The Album
Альбом
Headnote
1 Published in 1883 in Oskolki (“Splinters”), the Petersburg comic weekly under Nikolai Leikin that carried most of the young Chekhov’s early work over the signature “Antosha Chekhonte.” “The Album” belongs to that first wave: a page-length sketch built for quick comic payoff rather than the deliberated architecture of the later stories, but already showing the eye for the telling gesture that never left him.
2 The occasion is a chinovnik’s jubilee – a civil servant’s anniversary of service, marked in the imperial bureaucracy with exactly this kind of staged ceremony: subordinates pool their money for a gift, rehearse a speech thick with the ritual vocabulary of devotion (“fatherly solicitude,” “the path of truth and progress”), and the superior performs an emotion equally rehearsed. Titular Councillor and Actual State Councillor are two rungs of the Table of Ranks that governed every civil servant’s status in Imperial Russia; the gap between them – a lowly clerk presenting an expensive album to a considerably senior official – is part of the joke, as is the prompter, Zakusin, whose planted line gives away that the whole tribute has been rehearsed in advance.
3 The sketch’s real subject is not the ceremony but what happens to the album afterward. Zhmykhov’s genuine tears curdle by the story’s second half into something between vanity and self-congratulation – he convinces himself, mid-dinner, that the fatherland could scarcely have survived without him. Then his own children dismantle the gift within a day: his daughter prizes it only for its resale value, and his son turns the pasted photographs of solemn officials into a set of toy soldiers, gouging their eyes with a pin and mounting the councillor who had led the tribute on a matchbox pedestal. The album built to flatter a career ends as a plaything, and Chekhov never comments on the deflation – he simply lets the boy carry the cut-up councillor into his father’s study and hand it over as if it were an honor.
Titular Councillor Kraterov, thin and slight as the spire of the Admiralty, stepped forward and, turning to Zhmykhov, said:
Титулярный советник Кратеров, худой и тонкий, как адмиралтейский шпиль, выступил вперед и, обратясь к Жмыхову, сказал:
"Your Excellency! Moved and touched to the depths of our souls by your many years of governance and your fatherly solicitude..."
– Ваше превосходительство! Движимые и тронутые всею душой вашим долголетним начальничеством и отеческими попечениями...
"More than the course of ten whole years," Zakusin prompted.
– Более чем в продолжение целых десяти лет, – подсказал Закусин.
"More than the course of ten whole years, we, your subordinates, on this day so memorable to us... er... present to Your Excellency, as a token of our respect and deep gratitude, this album with our portraits, and wish that for a long, long time to come, over the whole course of your memorable life, until the very hour of your death, you will not abandon us..."
– Более чем в продолжение целых десяти лет, мы, ваши подчиненные, в сегодняшний знаменательный для нас... тово... день подносим вашему превосходительству, в знак нашего уважения и глубокой благодарности, этот альбом с нашими портретами и желаем в продолжение вашей знаменательной жизни, чтобы еще долго-долго, до самой смерти, вы не оставляли нас...
"...to your fatherly guidance on the path of truth and progress," – Zakusin added, wiping from his brow a sweat that had instantly broken out; he plainly wanted very much to speak, and in all likelihood had a speech of his own prepared. "And may your banner," he finished, "long, long continue to fly over the field of genius, labor, and civic self-awareness!"
– Своими отеческими наставлениями на пути правды и прогресса... – добавил Закусин, вытерев со лба мгновенно выступивший пот; ему, очевидно, очень хотелось говорить и, по всей вероятности, у него была готова речь. – И да развевается, – кончил он, – ваш стяг еще долго-долго на поприще гения, труда и общественного самосознания!
Down Zhmykhov’s left, wrinkled cheek crept a tear.
По левой морщинистой щеке Жмыхова поползла слеза.
"Gentlemen!" he said in a trembling voice. "I did not expect, I never imagined, that you would celebrate my modest jubilee... I am touched... even... deeply... This moment I shall not forget to my very grave, and believe me... believe me, friends, that no one wishes you as much good as I do... And whatever there may have been, it was all for your own benefit..."
– Господа! – сказал он дрожащим голосом. – Я не ожидал, никак не думал, что вы будете праздновать мой скромный юбилей... Я тронут... даже... весьма... Этой минуты я не забуду до самой могилы, и верьте... верьте, друзья, что никто не желает вам так добра, как я... А ежели что и было, то для вашей же пользы...
Zhmykhov, an Actual State Councillor, exchanged kisses with Titular Councillor Kraterov, who had not expected such an honor and turned pale with rapture. Then the chief made a gesture of the hand meant to show that emotion had robbed him of speech, and burst into tears, as though it were not a precious album being given to him but, on the contrary, taken away... Then, having calmed a little and said a few more heartfelt words, and having given everyone his hand to shake, he descended the stairs amid loud, joyful cries, got into his carriage, and drove off, seen away with blessings. Sitting in the carriage, he felt in his breast a surge of joyful feelings never before experienced, and wept once more.
Жмыхов, действительный статский советник, поцеловался с титулярным советником Кратеровым, который не ожидал такой чести и побледнел от восторга. Затем начальник сделал рукой жест, означавший, что он от волнения не может говорить, и заплакал, точно ему не дарили дорогого альбома, а, наоборот, отнимали... Потом, немного успокоившись и сказав еще несколько прочувствованных слов и дав всем пожать свою руку, он, при громких радостных кликах, спустился вниз, сел в карету и, провожаемый благословениями, уехал. Сидя в карете, он почувствовал в груди наплыв неизведанных доселе радостных чувств и еще раз заплакал.
At home new joys awaited him. There his family, his friends, and his acquaintances arranged such an ovation for him that it seemed to him he really had brought a very great deal of benefit to the fatherland, and that had he not existed, the fatherland would very likely have fared badly indeed. The jubilee dinner consisted entirely of toasts, speeches, embraces, and tears. In a word, Zhmykhov had never expected his services would be taken so close to heart.
Дома ожидали его новые радости. Там его семья, друзья и знакомые устроили ему такую овацию, что ему показалось, что он в самом деле принес отечеству очень много пользы и что, не будь его на свете, то, пожалуй, отечеству пришлось бы очень плохо. Юбилейный обед весь состоял из тостов, речей, объятий и слез. Одним словом, Жмыхов никак не ожидал, что его заслуги будут приняты так близко к сердцу.
"Gentlemen!" he said before the dessert. "Two hours ago I was repaid for all those sufferings which a man must live through who serves, so to speak, not the form, not the letter, but the duty. Throughout the whole course of my service I have held unwaveringly to one principle: not the public for us, but we for the public. And today I have received the highest reward! My subordinates have presented me with an album... Here it is! I am touched."
– Господа! – сказал он перед десертом. – Два часа тому назад я был удовлетворен за все те страдания, которые приходится переживать человеку, который служит, так сказать, не форме, не букве, а долгу. Я за всё время своей службы непрестанно держался принципа: не публика для нас, а мы для публики. И сегодня я получил высшую награду! Мои подчиненные поднесли мне альбом... Вот! Я тронут.
Festive faces bent over the album and set about examining it.
Праздничные физиономии нагнулись к альбому и стали его рассматривать.
"What a pretty little album!" said Zhmykhov’s daughter, Olya. "I think it must be worth fifty rubles. Oh, how lovely! Papka, give me this album. Do you hear? I’ll keep it safe... It’s so pretty."
– А альбом хорошенький! – сказала дочь Жмыхова, Оля. – Я думаю, он рублей пятьдесят стоит. О, какая прелесть! Ты, папка, отдай мне этот альбом. Слышишь? Я его спрячу... Такой хорошенький.
After dinner Olechka carried the album off to her own room and locked it in her desk. The next day she took the officials out of it and threw them on the floor, and put her boarding-school friends in their place instead. The uniform coats gave way to white pelerines. Kolya, his Excellency’s little son, gathered up the officials, and painted their clothes red. On the beardless ones he drew green mustaches, and on the beardless-and-mustacheless ones brown beards. When there was nothing left to paint, he cut little men out of the cards, pricked their eyes with a pin, and set about playing soldiers. Having cut out Titular Councillor Kraterov, he mounted him on a matchbox and, in that form, carried him off to his father’s study.
После обеда Олечка унесла альбом к себе в комнату и заперла его в стол. На другой день она вынула из него чиновников и побросала их на пол, и вместо них вставила своих институтских подруг. Форменные вицмундиры уступили свое место белым пелеринкам. Коля, сынок его превосходительства, подобрал чиновников и раскрасил их одежды красной краской. Безусым нарисовал он зеленые усы, а безбородым – коричневые бороды. Когда нечего уже было красить, он вырезал из карточек человечков, проколол им булавкой глаза и стал играть в солдатики. Вырезав титулярного советника Кратерова, он укрепил его на коробке из-под спичек и в таком виде понес его в кабинет к отцу.
"Papa, a monument! Look!"
– Папа, монумент! Погляди!
Zhmykhov burst out laughing, swayed, and, quite touched, gave Kolya’s little cheek a smacking kiss.
Жмыхов захохотал, покачнулся и, умилившись, поцеловал взасос Колину щечку.
"Well, go on, you rascal, show your mother. Let mama look too."
– Ну, иди, шалун, покажи маме. Пусть и мама посмотрит.