During my time in S— district I often used to visit the market gardens at Dubovka, at the place of the gardener Savva Stukach, or simply Savka. These gardens were my favorite spot for what might be called "general" fishing, the kind where, leaving home, you have no idea what day or hour you will return, and you take with you every last piece of tackle and lay in provisions. To tell the truth, it was not so much the fishing that drew me as the untroubled idling, the eating at odd hours, the talk with Savka, and the long face-to-face sessions with the quiet summer nights. Savka was a fellow of about twenty-five, tall, handsome, sound as flint. He had the reputation of a sensible, level-headed man, could read and write, rarely touched vodka – but as a worker this young and powerful man was not worth a copper. Alongside the strength in his muscles, hard as rope, there flowed a heavy, invincible laziness. He lived, like everyone else, in the village, in his own hut, made use of his allotment, but did not plow, did not sow, and took up no trade whatsoever. His old mother went begging window to window, while he himself lived like a bird of the air: in the morning he had no notion what he would eat by noon. It was not that he lacked will, or energy, or pity for his mother – simply that no urge to labor made itself felt in him, no sense of its use. His whole figure breathed a kind of serenity, an almost artistic, inborn passion for living carelessly, with his sleeves rolled down. And when Savka’s young, healthy body did feel, physiologically, some pull toward muscular work, the fellow would throw himself briefly and wholly into some free but idle occupation – whittling pegs nobody needed, or racing the village women for the fun of it. His favorite posture of all was concentrated stillness. He could stand rooted to one spot for whole hours, without stirring, staring at a single point. He moved only by inspiration, and only when the chance arose to make some quick, sudden movement: catching a running dog by the tail, snatching a kerchief off a woman, leaping a wide ditch. Naturally, with such stinginess in the matter of movement, Savka was poor as a church mouse and lived worse than any bachelor without kin. In time the arrears on him were bound to pile up, and so he, healthy and young as he was, was assigned by the village commune to an old man’s post – watchman and scarecrow of the communal gardens. However much people mocked him for this premature old age, he did not turn a hair. The post, quiet and suited to motionless contemplation, fit his nature exactly.

В бытность мою в С-м уезде мне часто приходилось бывать на Дубовских огородах у огородника Саввы Стукача, или попросту Савки. Эти огороды были моим излюбленным местом для так называемой "генеральной" рыбной ловли, когда, уходя из дому, не знаешь дня и часа, в которые вернешься, забираешь с собой все до одной рыболовные снасти и запасаешься провизией. Собственно говоря, меня не так занимала рыбная ловля, как безмятежное шатанье, еда не вовремя, беседа с Савкой и продолжительные очные ставки с тихими летними ночами. Савка был парень лет 25, рослый, красивый, здоровый, как кремень. Слыл он за человека рассудительного и толкового, был грамотен, водку пил редко, но как работник этот молодой и сильный человек не стоил и гроша медного. Рядом с силой в его крепких, как веревка, мышцах разливалась тяжелая, непобедимая лень. Жил он, как и все, на деревне, в собственной избе, пользовался наделом, но не пахал, не сеял и никаким ремеслом не занимался. Старуха мать его побиралась под окнами, и сам он жил, как птица небесная: утром не знал, что будет есть в полдень. Не то, чтобы у него не хватало воли, энергии или жалости к матери, а просто так, не чувствовалось охоты к труду и не сознавалась польза его... От всей фигуры так и веяло безмятежностью, врожденной, почти артистической страстью к житью зря, спустя рукава. Когда же молодое, здоровое тело Савки физиологически потягивало к мышечной работе, то парень ненадолго весь отдавался какой-нибудь свободной, но вздорной профессии вроде точения ни к чему не нужных колышков или беганья с бабами наперегонку. Самым любимым его положением была сосредоточенная неподвижность. Он был в состоянии простаивать целые часы на одном месте, не шевелясь и глядя в одну точку. Двигался же по вдохновению и то только, когда представлялся случай сделать какое-нибудь быстрое, порывистое движение: ухватить бегущую собаку за хвост, сорвать с бабы платок, перескочить широкую яму. Само собою разумеется, что при такой скупости на движения Савка был гол как сокол и жил хуже всякого бобыля. С течением времени должна была накопиться недоимка, и он, здоровый и молодой, был послан миром на стариковское место, в сторожа и пугало общественных огородов. Как ни смеялись над ним по поводу его преждевременной старости, но он и в ус не дул. Это место, тихое, удобное для неподвижного созерцания, было как раз по его натуре.

It happened that I was visiting this same Savka on one of the fine May evenings. I remember I was lying on a torn, threadbare horse-cloth almost at the very mouth of the hut, from which came a thick, close smell of dry grasses. My hands under my head, I gazed straight ahead. At my feet lay a wooden pitchfork. Beyond it Savka’s little dog Kutka cut a black shape against the ground, and no more than two sazhens past Kutka the earth broke off into the steep bank of a stream. Lying down, I could not see the river itself. I could see only the tops of the willow scrub crowding this bank, and the winding, as if gnawed-at edge of the far bank. Far beyond that bank, on a dark rise, the huts of the village where my Savka lived huddled together like frightened young partridges. Beyond the rise the evening glow was burning itself out. Only a single pale-crimson streak remained, and even that had begun to be crossed by small clouds, like ash drifting over embers.

Случилось мне быть у этого самого Савки в один из хороших майских вечеров. Помню, я лежал на рваной, затасканной полости почти у самого шалаша, от которого шел густой и душный запах сухих трав. Подложив руки под голову, я глядел вперед себя. У ног моих лежали деревянные вилы. За ними черным пятном резалась в глаза собачонка Савки – Кутька, а не дальше, как сажени на две от Кутьки, земля обрывалась в крутой берег речки. Лежа я не мог видеть реки. Я видел только верхушки лозняка, теснившегося на этом берегу, да извилистый, словно обгрызенный край противоположного берега. Далеко за берегом, на темном бугре, как испуганные молодые куропатки, жались друг к другу избы деревни, в которой жил мой Савка. За бугром догорала вечерняя заря. Осталась одна только бледно-багровая полоска, да и та стала подергиваться мелкими облачками, как уголья пеплом.

To the right of the garden, whispering quietly and now and then shivering at some stray gust of wind, a grove of alders stood dark; to the left stretched an unbounded field. There, where the eye could no longer tell field from sky in the dusk, a small light glimmered brightly. A little way off from me sat Savka. His legs tucked under him Turkish-fashion, his head bowed, he gazed pensively at Kutka. Our hooks, baited with live fish, had long stood set in the river, and there was nothing left for us to do but give ourselves up to the rest that Savka, who never tired and was forever resting, loved so well. The glow had not quite died out, and already the summer night was wrapping nature in its caressing, drowsing embrace.

Направо от огорода, тихо пошёптывая и изредка вздрагивая от невзначай налетавшего ветра, темнела ольховая роща, налево тянулось необозримое поле. Там, где глаз не мог уж отличить в потемках поле от неба, ярко мерцал огонек. Поодаль от меня сидел Савка. Поджав под себя по-турецки ноги и свесив голову, он задумчиво глядел на Кутьку. Наши крючки с живцами давно уже стояли в реке, и нам ничего не оставалось делать, как только предаваться отдыху, который так любил никогда не утомлявшийся и вечно отдыхавший Савка. Заря еще не совсем погасла, а летняя ночь уж охватывала своей нежащей, усыпляющей лаской природу.

Everything was sinking into its first, deep sleep; only some night bird unknown to me kept slowly and lazily pronouncing, in the grove, a long, distinct sound, like a phrase: "Have you seen Ni-ki-ta?" – and at once answering itself: "I’ve seen him! Seen him! Seen him!"

Всё замирало в первом, глубоком сне, лишь какая-то не известная мне ночная птица протяжно и лениво произносила в роще длинный членораздельный звук, похожий на фразу: "Ты Ни-ки-ту видел?" и тотчас же отвечала сама себе: "Видел! видел! видел!"

"Why aren’t the nightingales singing tonight?" I asked Savka.

– Отчего это нынче соловьи не поют? – спросил я Савку.

He turned slowly toward me. His features were large but clear, expressive, and soft, like a woman’s. Then he glanced with his mild, thoughtful eyes at the grove, at the willow scrub, slowly drew a little pipe from his pocket, put it to his lips, and piped like a nightingale. And at once, as if in answer to his piping, a corncrake began rasping on the far bank.

Тот медленно повернулся ко мне. Черты лица его были крупны, но ясны, выразительны и мягки, как у женщины. Затем он взглянул своими кроткими, задумчивыми глазами на рощу, на лозняк, медленно вытащил из кармана дудочку, вложил ее в рот и запискал соловьихой. И тотчас же, точно в ответ на его писканье, на противоположном берегу задергал коростель.

"There’s your nightingale for you," Savka grinned. "Rasp-rasp! Rasp-rasp! Like something dragging on a hook – and yet the creature no doubt thinks it’s singing too."

– Вот вам и соловей... – усмехнулся Савка. – Дерг-дерг! Дерг-дерг! Словно за крючок дергает, а ведь небось тоже думает, что поет.

"I like that bird," I said. "Do you know that when it migrates the corncrake doesn’t fly, it runs along the ground? It only flies over rivers and seas – otherwise it’s on foot the whole way."

– Мне нравится эта птица... – сказал я. – Ты знаешь? Во время перелета коростель не летит, а по земле бежит. Перелетает только через реки и моря, а то всё пешком.

"Well, would you believe it, the rascal," Savka muttered, glancing with something like respect toward the calling corncrake.

– Ишь ты, собака... – пробормотал Савка, поглядев с уважением в сторону кричавшего коростеля.

Knowing what a lover of hearing such things Savka was, I told him everything I knew about the corncrake from books on hunting. From the corncrake I passed, without noticing it, to bird migration in general. Savka listened to me attentively, without blinking, smiling the whole time with pleasure.

Зная, каким любителем был Савка послушать, я рассказал ему всё, что знал о коростеле из охотничьих книг. С коростеля я незаметно перешел на перелет. Савка слушал меня внимательно, не мигая глазами, и всё время улыбался от удовольствия.

"And which land is dearer to the birds?" he asked. "Ours, or the one over there?"

– А какой край для птиц роднее? – спросил он. – Наш или тамошний?

"Ours, of course. Here the bird is born, and here it raises its young – here is its homeland. It only flies over there so as not to freeze."

– Конечно, наш. Тут птица и сама родится, и детей выводит, здесь у нее родина, а туда она летит только затем, чтобы не замерзнуть.

"Curious!" Savka stretched. "Whatever you look at, it’s all curious. A bird, say, or a man, or take this little pebble here – there’s sense in everything!... Ah, if I’d only known, master, that you’d be coming, I wouldn’t have told the woman to come tonight... One of them asked to come by today..."

– Любопытно! – потянулся Савка. – Про что ни говори, всё любопытно. Птица таперя, человек ли... камешек ли этот взять – во всем своя умственность!.. Эх, кабы знатье, барин, что вы придете, не велел бы я нынче бабе сюда приходить... Просилась одна нынче придтить...

"Oh, don’t trouble yourself on my account, I won’t be in the way," I said. "I can go and lie in the grove..."

– Ах, сделай милость, я мешать не стану! – сказал я. – Я могу и в роще лечь...

"Come now, what’s that for! She won’t die if she comes tomorrow instead... If she’d just sit here and listen to our talk, well and good, but as it is she’ll only drool and moon about. You can’t have a proper talk with her around."

– Ну, вот еще! Не умерла б, коли завтра пришла... Ежели б она села тут да разговоры слушала, а то ведь только слюни распустит. При ней не поговоришь толком.

"Are you waiting for Darya?" I asked, after a silence.

– Ты Дарью ждешь? – спросил я, помолчав.

"No... Someone new asked to come tonight... Agafya, the switchman’s wife..."

– Нет... Нынче новая просилась... Агафья Стрельчиха...

Savka said this in his usual flat, rather muffled voice, exactly as if he were speaking of tobacco or porridge, while I sat up in astonishment. I knew Agafya, the switchman’s wife. She was a still quite young woman, some nineteen or twenty years old, who no more than a year before had married a young and dashing railway switchman. She lived in the village, while her husband came to spend every night with her from the line.

Савка произнес это своим обычным, бесстрастным, несколько глухим голосом, точно говорил о табаке или каше, я же привскочил от удивления. Стрельчиху Агафью я знал... Это была совсем еще молодая бабенка, лет 19 – 20, не далее как год тому назад вышедшая замуж за железнодорожного стрелочника, молодого и бравого парня. Жила она на деревне, а муж ходил ночевать к ней с линии каждую ночь.

"These women’s affairs of yours will end badly, my friend!" I sighed.

– Плохим, брат, кончатся все эти твои бабьи истории! – вздохнул я.

"Let them..."

– А пусть...

And, after thinking a little, Savka added:

И, немного подумав, Савка прибавил:

"I’ve told the women so myself, but they won’t listen... The fools don’t care a straw for the trouble it brings."

– Я говорил бабам, не слушаются... Им, дурам, и горя мало!

A silence fell. Meanwhile the darkness thickened, and objects lost their outlines. The streak behind the rise had gone out entirely, and the stars were growing brighter, more radiant. The monotonous chirring of the crickets, the corncrake’s rasping, the cry of the quail did not break the stillness of the night but rather deepened its monotony. It seemed that what softly sounded and charmed the ear was not birds, not insects, but the stars themselves, looking down at us from the sky.

Наступило молчание... Потемки, между тем, всё более сгущались, и предметы теряли свои контуры. Полоска за бугром совсем уже потухла, а звезды становились всё ярче, лучистее... Меланхолически-однообразная трескотня кузнечиков, дерганье коростеля и крик перепела не нарушали ночной тишины, а, напротив, придавали ей еще большую монотонность. Казалось, тихо звучали и чаровали слух не птицы, не насекомые, а звезды, глядевшие на нас с неба...

Savka was the first to break the silence. He slowly turned his eyes from black Kutka to me and said:

Первый нарушил молчание Савка. Он медленно перевел глаза с черной Кутьки на меня и сказал:

"You look bored, master, I can see. Let’s have supper."

– Вам, барин, я вижу, скучно. Давайте ужинать.

And, without waiting for my agreement, he crawled on his belly into the hut, rummaged about there, so that the whole hut shivered like a single leaf; then he crawled back out and set before me my vodka and an earthenware bowl. In the bowl were baked eggs, rye flatcakes fried in lard, pieces of black bread, and something else besides. We drank from a crooked little glass that could not stand upright, and set to eating. Coarse gray salt, greasy, sooty flatcakes, eggs tough as rubber – and yet how good it all tasted!

И, не дожидаясь моего согласия, он пополз на животе в шалаш, пошарил там, причем весь шалаш затрепетал, как один лист; потом он пополз назад и поставил передо мной мою водку и черепенную чашку. В чашке были печеные яйца, ржаные лепешки на сале, куски черного хлеба и еще что-то... Мы выпили из кривого, не умевшего стоять стаканчика и принялись за еду... Серая, крупная соль, грязные, сальные лепешки, упругие, как резина, яйца, но зато как всё это вкусно!

"Living alone as you do, and still you’ve got all sorts of good things," I said, pointing at the bowl. "Where do you get it all?"

– Живешь бобылем, а сколько у тебя добра всякого, – сказал я, указывая на чашку. – Где ты его берешь?

"The women bring it," Savka mumbled.

– Бабы носят... – промычал Савка.

"And why do they bring it to you?"

– За что же это они тебе носят?

"Just so... out of pity..."

– Так... из жалости...

Not only Savka’s meals but his clothes as well bore the marks of women’s "pity." That evening, for instance, I noticed on him a new woolen sash and a bright crimson ribbon, from which hung, against his grimy neck, a copper cross. I knew of the weakness the fair sex had for Savka, and I knew how reluctantly he spoke of it, and so I did not press my questioning further. Besides, it was not the moment for talk. Kutka, who had been rubbing against us and patiently waiting for scraps, suddenly pricked up her ears and growled. A distant, broken splashing of water was heard.

Не одно только меню, но и одежда Савки носила на себе следы женской "жалости". Так, в этот вечер я заметил на нем новый гарусный поясок и ярко-пунцовую ленточку, на которой висел на грязной шее медный крестик. Я знал о слабости прекрасного пола к Савке и знал, как он неохотно говорил о ней, а потому не продолжал своего допроса. Да и к тому же не время было говорить... Кутька, которая терлась около нас и терпеливо ожидала подачки, вдруг наострила уши и заворчала. Послышался отдаленный, прерывистый плеск воды.

"Someone’s crossing the ford," said Savka.

– Кто-то бродом идет... – сказал Савка.

Three minutes later Kutka growled again and let out a sound like a cough.

Минуты через три Кутька опять заворчала и издала звук, похожий на кашель.

"Quiet!" her master shouted at her.

– Цыц! – крикнул на нее хозяин.

In the darkness there sounded the muffled, timid tread of footsteps, and a woman’s silhouette appeared out of the grove. I recognized her even in the dark – it was Agafya, the switchman’s wife. She came up to us uncertainly, stopped, and drew a heavy breath. She was out of breath not so much from walking as, most likely, from fear and the unpleasant sensation felt by anyone crossing a ford at night. Seeing two men by the hut instead of one, she gave a faint cry and stepped back.

В потемках глухо зазвучали робкие шаги, и из рощи показался силуэт женщины. Я узнал ее, несмотря даже на то, что было темно, – это была Агафья Стрельчиха. Она несмело подошла к нам, остановилась и тяжело перевела дыхание. Запыхалась она не столько от ходьбы, сколько, вероятно, от страха и неприятного чувства, испытываемого всяким при переходе в ночное время через брод. Увидев возле шалаша вместо одного двоих, она слабо вскрикнула и отступила шаг назад.

"Ah – it’s you!" said Savka, stuffing a flatcake into his mouth.

– А... это ты! – произнес Савка, запихивая в рот лепешку.

"Yes... it’s me," she stammered, dropping a little bundle of something to the ground and glancing sidelong at me. "Yakov sends his regards, and told me to give you... something here..."

– Я... я-с, – забормотала она, роняя на землю узелок с чем-то и косясь на меня. – Кланялся вам Яков и велел передать... вот тут что-то такое...

"Now, why lie – Yakov indeed!" Savka grinned. "No need to lie, the master knows well enough why you’ve come. Sit down, you’re a guest."

– Ну, что врать: Яков! – усмехнулся Савка. – Нечего врать, барин знает, зачем ты пришла! Садись, гостьей будешь.

Agafya glanced at me sidelong and sat down uncertainly.

Агафья покосилась на меня и нерешительно села.

"And here I thought you weren’t coming tonight," Savka said after a long silence. "Well, why sit there? Eat! Or perhaps you’d rather have some vodka to drink?"

– А уж я думал, что ты не придешь нынче... – сказал Савка после продолжительного молчания. – Что ж сидеть? Ешь! Или нешто дать тебе водочки выпить?

"The idea!" Agafya said. "As if I were some drunkard you’d found..."

– Выдумал! – проговорила Агафья. – Пьяницу какую нашел...

"Go on and drink... It’ll warm your heart... Come!"

– А ты выпей... Жарче на душе станет... Ну!

Savka handed Agafya the crooked little glass. She drank the vodka slowly, without any food to follow it, only blowing out her breath loudly.

Савка подал Агафье кривой стаканчик. Та медленно выпила водку, не закусила, а только громко дунула.

"She’s brought something," Savka went on, untying the bundle and giving his voice a tone of condescending playfulness. "A woman can’t come without bringing something along. Ah, a pie, and potatoes... They live well!" he sighed, turning his face to me. "In the whole village they’re the only ones who still have potatoes left over from winter!"

– Принесла что-то... – продолжал Савка, развязывая узелок и придавая своему голосу снисходительно-шутливый оттенок. – Баба без того не может, чтоб чего не принесть. А, пирог и картошка... Хорошо живут! – вздохнул он, поворачиваясь ко мне лицом. – Во всей деревне только у них еще и осталась с зимы картошка!

In the darkness I could not see Agafya’s face, but from the movement of her shoulders and head it seemed to me she never took her eyes off Savka’s face. Not wishing to be a third party at this meeting, I decided to go for a walk and got up. But at that moment, in the grove, a nightingale unexpectedly struck two low contralto notes. Half a minute later it let loose a high, fine trill, and, having thus tried its voice, began to sing in earnest. Savka jumped up and listened.

Впотьмах я не видел лица Агафьи, но, по движению ее плеч и головы, мне казалось, что она не отрывала глаз с лица Савки. Чтобы не быть третьим лицом на свидании, я решил пойти гулять и поднялся. Но в это время в роще неожиданно соловей взял две нижние контральтовые ноты. Через полминуты он пустил высокую, мелкую дробь и, испробовав таким образом свой голос, начал петь. Савка вскочил и прислушался.

"That’s yesterday’s bird!" he said. "Just wait!"

– Это вчерашний! – сказал он. – Постой же!..

And, darting off, he ran noiselessly toward the grove.

И, сорвавшись с места, он бесшумно побежал к роще.

"Now what do you want with him? Let him be!" I called after him.

– Ну, на что он тебе сдался? – крикнул я ему вслед. – Оставь!

Savka waved his hand – meaning, don’t shout – and vanished into the darkness. When he set his mind to it, Savka made a splendid hunter and fisherman, but even here his gifts were squandered as idly as his strength. Following the usual methods bored him, and he poured his whole hunting passion into empty tricks. So it was that he caught nightingales with his bare hands, shot pike with birdshot, or would stand by the river for whole hours, straining with all his might to catch some little fish on a great big hook.

Савка махнул рукой – не кричите, мол – и исчез в потемках. Когда хотел, Савка был прекрасным и охотником и рыболовом, но и тут его таланты тратились так же попусту, как и сила. Для шаблона он был ленив, а всю свою охотничью страсть отдавал пустым фокусам. Так, соловьев ловил он непременно руками, стрелял бекасинником щук, или стоит, бывало, у реки по целым часам и изо всех сил старается поймать большим крючком маленькую рыбку.

Left alone with me, Agafya coughed and passed her palm across her forehead several times. The vodka she had drunk was already beginning to go to her head.

Оставшись со мной, Агафья кашлянула и провела несколько раз по лбу ладонью... От выпитой водки она уж начинала пьянеть.

"How are you getting on, Agasha?" I asked her, after a long silence, when it had grown awkward to say nothing.

– Как живешь, Агаша? – спросил я ее после продолжительного молчания, когда уж неловко было молчать.

"Thank God... Only you mustn’t tell anyone, master," she added suddenly in a whisper.

– Слава богу... Вы же никому не рассказывайте, барин... – прибавила она вдруг шёпотом.

"Now, now, don’t worry," I reassured her. "You really are a fearless one all the same, Agasha... And what if Yakov finds out?"

– Ну, полно, – успокоил я ее. – Какая же ты все-таки бесстрашная, Агаша... А если узнает Яков?

"He won’t find out..."

– Не узнает...

"But what if he does!"

– Ну, а вдруг!

"No... I’ll be home before him. He’s on the line now and won’t be back until the mail train’s gone through, and from here you can hear when the train comes..."

– Нет... Я раньше его дома буду. Он теперь на линии и воротится, когда почтовый поезд проводит, а отсюда слышно, когда поезд идет...

Agafya passed her hand once more over her forehead and looked in the direction Savka had gone. The nightingale sang on. Some night bird flew low, just over the ground, and, catching sight of us, gave a start, rustled its wings, and flew off to the other side of the river.

Агафья еще раз провела рукой по лбу и посмотрела в ту сторону, куда ушел Савка. Соловей пел. Какая-то ночная птица низко пролетела над самой землей и, заметя нас, вздрогнула, зашуршала крыльями и полетела на ту сторону реки.

Soon the nightingale fell silent, but Savka did not return. Agafya rose, took a few restless steps, and sat down again.

Скоро соловей умолк, но Савка не возвращался. Агафья встала, беспокойно сделала несколько шагов и опять села.

"Now what’s he doing?" she burst out. "The train’s not coming tomorrow, is it! I have to go this minute!"

– Да что же это он? – не выдержала она. – Ведь поезд не завтра придет! Мне сейчас уходить нужно!

"Savka!" I called. "Savka!"

– Савка! – крикнул я. – Савка!

Not even an echo answered me. Agafya stirred restlessly and got up again.

Мне не ответило даже эхо. Агафья беспокойно задвигалась и опять встала.

"I must go!" she said, in a voice trembling with agitation. "The train will be here any minute! I know when the trains run!"

– Мне уходить пора! – проговорила она волнующимся голосом. – Сейчас поезд придет! Я знаю, когда поезды ходят!

The poor woman was not mistaken. Before a quarter of an hour had passed, a distant rumble was heard.

Бедная бабенка не ошиблась. Не прошло и четверти часа, как послышался далекий шум.

Agafya fixed a long look on the grove and moved her hands impatiently.

Агафья остановила долгий взгляд на роще и нетерпеливо зашевелила руками.

"Well, where is he?" she said, laughing nervously. "Where’s the devil carried him off to? I’m going! I swear to God, master, I’m going!"

– Ну, где же он? – заговорила она, нервно смеясь. – Куда же это его унесла нелегкая? Я уйду! Ей-богу, барин, уйду!

Meanwhile the noise grew steadily more distinct. One could already tell the clatter of the wheels apart from the heavy breathing of the locomotive. Then came a whistle, the train rumbled dully over the bridge – another minute, and all was still again.

Между тем шум становился всё явственней. Можно уж было отличить стук колес от тяжелых вздохов локомотива. Вот послышался свист, поезд глухо простучал по мосту... еще минута – и всё стихло...

"I’ll wait just one more minute," Agafya sighed, sitting back down decisively. "There, I’ll wait."

– Погожу еще минутку... – вздохнула Агафья, решительно садясь. – Так и быть, погожу!

At last Savka appeared out of the darkness. He was walking barefoot, noiselessly, over the loose garden soil, humming something quietly to himself.

Наконец в потемках показался Савка. Он бесшумно ступал босыми ногами по рыхлой, огородной земле и что-то тихо мурлыкал.

"What luck, I tell you, what luck!" he laughed cheerfully. "Just as I’d crept up to the bush, mind you, and was about to take aim with my hand, the wretch went and fell silent on me! Ah, you bald devil! I waited and waited for him to start up again, and finally gave it up as a bad job..."

– Ведь вот счастье, скажи на милость! – весело засмеялся он. – Только что, это самое, значит, подошел к кусту и только что стал рукой целиться, а он и замолчал! Ах ты, пес лысый! Ждал, ждал, покеда опять запоет, да так и плюнул...

Savka flopped down clumsily on the ground beside Agafya and, to keep his balance, caught hold of her waist with both hands.

Савка неуклюже повалился на землю около Агафьи и, чтобы сохранить равновесие, ухватился обеими руками за ее талию.

"Now what’s this long face for, as if your aunt had given birth to you?" he asked.

– А ты что насупилась, словно тетка тебя родила? – спросил он.

For all his gentleness and simplicity of heart, Savka held women in contempt. He treated them carelessly, condescendingly, and would even stoop to laugh scornfully at their feelings for his own person. God knows, perhaps it was precisely this careless, contemptuous manner that formed one of the causes of his strong, irresistible charm over the village’s Dulcineas. He was handsome and well built, and in his eyes there always shone, even when he looked at the women he despised, a quiet gentleness – though outward qualities alone will not account for such charm. Besides his fortunate looks and his peculiar manner, it must be supposed that what also worked on the women was Savka’s touching role as the universally acknowledged failure and unhappy exile, banished from his own hut to the gardens.

При всем своем мягкосердечии и простодушии Савка презирал женщин. Он обходился с ними небрежно, свысока и даже унижался до презрительного смеха над их чувством к его же собственной особе. Бог знает, быть может, это небрежное, презрительное обращение и было одной из причин его сильного, неотразимого обаяния на деревенских дульциней. Он был красив и строен, в глазах его всегда, даже при взгляде на презираемых им женщин, светилась тихая ласковость, но одними внешними качествами не объяснишь этого обаяния. Кроме счастливой наружности и своеобразной манеры обращения, надо думать, имела влияние на женщин также еще и трогательная роль Савки как всеми признанного неудачника и несчастного изгнанника из родной избы в огороды.

"Go on, tell the master why you came here!" Savka went on, still holding Agafya by the waist. "Come now, tell him, another man’s wife! Ha-ha... How about it, Agasha my friend, shall we have another drop of vodka?"

– А расскажи-ка барину, зачем ты сюда пришла! – продолжал Савка, всё еще держа Агафью за талию. – Ну-ка, расскажи, мужнина жена! Хо-хо... Нешто нам, брат Агаша, еще водочки выпить?

I got up and, picking my way between the garden beds, walked along the plot. The dark beds looked like great flattened graves. From them came the smell of turned earth and the tender damp of plants just beginning to be covered with dew. To the left the red little light still glowed. It blinked amiably and seemed to smile. I heard a happy laugh. It was Agafya laughing. "But the train?" I remembered. "The train went by long ago." After walking about a little, I returned to the hut. Savka sat motionless, cross-legged, humming quietly, barely audibly, some little tune made up of nothing but single syllables, something like: "Foo-ty, noo-ty... me and you..." Agafya, made drunk by the vodka, by Savka’s contemptuous caresses, and by the closeness of the night, lay on the ground beside him, her face pressed convulsively against his knee. She was so far gone in feeling that she did not even notice my return.

Я поднялся и, пробираясь между грядами, пошел вдоль огорода. Темные гряды глядели, как большие приплюснутые могилы. От них веяло запахом вскопанной земли и нежной сыростью растений, начавших покрываться росой... Налево всё еще светился красный огонек. Он приветливо моргал и, казалось, улыбался. Я услышал счастливый смех. То смеялась Агафья. "А поезд? – вспомнил я. – Поезд давно уже пришел". Подождав немного, я вернулся к шалашу. Савка сидел неподвижно по-турецки и тихо, чуть слышно, мурлыкал какую-то песню, состоящую из одних только односложных слов, что-то вроде: "Фу ты, ну ты... я да ты..." Агафья, опьяненная водкой, презрительной лаской Савки и духотою ночи, лежала возле него на земле и судорожно прижималась лицом к его колену. Она так далеко ушла в чувство, что и не заметила моего прихода.

"Agasha, but the train went by long ago!" I said.

– Агаша, а ведь поезд давно уж пришел! – сказал я.

"Time for you to go, time to go," Savka took up my thought, shaking his head. "What are you sprawled out here for? Shameless creature!"

– Пора, пора тебе, – подхватил мою мысль Савка, встряхивая головой. – Что разлеглась тут? Ты, бесстыжая!

Agafya started, lifted her head from his knee, glanced at me, and pressed herself to him again.

Агафья встрепенулась, отняла голову от его колена, взглянула на меня и опять припала к нему.

"It’s long past time!" I said.

– Давно уж пора! – сказал я.

Agafya stirred and half rose to one knee. She was suffering. For half a minute her whole figure, as far as I could make it out through the darkness, expressed struggle and hesitation. There was a moment when, seeming to come to herself, she straightened up as if to rise to her feet – but then some invincible, merciless force struck through her whole body, and she sank back against Savka.

Агафья заворочалась и привстала на одно колено... Она страдала... Полминуты вся ее фигура, насколько я мог разглядеть сквозь потемки, выражала борьбу и колебание. Было мгновение, когда она, будто очнувшись, вытянула корпус, чтобы подняться на ноги, но тут какая-то непобедимая и неумолимая сила толкнула ее по всему телу, и она припала к Савке.

"Oh, let him be!" she said, with a wild, throaty laugh, and in that laugh there sounded a reckless resolve, a helplessness, a pain.

– А ну его! – сказала она с диким, грудным смехом, и в этом смехе слышалась безрассудная решимость, бессилие, боль.

I wandered quietly into the grove, and from there went down to the river where our fishing tackle stood. The river was asleep. Some soft, feathery flower on a tall stem brushed my cheek gently, like a child wanting to let me know it was not asleep. With nothing better to do I felt for one of the lines and pulled it. It gave a faint tug and hung slack – nothing had been caught. The far bank and the village were not to be seen at all. In one hut a light flickered, then soon went out. I felt about along the bank, found a hollow I had noticed by daylight earlier, and settled into it as into an armchair. I sat there a long time. I watched the stars begin to grow hazy and lose their brightness, watched a coolness pass over the earth like a light breath and stir the leaves of the waking willows.

Я тихо побрел в рощу, а оттуда спустился к реке, где стояли наши рыболовные снасти. Река спала. Какой-то мягкий, махровый цветок на высоком стебле нежно коснулся моей щеки, как ребенок, который хочет дать понять, что не спит. От нечего делать я нащупал одну леску и потянул ее. Она слабо напряглась и повисла, – ничего не поймалось... Того берега и деревни не было видно. В одной избе мелькнул огонек, но скоро погас. Я пошарил на берегу, нашел выемку, которую приглядел еще днем, и уселся в ней, как в кресле. Долго я сидел... Я видел, как звезды стали туманиться и терять свою лучистость, как легким вздохом пронеслась по земле прохлада и тронула листья просыпавшихся ив...

"A-ga-fya!..." came a muffled voice from the village. "Agafya!"

– А-га-фья!.. – донесся из деревни чей-то глухой голос. – Агафья!

It was the husband, back and alarmed, searching the village for his wife. And from the gardens at that same moment came unrestrained laughter: the wife had lost herself, grown drunk, and was trying, with the happiness of a few hours, to make up in advance for the torment that awaited her on the morrow.

То вернувшийся и встревоженный муж искал по деревне свою жену. А с огородов слышался в это время несдерживаемый смех: жена забылась, опьянела и счастием нескольких часов старалась наверстать ожидавшую ее назавтра муку.

I fell asleep.

Я уснул.

When I woke, Savka was sitting beside me, gently shaking my shoulder. The river, the grove, both banks, green and washed clean, the village and the field – all was flooded with bright morning light. Through the thin tree trunks the rays of the just-risen sun struck me full in the back.

Когда я проснулся, около меня сидел Савка и слегка тряс мое плечо. Река, роща, оба берега, зеленые и умытые, деревня и поле – всё было залито ярким утренним светом. Сквозь тонкие стволы деревьев били в мою спину лучи только что взошедшего солнца.

"So this is how you go fishing, is it?" Savka grinned. "Come, get up!"

– Так-то вы рыбу ловите? – усмехнулся Савка. – Ну, вставайте!

I rose, stretched luxuriously, and my newly wakened chest began to drink in eagerly the moist, fragrant air.

Я встал, сладко потянулся, и проснувшаяся грудь моя начала жадно пить влажный, душистый воздух.

"Has Agasha gone?" I asked.

– Агаша ушла? – спросил я.

"There she is," Savka said, pointing toward the ford.

– Вон она, – указал мне Савка в сторону, где был брод.

I looked and saw Agafya. Her dress lifted, disheveled, her kerchief slipping from her head, she was crossing the river. Her feet moved scarcely at all.

Я взглянул и увидел Агафью. Приподняв платье, растрепанная, со сползшим с головы платком, она переходила реку. Ноги ее ступали еле-еле...

"A cat knows well enough whose meat it’s eaten," Savka muttered, narrowing his eyes at her. "Look at her go, tail between her legs... These women are as sly as cats and as timid as hares... The fool didn’t leave last night when she was told to! Now she’ll catch it, and I’ll catch it too, from the district elders... they’ll be flogging men over women’s business again..."

– Знает кошка, чье мясо съела! – бормотал Савка, щуря на нее глаза. – Идет и хвост поджала... Шкодливы эти бабы, как кошки, трусливы – как зайцы... Не ушла, дура, вчера, когда говорили ей! Теперь ей достанется, да и меня в волости... опять за баб драть будут...

Agafya stepped onto the bank and set off across the field toward the village. At first she walked quite boldly, but soon fear and agitation got the better of her: she turned to glance back timidly, stopped, and drew a breath.

Агафья ступила на берег и пошла по полю к деревне. Сначала она шагала довольно смело, но скоро волнение и страх взяли свое: она пугливо обернулась, остановилась и перевела дух.

"There, you see, she’s frightened!" Savka said with a sad grin, looking at the bright green track that stretched across the dewy grass behind Agafya. "She doesn’t want to go on! Her husband’s been standing there a whole hour waiting for her... Do you see him?"

– То-то, что страшно! – грустно усмехнулся Савка, глядя на ярко-зеленую полосу, которая тянулась по росистой траве вслед за Агафьей. – Не хочется идти! Муж-то уж целый час стоит и поджидает... Видали его?

Savka said these last words smiling, but something went cold under my heart. In the village, near the last hut, on the road, stood Yakov, staring fixedly at his wife as she came toward him. He did not stir, and stood as motionless as a post. What was he thinking, watching her? What words was he preparing for their meeting? Agafya paused a little, looked back once more, as if hoping for some help from us, and went on. Never had I seen such a walk, in a drunk woman or a sober one. Agafya seemed to be writhing under her husband’s gaze. Now she went in zigzags, now she trod in place, bending her knees and spreading her hands, now she fell back a step. Having gone about a hundred paces, she looked back once more and sat down.

Савка сказал последние слова улыбаясь, а у меня похолодело под сердцем. В деревне, около крайней избы, на дороге, стоял Яков и в упор глядел на возвращающуюся к нему жену. Он не шевелился и был неподвижен, как столб. Что он думал, глядя на нее? Какие слова готовил для встречи? Агафья постояла немного, еще раз оглянулась, точно ожидая от нас помощи, и пошла. Никогда я еще не видал такой походки ни у пьяных, ни у трезвых. Агафью будто корчило от взгляда мужа. Она шла то зигзагами, то топталась на одном месте, подгибая колени и разводя руками, то пятилась назад. Пройдя шагов сто, она оглянулась еще раз и села.

"You might at least hide behind a bush," I said to Savka. "What if her husband should see you..."

– Ты бы хоть за куст спрятался... – сказал я Савке. – Неравно тебя муж увидит...

"He knows well enough, without that, who it is Agashka’s coming from. A woman doesn’t go to a garden at night for cabbages – everyone knows that."

– Он и без того знает, от кого это Агашка идет... На огород по ночам бабы не за капустой ходят – всем известно.

I looked at Savka’s face. It was pale, and creased with the squeamish pity one sees in people watching a tormented animal.

Я взглянул на лицо Савки. Оно было бледно и морщилось брезгливою жалостью, какая бывает у людей, когда они видят мучимых животных.

"The cat’s laughing, the mouse is weeping," he sighed.

– Кошке смех, мышке слезы... – вздохнул он.

Agafya suddenly sprang up, tossed her head, and with a bold step set off toward her husband. She had, it seemed, gathered her strength, and made up her mind.

Агафья вдруг вскочила, мотнула головой и смелой походкой направилась к мужу. Она, видимо, собралась с силами и решилась.

Agafya

Cite this passage

Support this project