An Enigmatic Nature
Загадочная натура
Headnote
1 “An Enigmatic Nature” (Загадочная натура) appeared in 1883, one of the compressed comic sketches Chekhov – still writing as “Antosha Chekhonte” for the humor weeklies – was turning out at enormous speed to pay his way through medical school. It runs to little more than a page: a single scene, a single joke, no plot beyond two strangers talking in a train compartment.
The joke is the gap between what a character claims about herself and what the story quietly shows. A “pretty little lady” recites her own life to a young provincial journalist as though it were a Dostoevsky heroine’s confession – poverty, a hard upbringing, doubt, a thirst “to be a human being” – and the journalist, cast as an instant psychologist, drinks it in as profound and singular suffering. But the actual content of her confession, offered as tragedy, is a string of kept-woman arrangements with rich old men, each described in the vocabulary of martyrdom and self-sacrifice. The story never comments on this directly – true to Chekhov’s method even at twenty-three, it lets the mismatch between her language and her facts do all the work.
The target of the satire is double: the woman’s self-dramatizing cliché (borrowed wholesale from the sentimental fiction of the day, down to the French asides and the appeal to Dostoevsky by name) and the young writer’s credulous vanity, his certainty that he has “fathomed” a mysterious soul when he has in fact been told, quite plainly, an ordinary and cynical story. The final image – his “much-brooding head” propped on his fist as the sun goes down – leaves him exactly where the story found him: certain he has understood everything, having understood nothing.
A first-class compartment.
Купе первого класса.
On the sofa, upholstered in crimson velvet, half-reclines a pretty little lady. An expensive fringed fan crackles in her convulsively clenched hand, her pince-nez keeps sliding off her pretty little nose, the brooch on her bosom rises and falls, like a boat among waves. She is agitated... Across from her, on the little sofa, sits a governor’s official on special assignment, a young writer just starting out, who places small stories in the provincial gazette, or, as he himself calls them, “novellas” – from high society life... He looks into her face, looks fixedly, with the air of a connoisseur. He observes, he studies, he captures this eccentric, enigmatic nature, he understands her, he fathoms her... Her soul, her whole psychology, lies before him like an open hand.
На диване, обитом малиновым бархатом, полулежит хорошенькая дамочка. Дорогой бахромчатый веер трещит в ее судорожно сжатой руке, pince-nez то и дело спадает с ее хорошенького носика, брошка на груди то поднимается, то опускается, точно ладья среди волн. Она взволнована... Против нее на диванчике сидит губернаторский чиновник особых поручений, молодой начинающий писатель, помещающий в губернских ведомостях небольшие рассказы или, как сам он называет, "новэллы" – из великосветской жизни... Он глядит ей в лицо, глядит в упор, с видом знатока. Он наблюдает, изучает, улавливает эту эксцентрическую, загадочную натуру, понимает ее, постигает... Душа ее, вся ее психология у него как на ладони.
“Oh, I fathom you!” says the official on special assignment, kissing her hand near the bracelet. “Your sensitive, responsive soul seeks a way out of the labyrinth... Yes! The struggle is terrible, monstrous, but... do not lose heart! You will be victorious! Yes!”
– О, я постигаю вас! – говорит чиновник особых поручений, целуя ее руку около браслета. – Ваша чуткая, отзывчивая душа ищет выхода из лабиринта... Да! Борьба страшная, чудовищная, но... не унывайте! Вы будете победительницей! Да!
“Describe me, Voldemar!” says the little lady, smiling sadly. “My life is so full, so varied, so motley... But the main thing is – I am unhappy! I am a sufferer in the manner of Dostoevsky... Show the world my soul, Voldemar, show this poor soul! You are a psychologist. Not an hour has passed since we sat down in this compartment and began talking, and already you have fathomed me utterly, utterly!”
– Опишите меня, Вольдемар! – говорит дамочка, грустно улыбаясь. – Жизнь моя так полна, так разнообразна, так пестра... Но главное – я несчастна! Я страдалица во вкусе Достоевского... Покажите миру мою душу, Вольдемар, покажите эту бедную душу! Вы – психолог. Не прошло и часа, как мы сидим в купе и говорим, а вы уже постигли меня всю, всю!
“Speak! I beg you, speak!”
– Говорите! Умоляю вас, говорите!
“Listen. I was born into a poor official’s family. My father, a good sort, intelligent, but... the spirit of the age and the milieu... vous comprenez (you understand (French).), I do not blame my poor father. He drank, played cards... took bribes... And my mother... But what is there to say! Want, the struggle for a crust of bread, the awareness of one’s own insignificance... Ah, do not make me remember! I had to make my own way in the world... A hideous boarding-school upbringing, the reading of foolish novels, the mistakes of youth, a timid first love... And the struggle against one’s milieu? Terrible! And the doubts? And the torments of a nascent disbelief in life, in oneself?.. Ah! You are a writer, and you know us, women. You will understand... To my misfortune, I am endowed with a broad nature... I waited for happiness, and what happiness! I thirsted to be a human being! Yes! To be a human being – in that I saw my happiness!”
– Слушайте. Родилась я в бедной чиновничьей семье. Отец добрый малый, умный, но... дух времени и среды... vous comprenez вы понимаете (франц.)., я не виню моего бедного отца. Он пил, играл в карты... брал взятки... Мать же... Да что говорить! Нужда, борьба за кусок хлеба, сознание ничтожества... Ах, не заставляйте меня вспоминать! Мне нужно было самой пробивать себе путь... Уродливое институтское воспитание, чтение глупых романов, ошибки молодости, первая робкая любовь... А борьба со средой? Ужасно! А сомнения? А муки зарождающегося неверия в жизнь, в себя?.. Ах! Вы писатель и знаете нас, женщин. Вы поймете... К несчастью, я наделена широкой натурой... Я ждала счастья, и какого! Я жаждала быть человеком! Да! Быть человеком – в этом я видела свое счастье!
“Wonderful woman!” babbles the writer, kissing her hand near the bracelet. “It is not you I kiss, marvelous one, but human suffering! Remember Raskolnikov? That is how he kissed.”
– Чудная! – лепечет писатель, целуя руку около браслета. – Не вас целую, дивная, а страдание человеческое! Помните Раскольникова? Он так целовал.
“Oh, Voldemar! I needed fame... noise, glitter, as any – why be modest about it? – uncommon nature needs. I thirsted for something extraordinary... something unwomanly! And then... and then... there turned up on my path a rich old general... Understand me, Voldemar! It was, after all, a self-sacrifice, a self-renunciation, do understand! I could not have acted otherwise. I enriched my family, I began to travel, to do good... But how I suffered, how unbearably, basely vulgar this old general’s embraces were to me, although, to give him his due, in his time he fought bravely. There were moments... terrible moments! But I was sustained by the thought that the old man would die, if not today then tomorrow, that I would begin to live as I wished, would give myself to the man I loved, would be happy... And I do have such a man, Voldemar! God knows, I do!”
– О, Вольдемар! Мне нужна была слава... шум, блеск, как для всякой – к чему скромничать? – недюжинной натуры. Я жаждала чего-то необыкновенного... не женского! И вот... И вот... подвернулся на моем пути богатый старик-генерал... Поймите меня, Вольдемар! Ведь это было самопожертвование, самоотречение, поймите вы! Я не могла поступить иначе. Я обогатила семью, стала путешествовать, делать добро... А как я страдала, как невыносимы, низменно-пошлы были для меня объятия этого генерала, хотя, надо отдать ему справедливость, в свое время он храбро сражался. Бывали минуты... ужасные минуты! Но меня подкрепляла мысль, что старик не сегодня – завтра умрет, что я стану жить, как хотела, отдамся любимому человеку, буду счастлива... А у меня есть такой человек, Вольдемар! Видит бог, есть!
The little lady fans herself vigorously. Her face takes on a tearful expression.
Дамочка усиленно машет веером. Лицо ее принимает плачущее выражение.
“But then the old man died... He left me a little something, I am free as a bird. Now, now is when I might live happily... Isn’t that so, Voldemar? Happiness is knocking at my window. One need only let it in, but... no! Voldemar, listen, I implore you! Now, now is when I might give myself to the man I love, become his companion, his helper, the bearer of his ideals, be happy... rest at last... But how base, vile, and stupid everything is in this world! How vile everything is, Voldemar! I am unhappy, unhappy, unhappy! Once again an obstacle stands in my path! Once again I feel that my happiness is far away, far away! Ah, if only you knew how much suffering! So much suffering!”
– Но вот старик умер... Мне он оставил кое-что, я свободна, как птица. Теперь-то и жить мне счастливо... Не правда ли, Вольдемар? Счастье стучится ко мне в окно. Стоит только впустить его, но... нет! Вольдемар, слушайте, заклинаю вас! Теперь-то и отдаться любимому человеку, сделаться его подругой, помощницей, носительницей его идеалов, быть счастливой... отдохнуть... Но как всё пошло, гадко и глупо на этом свете! Как всё подло, Вольдемар! Я несчастна, несчастна, несчастна! На моем пути опять стоит препятствие! Опять я чувствую, что счастье мое далеко, далеко! Ах, сколько мук, если б вы знали! Сколько мук!
“But what is it? What has stood in your path? I beg you, speak! What is it?”
– Но что же? Что стало на вашем пути? Умоляю вас, говорите! Что же?
“Another rich old man...”
– Другой богатый старик...
The broken fan covers her pretty little face. The writer props his much-brooding head on his fist, sighs, and, with the air of a connoisseur-psychologist, falls to thinking. The locomotive whistles and hisses, the window curtains redden in the setting sun...
Изломанный веер закрывает хорошенькое личико. Писатель подпирает кулаком свою многодумную голову, вздыхает и с видом знатока-психолога задумывается. Локомотив свищет и шикает, краснеют от заходящего солнца оконные занавесочки...