The Thief
Вор
Headnote
"The Thief" ("Вор") appeared in 1883, one of the hundreds of short pieces Chekhov turned out under his early pseudonyms for the comic weeklies while he was still a medical student. It belongs to that first wave of work later gathered as the writing of "Antosha Chekhonte" — fast, compressed, built to fit a magazine page — but the story already shows the older Chekhov underneath the young one’s speed.
The premise is a single Easter night. Fyodor Stepanych is an exile, a convicted thief serving out his sentence in some raw, muddy provincial town, and the story follows him from midnight through the following evening as the town keeps its holiday around him: the procession of the cross, the bells, matins, calls paid and received, an old acquaintance newly rich. He is shut out of nearly all of it, and the story never once says so directly — it hands him a cold room, a caged, molting bird he kills half by accident in the dark, and a landlord’s fury the next morning, and lets those stand in for everything he is not permitted to feel about himself.
Two things are doing the story’s real work. One is the double exile: he is cut off from home, remembering a spring evening under a cherry-laden table that the actual gray, dripping town will not give him, and he is cut off from his own case, still rehearsing to himself that another man, Barabaev, "stole more." The self-justification never quite closes; the story does not let him win the argument, only keep having it. The other is the Easter machinery running on outside him — the church bells, the greetings, the woman he once loved now arriving in a post-carriage to look up not him but the more successful thief — indifferent to his particular guilt or grief, going on exactly as it would if he were not there at all.
Watch for the bird. It is a minor domestic irritant until it becomes, briefly and without any comment from the narrator, the one creature in the story whose death is entirely his fault and entirely pointless — a small, ugly rehearsal, in miniature, of the larger charge the town and the reader are both quietly leveling against him.
Twelve struck. Fyodor Stepanych threw his fur coat over his shoulders and went out into the yard. The damp of the night caught him at once... A raw, cold wind was blowing, and from the dark sky a fine rain was drizzling. Fyodor Stepanych stepped over the half-ruined fence and walked quietly along the street. And the street was as wide as a public square; such streets are rare in European Russia. No lighting, no pavements... not even a hint of that luxury.
Пробило двенадцать. Федор Степаныч накинул на себя шубу и вышел на двор. Его охватило сыростью ночи... Дул сырой, холодный ветер, с темного неба моросил мелкий дождь. Федор Степаныч перешагнул через полуразрушенный забор и тихо пошел вдоль по улице. А улица широкая, что твоя площадь; редки в Европейской России такие улицы. Ни освещения, ни тротуаров... даже намеков нет на эту роскошь.
Along the fences and walls flickered the dark shapes of townsfolk hurrying to church. Ahead of Fyodor Stepanych, two figures splashed through the mud. In one of them, small and stooped, he recognized the local doctor, the only "educated man" in the whole district. The old doctor did not scorn his acquaintance and always sighed at him in a friendly way when he looked at him. This time the old man was wearing his old-fashioned official tricorne, and his head looked like two duck heads glued together at the napes. From under the skirt of his little fur coat a sword dangled. Beside him walked a tall, thin man, also in a tricorne.
У заборов и стен мелькали темные силуэты горожан, спешивших в церковь. Впереди Федора Степаныча шлепали по грязи две фигуры. В одной из них, маленькой и сгорбленной, он узнал здешнего доктора, единственного на весь уезд "образованного человека". Старик-доктор не брезговал знакомством с ним и всегда дружелюбно вздыхал, когда глядел на него. На этот раз старик был в форменной старомодной треуголке, и голова его походила на две утиные головы, склеенные затылками. Из-под фалды его шубенки болталась шпага. Рядом с ним двигался высокий и худой человек, тоже в треуголке.
"Christ is risen, Guri Ivanych!" Fyodor Stepanych said, stopping the doctor.
– Христос воскрес, Гурий Иваныч! – остановил доктора Федор Степаныч.
The doctor silently pressed his hand and drew back a corner of his coat, to show off before the exile the buttonhole in which his "Stanislav" dangled.
Доктор молча пожал ему руку и отпахнул кусочек шубы, чтобы похвастать перед ссыльным петличкой, в которой болтался "Станислав".
"And I, doctor, meant to make my way to you after matins," said Fyodor Stepanych. "You will let me break the fast at your table... I ask you... I, you know, always broke the fast with the family on this night. It will be a memory..."
– А я, доктор, после заутрени хочу к вам пробраться, – сказал Федор Степаныч. – Вы уж позвольте мне у вас разговеться... Прошу вас... Я, бывало, там в эту ночь всегда в семье разговлялся. Воспоминанием будет...
"That’s hardly going to be convenient..." the doctor said, embarrassed. "I have a household, you understand... a wife... You are, well, that... but all the same, not quite that... All the same there is prejudice! I, though, have nothing against it... Hm... Cough..."
– Едва ли это будет удобно... – сконфузился доктор. – У меня семейство, знаете ли... жена... Вы хотя и тово... но все-таки не тово... Все-таки предубеждение! Я, впрочем, ничего... Кгм... Кашель...
"And Barabaev?" said Fyodor Stepanych, twisting his mouth and grinning bitterly. "Barabaev was tried with me, exiled with me, and yet he dines and drinks tea at your house every day. He stole more, that’s the truth of it!.."
– А Барабаев? – проговорил Федор Степаныч, кривя рот и желчно ухмыляясь. – Барабаева со мной вместе судили, вместе нас выслали, а между тем он у вас каждый день обедает и чай пьет. Он больше украл, вот что!..
Fyodor Stepanych stopped and leaned against the wet fence: let them go on ahead. Far in front of him little lights flickered. Dying and flaring up, they moved in one direction.
Федор Степаныч остановился и прислонился к мокрому забору: пусть пройдут. Далеко впереди него мелькали огоньки. Потухая и вспыхивая, они двигались по одному направлению.
"A procession of the cross," the exile thought. "Just as it is there, at home..."
"Крестный ход, – подумал ссыльный. – Как и там, у нас..."
From the lights came the sound of bells. The tenor bells rang out in every voice and struck the notes quickly, as if hurrying somewhere.
От огоньков несся звон. Колокола-тенора заливались всевозможными голосами и быстро отбивали звуки, точно спешили куда-нибудь.
"My first Easter here, in this cold," thought Fyodor Stepanych, "and... not the last. A wretched business! And there, now, probably..."
"Первая Пасха здесь, в этом холоде, – подумал Федор Степаныч, – и... не последняя. Скверно! А там теперь, небось..."
And he fell to thinking about "there"... There, now, underfoot there is no dirty snow, no cold puddles, but young green grass; there the wind does not strike the face like a wet rag, but carries the breath of spring... The sky there is dark, but starry, with a white band in the east... Instead of this filthy fence, a green front garden and his little house with three windows. Behind the windows, bright, warm rooms. In one of them a table covered with a white cloth, with Easter cakes, appetizers, vodka...
И он задумался о "там"... Там теперь под ногами не грязный снег, не холодные лужи, а молодая зелень; там ветер не бьет по лицу, как мокрая тряпка, а несет дыхание весны... Небо там темное, но звездное, с белой полосой на востоке... Вместо этого грязного забора зеленый палисадник и его домик с тремя окнами. За окнами светлые, теплые комнаты. В одной из них стол, покрытый белой скатертью, с куличами, закусками, водками...
"It would be good now to down some of that vodka from home! Here the vodka is rotten, you can’t drink it..."
"Хорошо бы теперь хватить тамошней водки! Здесь дрянная водка, пить нельзя..."
In the morning, deep, good sleep, and after the sleep, visits, drinking... He remembered, of course, Olya too, with her kittenish, tearful, pretty little face. Now she is asleep, most likely, and does not dream of him. These women console themselves quickly. If not for Olya, he would not be here. She had done him in, the fool. She needed money, needed it terribly, to the point of sickness, like every fashionable woman! Without money she could neither live, nor love, nor suffer...
Наутро глубокий, хороший сон, за сном визиты, выпивка... Вспомнил он, разумеется, и Олю с ее кошачьей, плаксивой, хорошенькой рожицей. Теперь она спит, должно быть, и не снится он ей. Эти женщины скоро утешаются. Не будь Оли, не был бы он здесь. Она подкузьмила его, глупца. Ей нужны были деньги, нужны ужасно, до болезни, как и всякой моднице! Без денег она не могла ни жить, ни любить, ни страдать...
"’And if they send me to Siberia?’ he had asked her. ’Will you come with me?’"
"– А если меня в Сибирь сошлют? – спросил он ее. – Пойдешь со мной?"
"’Of course! To the ends of the earth!’"
"– Разумеется! Хоть на край света!"
He had stolen, been caught, and gone off to this Siberia, while Olya had lost her nerve and, naturally, had not come. Now her foolish little head was sunk in a soft, lace-trimmed pillow, and her feet were far from the dirty snow.
Он украл, попался и пошел в эту Сибирь, а Оля смалодушествовала, не пошла, разумеется. Теперь ее глупая головка утопает в мягкой кружевной подушке, а ноги далеко от грязного снега.
"She came to the trial all dressed up and never once so much as glanced at me... Laughed when the defense counsel made his jokes... Killing would be too good for her..."
"На суд разодетой явилась и ни разу не взглянула даже... Смеялась, когда защитник острил... Убить мало..."
And these memories exhausted Fyodor Stepanych badly. He grew weary, sick, as if he had been thinking with his whole body. His legs weakened, gave way beneath him, and he had no strength left to go to church, to the matins of his own faith... He turned back home and, without taking off his coat or his boots, fell onto the bed.
И эти воспоминания сильно утомили Федора Степаныча. Он утомился, заболел, точно всем телом думал. Ноги его ослабели, подогнулись, и не хватило сил идти в церковь, к родной заутрене... Он воротился домой и, не снимая шубы и сапог, повалился на постель.
Above his bed hung a cage with a bird in it. Both the bed and the bird belonged to his landlord. The bird was a strange sort, long-beaked, thin, unknown to him. Its wings were clipped, and feathers had been plucked from its head. It was fed some sort of sour muck that stank up the whole room. The bird fidgeted restlessly in the cage, knocked its beak against the tin of water, and sang now like a starling, now like an oriole...
Над его кроватью висела клетка с птицей. Та и другая принадлежали хозяину. Птица какая-то странная, с длинным носом, тощая, ему неизвестная. Крылья у нее подрезаны, на голове повырваны перья. Кормят ее какой-то кислятиной, от которой воняет на всю комнату. Птица беспокойно возилась в клетке, стучала носом о жестянку с водой и пела то скворцом, то иволгой...
"Won’t let me sleep!" thought Fyodor Stepanych. "The devil..."
"Спать не дает! – подумал Федор Степаныч. – Чёррт..."
He got up and shook the cage with his hand. The bird fell silent. The exile lay down and pulled off his boots against the edge of the bed. A minute later the bird began fidgeting again. A bit of the sour muck fell onto his head and hung there in his hair.
Он поднялся и потряс рукой клетку. Птица замолчала. Ссыльный лег и о край кровати стащил с себя сапоги. Через минуту птица опять завозилась. Кусочек кислятины упал на его голову и повис в волосах.
"Won’t you stop? Won’t you be quiet? That’s all that was missing!"
– Ты не перестанешь? Не замолчишь? Тебя еще недоставало!
Fyodor Stepanych sprang up, tore the cage down in a fury, and flung it into the corner. The bird fell silent.
Федор Степаныч вскочил, рванул с остервенением клетку и швырнул ее в угол. Птица замолчала.
But some ten minutes later, it seemed to the exile, it came out of the corner into the middle of the room and began turning its beak about on the clay floor... A beak like a gimlet... It turned and turned, and there was no end to its beak. Wings clattered, and it seemed to the exile that he was lying on the floor and that wings were beating against his temples... The beak broke at last, and everything dissolved into feathers... The exile lost consciousness...
Но минут через десять она, показалось ссыльному, вышла из угла на средину комнаты и завертела носом в глиняном полу... Нос, как буравчик... Вертела, вертела, и нет конца ее носу. Захлопали крылья, и ссыльному показалось, что он лежит на полу и что по его вискам хлопают крылья... Нос, наконец, поломался, и всё ушло в перья... Ссыльный забылся...
"What did you kill the creature for, you murderer?" he heard, toward morning.
– Ты за што это тварь убил, душегубец? – услышал он под утро.
Fyodor Stepanych opened his eyes and saw before him his landlord, an Old Believer, a holy fool of an old man. The landlord’s face was shaking with rage and was wet with tears.
Федор Степаныч раскрыл глаза и увидел пред собой хозяина-раскольника, юродивого старца. Лицо хозяина дрожало от гнева и было покрыто слезами.
"What did you, damn you, kill my little bird for? What did you kill my songbird for, you devil’s own Satan? Eh? Whom did you think you were killing? What for? Your shameless eyes, you fierce dog! Get out of my house, and let there be no smell of you here! Get out this very minute! Now!"
– За што ты, окаянный, убил мою пташку? Певунью-то мою за што ты убил, сатана чёртова? А? Кого это ты? За што такое? Глаза твои бесстыжие, пес лютый! Уходи из моего дома, и чтоб духу твоего здесь не было! Сею минутою уходи! Сичас!
Fyodor Stepanych put on his coat and went out into the street. The morning was gray, overcast... Looking at the leaden sky, it was hard to believe that somewhere high above it the sun could be shining. The rain went on drizzling...
Федор Степаныч надел шубу и вышел на улицу. Утро было серое, пасмурное... Глядя на свинцовое небо, не верилось, чтобы высоко за ним могло сиять солнце. Дождь продолжал еще моросить...
"Bonjour! Happy holiday, mon cher!" the exile heard as he came out through the gate.
– Бон-жур! С праздником, мон-шер! – услышал ссыльный, выйдя за ворота.
Past the gate, in a brand-new open carriage, rolled his fellow exile Barabaev. His fellow exile was wearing a top hat and holding an umbrella.
Мимо ворот на новенькой пролетке катил его земляк Барабаев. Земляк был в цилиндре и под зонтиком.
"Making his calls!" thought Fyodor Stepanych. "And here too, the beast, he managed to worm his way in... He has acquaintances... If only I had stolen more!"
"Визиты делает! – подумал Федор Степаныч. – И тут, скотина, сумел примазаться... Знакомых имеет... Было б и мне побольше украсть!"
Approaching the church, Fyodor Stepanych heard another voice, a woman’s this time. Coming toward him was a post carriage, packed with trunks. From behind the trunks a woman’s little head peered out.
Подходя к церкви, Федор Степаныч услыхал другой голос, на этот раз женский. Навстречу ему ехал почтовый тарантас, набитый чемоданами. Из-за чемоданов выглядывала женская головка.
"Where is... Good heavens, Fyodor Stepanych! Is it you?" the little head squeaked.
– Где здесь... Батюшки, Федор Степаныч! Вы ли это? – запищала головка.
The exile ran up to the carriage, fixed his eyes on the little head, recognized it, seized it by the hand...
Ссыльный подбежал к тарантасу, впился глазами в головку, узнал, схватил за руку...
"Can I really not be dreaming?! What is this? To me?! Have you made up your mind, Olya?"
– Неужели я не сплю?! Что такое? Ко мне?! Надумала, Оля?
"Where does Barabaev live here?"
– Где здесь Барабаев живет?
"And what do you want with Barabaev?"
– А на что тебе Барабаев?
"He sent for me... Two thousand, just imagine, he sent me. And I’ll be getting three hundred more a month besides. Are there theaters here?.."
– Он меня выписал... Две тысячи, вообрази, прислал... По триста в месяц, кроме того, буду получать. Есть здесь театры?..
Until evening the exile wandered about the town looking for lodgings. The rain poured all day, and the sun never once showed itself.
До самого вечера шатался ссыльный по городу и искал квартиры. Дождь лил весь день, и не показывалось солнце.
"Can these beasts really live without the sun?" he thought, trudging through the wet snow. "Cheerful, content, without the sun! Still, they have their own taste, I suppose."
"Неужели эти звери могут жить без солнца? – думал он, меся ногами жидкий снег. – Веселы, довольны без солнца! Впрочем, у них свой вкус".