which Volodya was to travel with maman departed at eight forty. There were still nearly three hours until the train, but he would gladly have gone off to the station at once, without waiting for maman.
Поезд, на котором должен был ехать Володя с maman, отходил в восемь часов сорок минут. Оставалось до поезда около трех часов, но он с наслаждением ушел бы на станцию сейчас же, не дожидаясь maman.
Toward eight o’clock he was approaching the house. His whole figure expressed resolve: come what may! He had decided to go in boldly, to look straight ahead, to speak loudly, no matter what.
В восьмом часу он подходил к дому. Вся его фигура изображала решимость: что будет, то будет! Он решился войти смело, глядеть прямо, говорить громко, несмотря ни на что.
He crossed the terrace, the large hall, the drawing room, and stopped in the latter to catch his breath. From there he could hear tea being drunk in the neighboring dining room. Madame Shumikhina, maman, and Nyuta were talking about something and laughing.
Он прошел террасу, большую залу, гостиную и остановился в последней, чтобы перевести дух. Отсюда слышно было, как в соседней столовой пили чай. M-me Шумихина, maman и Нюта о чем-то говорили и смеялись.
Volodya listened.
Володя прислушался.
"I assure you!" Nyuta was saying. "I couldn’t believe my own eyes! When he began declaring his love to me and even, imagine, took me by the waist, I didn’t recognize him. And you know, he has a certain manner! When he said he was in love with me, there was something fierce in his face, like a Circassian."
– Уверяю вас! – говорила Нюта. – Я своим глазам не верила! Когда он стал объясняться мне в любви и даже, представьте, взял меня за талию, я не узнала его. И знаете, у него есть манера! Когда он сказал, что влюблен в меня, то в лице у него было что-то зверское, как у черкеса.
"Is it possible!" gasped maman, dissolving into prolonged laughter. "Is it possible! How he reminds me of his father!"
– Неужели! – ахнула maman, закатываясь протяжным смехом. – Неужели! Как он напоминает мне своего отца!
Volodya ran back and dashed out into the fresh air. "And how can they talk about it aloud!" he tormented himself, throwing up his hands and looking at the sky in horror. "Talking about it aloud, coolly... And maman was laughing... maman! My God, why did you give me such a mother? Why?"
Володя побежал назад и выскочил на свежий воздух. "И как они могут говорить вслух об этом! – мучился он, всплескивая руками и с ужасом глядя на небо. – Говорят вслух, хладнокровно... И maman смеялась... maman! Боже мой, зачем ты дал мне такую мать? Зачем?"
But he had to go into the house, come what may. He walked up and down the path three times, calmed down a little, and went inside.
Но идти в дом нужно было, во что бы то ни стало. Он раза три прошелся по аллее, немного успокоился и вошел в дом.
"Why don’t you come in time for tea?" Madame Shumikhina asked sternly.
– Что же вы не приходите вовремя чай пить? – строго спросила m-me Шумихина.
"Sorry, I... it’s time for me to go," he mumbled, not raising his eyes. "Maman, it’s already eight!"
– Виноват, мне... мне пора ехать, – забормотал он, не поднимая глаз. – Maman, уж восемь часов!
"Go on by yourself, my dear," maman said languidly, "I’m staying the night at Lili’s. Goodbye, my friend... Let me cross you..."
– Поезжай сам, мой милый, – сказала томно maman, – я остаюсь ночевать у Лили. Прощай, мой друг... Дай я тебя перекрещу...
She made the sign of the cross over her son and said in French, turning to Nyuta:
Она перекрестила сына и сказала по-французски, обращаясь к Нюте:
"He looks a little like Lermontov... Doesn’t he?"
– Он немного похож на Лермонтова... Не правда ли?
Having somehow taken his leave, without looking at anyone’s face, Volodya went out of the dining room. Ten minutes later he was already walking along the road to the station, and glad of it. Now he felt neither fear nor shame; he breathed easily and freely.
Кое-как простившись и не взглянув ни на чье лицо, Володя вышел из столовой. Через десять минут он уж шагал по дороге к станции и был рад этому. Теперь уж ему не было ни страшно, ни стыдно, дышалось легко и свободно.
Half a verst from the station he sat down on a stone by the road and began looking at the sun, more than half hidden already behind the railway embankment. At the station lights had already come on here and there, one hazy green light flickering, but the train was not yet in sight. Volodya found it pleasant to sit without moving and listen to the evening coming on, little by little. The dimness of the summerhouse, the footsteps, the smell of the bathing house, the laughter and the waist – all this rose up in his imagination with extraordinary clarity, and none of it seemed as frightening or as momentous as it had before...
В полуверсте от станции он сел на камень у дороги и стал глядеть на солнце, которое больше чем наполовину спряталось за насыпь. На станции уж кое-где зажглись огни, замелькал один мутный зеленый огонек, но поезда еще не было видно. Володе приятно было сидеть, не двигаться и прислушиваться к тому, как мало-помалу наступал вечер. Сумрак беседки, шаги, запах купальни, смех и талия – всё это с поразительною ясностью предстало в его воображении и всё это уж не было так страшно и значительно, как раньше...
"Nonsense... She didn’t pull her arm away, and she laughed while I held her by the waist," he thought, "so she must have liked it. If it had been unpleasant to her, she’d have gotten angry..."
"Пустяки... Она не отдернула руку и смеялась, когда я держал ее за талию, – думал он, – значит, ей это нравилось. Если б ей это было противно, то она рассердилась бы..."
And now Volodya felt vexed that back there, in the summerhouse, he had not had enough boldness. He felt sorry that he was leaving so stupidly, and he was already certain that if the occasion repeated itself he would be bolder and would look at things more simply.
И теперь Володе стало досадно, что там, в беседке, у него было недостаточно смелости. Ему стало жаль, что он так глупо уезжает, и уж он был уверен, что если бы тот случай повторился, то он был бы смелее и проще смотрел бы на вещи.
And the occasion might easily repeat itself. At the Shumikhins’ they went for long walks after supper. If Volodya went walking with Nyuta in the dark garden – well, there was his occasion!
А случаю повториться нетрудно. У Шумихиных после ужина долго гуляют. Если Володя пойдет гулять с Нютой по темному саду, то – вот и случай!
"I’ll go back," he thought, "and leave tomorrow on the morning train... I’ll say I was late for the train."
"Вернусь, – думал он, – а уеду завтра с утренним поездом... Скажу, что опоздал к поезду".
And he went back... Madame Shumikhina, maman, Nyuta, and one of the nieces were sitting on the terrace playing vint. When Volodya lied to them that he had missed his train, they grew worried lest he be late for his exam the next day, and advised him to get up early. The whole time they were playing cards he sat off to one side, greedily watching Nyuta and waiting... A plan was already forming in his head: he would come up to Nyuta in the dark, take her hand, then embrace her; there would be no need to say anything, since everything would be understood between them without words.
И он вернулся... M-me Шумихина, maman, Нюта и одна из племянниц сидели на террасе и играли в винт. Когда Володя солгал им, что опоздал к поезду, они обеспокоились, как бы он завтра не опоздал к экзамену, и посоветовали ему встать пораньше. Все время, пока они играли в карты, он сидел в стороне, жадно оглядывал Нюту и ждал... В его голове уж готов был план: он подойдет в потемках к Нюте, возьмет ее за руку, потом обнимет; говорить ничего не нужно, так как обоим всё будет понятно без разговоров.
But after supper the ladies did not go walking in the garden and went on playing cards. They played until one in the morning and then went off to bed.
Но после ужина дамы не пошли гулять в сад и продолжали играть в карты. Играли они до часа ночи и потом разошлись спать.
"How stupid all this is!" Volodya fretted, getting into bed. "But never mind, I’ll wait for tomorrow... Tomorrow, again, in the summerhouse. Never mind..."
"Как это всё глупо! – досадовал Володя, ложась в постель. – Но ничего, погожу завтрашнего дня... Завтра опять в беседке. Ничего..."
He did not try to fall asleep, but sat up in bed, his arms clasped round his knees, thinking. The thought of the exam was repugnant to him. He had already decided that he would be expelled and that there was nothing terrible in that expulsion. On the contrary, everything was very good, even very good indeed. Tomorrow he would be free as a bird, he would put on civilian clothes, smoke openly, come out here and court Nyuta whenever he pleased; and he would no longer be a schoolboy but a "young man." As for the rest, what is called a career and a future, that was clear enough: Volodya would enlist as a volunteer, or become a telegraph operator, or, finally, go into a pharmacy, where he would work his way up to dispenser... there was no shortage of positions. An hour or two passed, and he still sat there thinking...
Он не старался уснуть, а сидел в постели, обняв руками колена, и думал. Мысль об экзамене была ему противна. Он уж решил, что его исключат и что в этом исключении нет ничего ужасного. Напротив, всё очень хорошо, даже очень. Завтра он будет свободен, как птица, наденет партикулярное платье, будет курить явно, ездить сюда и ухаживать за Нютой, когда угодно; и уж он будет не гимназистом, а "молодым человеком". А остальное, что называется карьерой и будущим, так ясно: Володя поступит в вольноопределяющиеся, в телеграфисты, наконец, в аптеку, где дослужится до провизора... мало ли должностей? Прошел час-другой, а он всё сидел и думал...
Past two o’clock, when it was already growing light, the door creaked softly and maman came into the room.
В третьем часу, когда уж светало, дверь осторожно скрипнула и в комнату вошла maman.
"Aren’t you asleep?" she asked, yawning. "Sleep, sleep, I’m only here a moment... I just need to get some drops..."
– Ты не спишь? – спросила она, зевая. – Спи, спи, я на минутку... Я только капли возьму...
"What do you need them for?"
– Зачем вам?
"Poor Lili has her spasms again. Sleep, my child, you have your exam tomorrow..."
– У бедной Лили опять спазмы. Спи, дитя мое, у тебя завтра экзамен...
She took a small bottle with something in it out of the cabinet, went to the window, read the label, and went out.
Она достала из шкапчика флакон с чем-то, подошла к окну, прочла сигнатурку и вышла.
"Marya Leontyevna, these are the wrong drops!" Volodya heard a woman’s voice a minute later. "This is lily-of-the-valley, and Lili is asking for morphine. Is your son asleep? Ask him to look for..."
– Марья Леонтьевна, это не те капли! – услышал через минуту Володя женский голос. – Это ландыш, а Лили просит морфин. Ваш сын спит? Попросите его, чтобы он отыскал...
It was Nyuta’s voice. Volodya went cold. He quickly put on his trousers, threw his greatcoat over his shoulders, and went to the door.
Это был голос Нюты. Володя похолодел. Он быстро надел брюки, накинул на плечи шинель и пошел к двери.
"Do you understand? Morphine!" Nyuta was explaining in a whisper. "It should be written in Latin somewhere there. Wake Volodya, he’ll find it..."
– Понимаете? Морфин! – объясняла шёпотом Нюта. – Там должно быть написано по-латыни. Разбудите Володю, он найдет...
Maman opened the door, and Volodya saw Nyuta. She was in the same blouse she had worn to go bathing. Her hair was uncombed, scattered over her shoulders, her face sleepy, dark in the half-light...
Maman открыла дверь, и Володя увидел Нюту. Она была в той же самой блузе, в какой ходила купаться. Волосы ее были не причесаны, разбросаны по плечам, лицо заспанное, смуглое от сумерек...
"Here’s Volodya, not asleep..." she said. "Volodya, look in the cupboard, love, for morphine! What a punishment this Lili is... Always something with her."
– Вот Володя не спит... – сказала она. – Володя, поищите, голубчик, в шкапе морфин! Наказание с этой Лили... Вечно у нее что-нибудь.
Maman muttered something, yawned, and left.
Maman что-то пробормотала, зевнула и ушла.
"Well, look for it," said Nyuta. "Why are you standing there?"
– Ищите же, – сказала Нюта. – Что стоите?
Volodya went to the cupboard, knelt down, and began sorting through the bottles and boxes of medicines. His hands were shaking, and in his chest and stomach he felt as if cold waves were running through all his insides. From the smell of ether, carbolic acid, and various herbs, which he grabbed at with trembling hands quite needlessly and which scattered from his grasp, he felt stifled and his head spun.
Володя пошел к шкапчику, присел на колени и стал перебирать флаконы и коробки с лекарствами. Руки у него дрожали, а в груди и в животе было такое ощущение, как будто по всем его внутренностям бегали холодные волны. От запаха эфира, карболовой кислоты и разных трав, за которые он без всякой надобности хватался дрожащими руками и которые рассыпались от этого, ему было душно и кружилась голова.
"It seems maman has gone," he thought. "That’s good... good..."
"Кажется, maman ушла, – думал он. – Это хорошо... хорошо..."
"Well, soon?" Nyuta asked, drawing out the words.
– Скоро же? – спросила протяжно Нюта.
"In a moment... This, I think, is the morphine..." said Volodya, having read the word "morph..." on one of the labels. "Here you are!"
– Сейчас... Вот это, кажется, морфин... – сказал Володя, прочитав на одной из сигнатур слово "morph..." – Извольте!
Nyuta stood in the doorway so that one foot was in the corridor and the other in his room. She was arranging her hair, which was hard to arrange – so thick and long was it! – and looked at Volodya absent-mindedly. In her loose blouse, sleepy, with her hair let down, in the scant light that came into the room from the white sky not yet lit by the sun, she seemed to Volodya enchanting, luxuriant... Enchanted, trembling all over, and remembering with delight how he had embraced that wonderful body in the summerhouse, he held out the drops to her and said:
Нюта стояла в дверях так, что одна нога ее была в коридоре, а другая в его комнате. Она поправляла свои волосы, которые трудно было поправить – так они были густы и длинны! – и рассеянно глядела на Володю. В просторной блузе, заспанная, с распущенными волосами, при том скудном свете, какой шел в комнату от белого, но еще не освещенного солнцем неба, она показалась Володе обаятельной, роскошной... Очарованный, дрожа всем телом и с наслаждением вспоминая о том, как он обнимал это чудное тело в беседке, он подал ей капли и сказал:
"What a... woman you are..."
– Какая вы...
"What?"
– Что?
She came into the room.
Она вошла в комнату.
"What?" she asked, smiling.
– Что? – спросила она, улыбаясь.
He was silent and looked at her, then, as before in the summerhouse, took her by the hand... And she looked at him, smiled, and waited: what would happen next?
Он молчал и смотрел на нее, потом, как тогда в беседке, взял за руку... А она смотрела на него, улыбалась и ждала: что будет дальше?
"I love you..." he whispered.
– Я вас люблю... – прошептал он.
She stopped smiling, thought a moment, and said:
Она перестала улыбаться, подумала и сказала:
"Wait, I think someone’s coming. Oh, these schoolboys!" she said in a half-whisper, going to the door and glancing out into the corridor. "No, no one’s there..."
– Погодите, кажется, кто-то идет. Ох, уж эти мне гимназисты! – говорила она вполголоса, идя к двери и выглядывая в коридор. – Нет, никого не видно...
She came back...
Она вернулась...
Then it seemed to Volodya that the room, Nyuta, the dawn, and he himself all merged into one sensation of sharp, extraordinary, unprecedented happiness, for which one could give up one’s whole life and go to eternal torment – but half a minute passed, and it all suddenly vanished. Volodya saw before him only a full, plain face, distorted with an expression of disgust, and he himself suddenly felt revulsion at what had happened.
Затем Володе показалось, что комната, Нюта, рассвет и сам он – всё слилось в одно ощущение острого, необыкновенного, небывалого счастья, за которое можно отдать всю жизнь и пойти на вечную муку, но прошло полминуты, и всё это вдруг исчезло. Володя видел одно только полное, некрасивое лицо, искаженное выражением гадливости, и сам вдруг почувствовал отвращение к тому, что произошло.
"Well, I must be going," said Nyuta, looking Volodya over with disgust. "How plain you are, how pitiful... pah, ugly duckling!"
– Однако мне нужно уходить, – сказала Нюта, брезгливо оглядывая Володю. – Какой некрасивый, жалкий... фи, гадкий утенок!
How hideous to Volodya now seemed her long hair, her loose blouse, her walk, her voice!
Как теперь Володе казались безобразны ее длинные волосы, просторная блуза, ее шаги, голос!..
"Ugly duckling..." he thought after she had gone. "It’s true, I am ugly... Everything is ugly."
"Гадкий утенок... – думал он после того, как она ушла. – В самом деле я гадок... Всё гадко".
Outside the sun was already rising, birds were singing loudly; one could hear the gardener walking in the garden and the creak of his wheelbarrow... And a little later came the lowing of cows and the sound of a shepherd’s pipe. The sunlight and the sounds spoke of a life, somewhere in this world, that was pure, graceful, poetic. But where was it? Neither maman nor any of the people around him had ever spoken to Volodya of it.
На дворе уж восходило солнце, громко пели птицы; слышно было, как в саду шагал садовник и как скрипела его тачка... А немного погодя послышалось мычанье коров и звуки пастушеской свирели. Солнечный свет и звуки говорили, что где-то на этом свете есть жизнь чистая, изящная, поэтическая. Но где она? О ней никогда не говорили Володе ни maman, ни все те люди, которые окружали его.
When the manservant woke him for the morning train, he pretended to be asleep...
Когда лакей будил его к утреннему поезду, он представился спящим...
"To hell with it all!" he thought.
"Ну его, всё к чёрту!" – думал он.
He got out of bed past ten o’clock. Combing his hair before the mirror and looking at his plain face, pale from the sleepless night, he thought:
Встал он с постели в одиннадцатом часу. Причесываясь перед зеркалом и глядя на свое некрасивое, бледное от бессонной ночи лицо, он подумал:
"Quite right... An ugly duckling."
"Совершенно верно... Гадкий утенок".
When maman saw him and was horrified that he was not at his exam, Volodya said:
Когда maman увидела его и ужаснулась, что он не на экзамене, Володя сказал:
"I overslept, maman... But don’t worry, I’ll bring a medical certificate."
– Я проспал, maman... Но вы не беспокойтесь, я представлю медицинское свидетельство.
Madame Shumikhina and Nyuta woke up after noon. Volodya heard Madame Shumikhina, awake, throw open her window with a clatter, heard Nyuta answer her coarse voice with a peal of laughter. He saw the door open and a procession of nieces and hangers-on (maman among the latter) stretch toward breakfast, saw Nyuta’s washed, laughing face flash by, and beside her face the black eyebrows and beard of the architect, who had just arrived.
M-me Шумихина и Нюта проснулись в первом часу. Володя слышал, как проснувшаяся m-me Шумихина со звоном открыла у себя окно, как на ее грубый голос ответила Нюта раскатистым смехом. Он видел, как отворилась дверь и из гостиной потянулась к завтраку вереница племянниц и приживалок (в толпе последних была и maman), как замелькало умытое, смеющееся лицо Нюты, а рядом с ее лицом черные брови и борода только что приехавшего архитектора.
Nyuta was wearing a Little Russian costume that did not suit her at all and made her look clumsy; the architect made vulgar, flat jokes; the cutlets served at breakfast had far too much onion in them – or so it seemed to Volodya. It also seemed to him that Nyuta laughed loudly on purpose and glanced in his direction, to let him understand by this that the memory of the night did not trouble her in the least and that she did not notice the presence at the table of an ugly duckling.
Нюта была в малороссийском костюме, который совсем не шел к ней и делал ее неуклюжею; архитектор острил пошло и плоско; в котлетах, что подавали за завтраком, было очень много луку – так казалось Володе. Ему также казалось, что Нюта нарочно громко хохотала и поглядывала в его сторону, чтобы этим дать понять ему, что воспоминание о ночи нисколько не беспокоит ее и что она не замечает присутствия за столом гадкого утенка.
Toward four o’clock Volodya was riding with maman to the station. Filthy memories, a sleepless night, the coming expulsion from school, pangs of conscience – all this now stirred in him a heavy, dark rage. He looked at maman’s thin profile, at her small nose, at the waterproof coat Nyuta had given her, and muttered:
В четвертом часу Володя ехал с maman на станцию. Грязные воспоминания, бессонная ночь, предстоящее исключение из гимназии, угрызения совести – всё это возбуждало в нем теперь тяжелую, мрачную злобу. Он глядел на тощий профиль maman, на ее маленький носик, на ватерпруф, подаренный ей Нютою, и бормотал:
"Why do you powder your face? It doesn’t suit you at your age! You put on airs of beauty, you don’t pay your gambling debts, you smoke other people’s tobacco... it’s disgusting! I don’t love you... I don’t love you!"
– Зачем вы пудритесь? Это не пристало в ваши годы! Вы наводите на себя красоту, не платите проигрыша, курите чужой табак... противно! Я вас не люблю... не люблю!
He insulted her, and she rolled her frightened little eyes, wrung her little hands, and whispered in terror:
Он оскорблял ее, а она испуганно поводила своими глазками, всплескивала ручками и шептала в ужасе:
"What is it, my friend? My God, the coachman will hear! Be quiet, or the coachman will hear! He hears everything!"
– Что ты, друг мой? Боже мой, кучер услышит! Замолчи, а то кучер услышит! Ему всё слышно!
"I don’t love you... I don’t love you!" he went on, choking. "You’re immoral, heartless... Don’t you dare wear that waterproof! Do you hear? Or I’ll tear it to shreds..."
– Не люблю... не люблю! – продолжал он, задыхаясь. – Вы безнравственная, бездушная... Не смейте носить этого ватерпруфа! Слышите? А то я изорву его в клочки...
"Come to your senses, my child!" maman wept. "The coachman will hear!"
– Опомнись, дитя мое! – заплакала maman. – Кучер услышит!
"And where is my father’s fortune? Where is your money? You’ve squandered it all! I’m not ashamed of being poor, but I’m ashamed that I have such a mother... When my schoolfellows ask about you, I always blush."
– А где состояние моего отца? Где ваши деньги? Вы всё промотали! Мне не стыдно своей бедности, но стыдно, что у меня такая мать... Когда мои товарищи спрашивают о вас, я всегда краснею.
They had to travel two stations by train to reach the city. The whole way Volodya stood on the platform, trembling all over. He did not want to go into the carriage, since his mother, whom he hated, was sitting there. He hated himself, the conductors, the smoke from the engine, the cold, to which he attributed his trembling... And the heavier it grew on his soul, the more strongly he felt that somewhere in this world, among some other people, there was a life that was pure, noble, warm, graceful, full of love, of tenderness, of gaiety, of freedom... He felt this and grieved so intensely that even a fellow passenger, looking closely into his face, asked:
На поезде пришлось ехать до города две станции. Всё время Володя стоял на площадке и дрожал всем телом. Ему не хотелось входить в вагон, так как там сидела мать, которую он ненавидел. Ненавидел он самого себя, кондукторов, дым от паровоза, холод, которому приписывал свою дрожь... И чем тяжелее становилось у него на душе, тем сильнее он чувствовал, что где-то на этом свете, у каких-то людей есть жизнь чистая, благородная, теплая, изящная, полная любви, ласк, веселья, раздолья... Он чувствовал это и тосковал так сильно, что даже один пассажир, пристально поглядев ему в лицо, спросил:
"Your teeth aching, I suppose?"
– Вероятно, у вас зубы болят?
In the city, maman and Volodya lodged with Marya Petrovna, a lady of the gentry who rented a large apartment and sublet it to lodgers. Maman rented two rooms: in one, with windows, where her bed stood and two pictures in gilt frames hung on the walls, she lived herself, and in the other, adjoining, small and dark, lived Volodya. There stood a sofa on which he slept, and besides this sofa there was no other furniture; the whole room was taken up with wicker baskets full of dresses, hatboxes, and all sorts of junk that maman kept for some reason. Volodya prepared his lessons in his mother’s room or in the "common room" – as the large room was called where all the lodgers gathered for dinner and in the evenings.
В городе maman и Володя жили у Марьи Петровны, дамы-дворянки, которая нанимала большую квартиру и от себя сдавала ее жильцам. Maman нанимала две комнаты: в одной, с окнами, где стояла ее кровать и висели на стенах две картины в золотых рамах, жила она сама, а в другой, смежной, маленькой и темной, жил Володя. Тут стоял диван, на котором он спал, и кроме этого дивана не было никакой другой мебели; вся комната была занята плетеными корзинами с платьем, картонками от шляп и всяким хламом, который для чего-то берегла maman. Уроки приготовлял Володя в комнате матери или в "общей" – так называлась большая комната, куда все жильцы сходились во время обеда и по вечерам.
Coming home, he lay down on the sofa and covered himself with a blanket, to stop the trembling. The hatboxes, the wicker baskets, and the junk reminded him that he had no room of his own, no refuge where he could hide from maman, from her guests, and from the voices now carrying from the "common room"; his satchel and books, scattered in the corners, reminded him of the exam he had not attended... For some reason, quite beside the point, Menton came back to him, where he had lived with his late father when he was seven; he remembered Biarritz and two little English girls he had run about with on the sand... He wanted to bring back to memory the color of the sky and the ocean, the height of the waves, and his mood then, but he could not manage it; the little English girls flashed through his imagination as if alive, but everything else blurred together in confusion...
Вернувшись домой, он лег на диван и укрылся одеялом, чтобы унять дрожь. Картонки от шляп, плетенки и хлам напомнили ему, что у него нет своей комнаты, нет приюта, где бы он мог спрятаться от maman, от ее гостей и от голосов, которые доносились теперь из "общей"; ранец и книги, разбросанные по углам, напомнили ему об экзамене, на котором он не был... Почему-то совсем некстати пришла ему на память Ментона, где он жил со своим покойным отцом, когда был семи лет; припомнились ему Биарриц и две девочки-англичанки, с которыми он бегал по песку... Захотелось возобновить в памяти цвет неба и океана, высоту волн и свое тогдашнее настроение, но это не удалось ему; девочки-англичанки промелькнули в воображении, как живые, всё же остальное смешалось, беспорядочно расплылось...
"No, it’s cold in here," thought Volodya, and got up, put on his greatcoat, and went to the "common room."
"Нет, здесь холодно", – подумал Володя, встал, надел шинель и пошел в "общую".
In the "common room" tea was being drunk. Three people sat at the samovar: maman, the music teacher, an old woman in tortoiseshell pince-nez, and Augustin Mikhailych, an elderly, very fat Frenchman who worked at a perfume factory.
В "общей" пили чай. За самоваром сидели трое: maman, учительница музыки, старушка в черепаховом pince-nez и Августин Михайлыч, пожилой, очень толстый француз, служивший на парфюмерной фабрике.
"I haven’t dined today," maman was saying. "The maid ought to be sent for bread."
– Я сегодня не обедала, – говорила maman. – Надо бы горничную послать за хлебом.
"Dunyash!" the Frenchman called out.
– Дуняш! – крикнул француз.
It turned out that the landlady had sent the maid off somewhere.
Оказалось, что горничную услала куда-то хозяйка.
"Oh, that’s nothing at all," said the Frenchman, smiling broadly. "I’ll go for the bread myself right now. Oh, it’s nothing!"
– О, это ничего не означает, – сказал француз, широко улыбаясь. – Я сейчас сам схожу за хлебом. О, это ничего!
He set down his strong, foul-smelling cigar in a conspicuous place, put on his hat, and went out. Once he had gone, maman began telling the music teacher about her stay with the Shumikhins and how well they had received her there.
Он положил свою крепкую, вонючую сигару на видное место, надел шляпу и вышел. По уходе его maman стала рассказывать учительнице музыки о том, как она гостила у Шумихиных и как хорошо ее там принимали.
"You know Lili Shumikhina is a relation of mine..." she was saying. "Her late husband, General Shumikhin, was a cousin of my husband’s. And she herself was born a Baroness Kolb..."
– Ведь Лили Шумихина моя родственница... – говорила она. – Ее покойный муж, генерал Шумихин, приходится кузеном моему мужу. А сама она урожденная баронесса Кольб...
"Maman, that isn’t true!" Volodya said irritably. "Why lie?"
– Maman, это неправда! – сказал раздраженно Володя. – Зачем лгать?
He knew perfectly well that maman was telling the truth; in her account of General Shumikhin and the baroness born Kolb there was not a single false word, but nonetheless he felt that she was lying. The lie was felt in her manner of speaking, in her expression, in her look, in everything.
Он знал отлично, что maman говорит правду; в ее рассказе о генерале Шумихине и урожденной баронессе Кольб не было ни одного слова лжи, но тем не менее все-таки он чувствовал, что она лжет. Ложь чувствовалась в ее манере говорить, в выражении лица, во взгляде, во всем.
"You’re lying!" Volodya repeated, and struck the table with his fist so hard that all the crockery shook and maman spilled her tea. "Why are you telling stories about generals and baronesses? It’s all a lie!"
– Вы лжете! – повторил Володя и ударил кулаком по столу с такой силой, что задрожала вся посуда и у maman расплескался чай. – Для чего вы рассказываете про генералов и баронесс? Всё это ложь!
The music teacher grew flustered and coughed into her handkerchief, pretending she had choked, and maman began to cry.
Учительница музыки растерялась и закашляла в платок, делая вид, что она поперхнулась, а maman заплакала.
"Where can I go?" thought Volodya.
"Куда уйти?" – подумал Володя.
He had already been out on the street; he was ashamed to go to his schoolfellows. The two little English girls came back to him again, quite beside the point... He paced from corner to corner of the "common room" and went into Augustin Mikhailych’s room. Here there was a strong smell of essential oils and glycerine soap. On the table, on the windowsills, and even on the chairs stood a great many bottles, tumblers, and small glasses with liquids of various colors. Volodya picked up a newspaper from the table, unfolded it, and read the title: "Figaro"... The newspaper gave off some strong, pleasant smell. Then he picked up a revolver from the table...
На улице он уж был; к товарищам идти стыдно. Опять некстати припомнились ему две девочки-англичанки... Он прошелся из угла в угол по "общей" и вошел в комнату Августина Михайлыча. Тут сильно пахло эфирными маслами и глицериновым мылом. На столе, на окнах и даже на стульях стояло множество флаконов, стаканчиков и рюмок с разноцветными жидкостями. Володя взял со стола газету, развернул ее и прочел заглавие: "Figaro"... Газета издавала какой-то сильный и приятный запах. Потом он взял со стола револьвер...
"Never mind, pay no attention!" the music teacher was consoling maman in the next room. "He’s still so young! At his age young people always allow themselves too much. One must put up with it."
– Полноте, не обращайте внимания! – утешала в соседней комнате учительница музыки maman. – Он еще так молод! В его годы молодые люди всегда позволяют себе лишнее. С этим надо мириться.
"No, Yevgenia Andreyevna, he’s too spoiled!" maman was saying in a sing-song voice. "There’s no one older over him, and I’m weak and can do nothing. No, I’m unhappy!"
– Нет, Евгения Андреевна, он слишком испорчен! – говорила maman нараспев. – Над ним нет старшего, а я слаба и ничего не могу сделать. Нет, я несчастна!
Volodya put the muzzle of the revolver into his mouth, felt about for something like a trigger or a catch, and pressed it with his finger... Then he felt for some other projection and pressed it again. Taking the muzzle out of his mouth, he wiped it on the skirt of his greatcoat and examined the lock; never in his life before had he held a weapon in his hands...
Володя вложил дуло револьвера в рот, нащупал что-то похожее на курок или собачку и надавил пальцем... Потом нащупал еще какой-то выступ и еще раз надавил. Вынув дуло изо рта, он вытер его о полу шинели, оглядел замок; раньше он никогда в жизни не брал в руки оружия...
"I think this has to be cocked..." he reasoned. "Yes, I think so..."
– Кажется, это надо поднять... – соображал он. – Да, кажется...
Augustin Mikhailych came into the "common room" and, laughing, began telling some story. Volodya again put the muzzle into his mouth, clenched it in his teeth, and pressed something with his finger. A shot rang out... Something struck Volodya on the back of the head with terrible force, and he fell across the table, his face straight into the glasses and bottles. Then he saw his late father, in a top hat with a wide black band, who had worn mourning in Menton for some lady, suddenly seize him with both arms, and the two of them went flying into some very dark, deep abyss.
В "общую" вошел Августин Михайлыч и хохоча стал рассказывать о чем-то. Володя опять вложил дуло в рот, сжал его зубами и надавил что-то пальцем. Раздался выстрел... Что-то с страшною силою ударило Володю по затылку, и он упал на стол, лицом прямо в рюмки и во флаконы. Затем он увидел, как его покойный отец в цилиндре с широкой черной лентой, носивший в Ментоне траур по какой-то даме, вдруг охватил его обеими руками и оба они полетели в какую-то очень темную, глубокую пропасть.
Then everything blurred together and vanished...
Потом всё смешалось и исчезло...