Anyuta
Анюта
Headnote
"Anyuta" first appeared in the humor weekly Oskolki (Fragments) in January 1886, under Chekhov’s early pen name Antosha Chekhonte, and is counted among the better-known stories of that Oskolki period. In a few pages it sketches the quiet exploitation of a poor seamstress by a succession of impoverished students and artists who use her as an unpaid model, anatomy chart, and housekeeper on their way to respectable careers – Klochkov drills his examination ribs on her half-frozen body in this telling – while she remains bound to the room by simple economic need. The story’s compression and its refusal to resolve Anyuta’s situation (Klochkov relents only long enough to postpone, not cancel, her dismissal) are typical of Chekhov’s mature short fiction even at this early, magazine-driven stage of his career.
In the very cheapest little room of the furnished lodgings called "Lisbon," a third-year medical student, Stepan Klochkov, was pacing from corner to corner, cramming away at his medicine with great diligence. From the unrelenting, strained cramming his mouth had gone dry and sweat had broken out on his forehead.
В самом дешевом номерке меблированных комнат "Лиссабон" из угла в угол ходил студент-медик 3-го курса, Степан Клочков, и усердно зубрил свою медицину. От неустанной, напряженной зубрячки у него пересохло во рту и выступил на лбу пот.
By the window, its edges filmed with icy patterns, sat on a stool his lodger, Anyuta, a small, thin brunette of about twenty-five, very pale, with gentle gray eyes. Bent over, she was embroidering the collar of a man’s shirt with red thread. The work was urgent... The corridor clock struck two in the afternoon hoarsely, and the room had still not been tidied. A rumpled blanket, scattered pillows, books, clothing, a large dirty basin filled with soapy slops in which cigarette butts floated, litter on the floor – everything seemed to have been thrown into one heap, deliberately jumbled, crumpled...
У окна, подернутого у краев ледяными узорами, сидела на табурете его жилица, Анюта, маленькая, худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами. Согнувши спину, она вышивала красными нитками по воротнику мужской сорочки. Работа была спешная... Коридорные часы сипло пробили два пополудни, а в номерке еще не было убрано. Скомканное одеяло, разбросанные подушки, книги, платье, большой грязный таз, наполненный мыльными помоями, в которых плавали окурки, сор на полу – всё, казалось, было свалено в одну кучу, нарочно перемешано, скомкано...
"The right lung consists of three lobes..." Klochkov crammed. "The boundaries! The upper lobe on the front wall of the chest reaches to the 4th-5th ribs, on the lateral surface to the 4th rib... at the back to the spina scapulae..." to the spine of the shoulder blade (Latin).
– Правое легкое состоит из трех долей... – зубрил Клочков. – Границы! Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер, на боковой поверхности до 4-го ребра... назади до spina scapulae... до ости лопатки (лат.).
Klochkov, straining to picture to himself what he had just read, raised his eyes to the ceiling. Failing to get a clear picture, he began feeling through his waistcoat for his own upper ribs.
Клочков, силясь представить себе только что прочитанное, поднял глаза к потолку. Не получив ясного представления, он стал прощупывать у себя сквозь жилетку верхние ребра.
"These ribs are like piano keys," he said. "So as not to lose count of them, one absolutely must get used to them. I’ll have to study them on the skeleton and on a living person... Come now, Anyuta, let me get my bearings!"
– Эти ребра похожи на рояльные клавиши, – сказал он. – Чтобы не спутаться в счете, к ним непременно нужно привыкнуть. Придется поштудировать на скелете и на живом человеке... А ну-ка, Анюта, дай-ка я ориентируюсь!
Anyuta set aside her embroidery, took off her blouse, and straightened up. Klochkov sat facing her, frowned, and began counting her ribs.
Анюта оставила вышиванье, сняла кофточку и выпрямилась. Клочков сел против нее, нахмурился и стал считать ее ребра.
"Hm... The first rib can’t be felt... It’s behind the collarbone... Now this will be the second rib... Just so... This one now is the third... This one now is the fourth... Hm... Just so... Why are you flinching?"
– Гм... Первое ребро не прощупывается... Оно за ключицей... Вот это будет второе ребро... Так-с... Это вот третье... Это вот четвертое... Гм... Так-с... Что ты жмешься?
"Your fingers are cold!"
– У вас пальцы холодные!
"Now, now... you won’t die, don’t fidget... So then, this is the third rib, and this is the fourth... You look so thin, and yet the ribs can hardly be felt. This is the second... this is the third... No, this way I’ll get confused and won’t picture it clearly. I’ll have to draw it. Where’s my charcoal?"
– Ну, ну... не умрешь, не вертись... Стало быть, это третье ребро, а это четвертое... Тощая ты такая на вид, а ребра едва прощупываются. Это второе... это третье... Нет, этак спутаешься и не представишь себе ясно... Придется нарисовать. Где мой уголек?
Klochkov took a piece of charcoal and traced on Anyuta’s chest several parallel lines corresponding to the ribs.
Клочков взял уголек и начертил им на груди у Анюты несколько параллельных линий, соответствующих ребрам.
"Excellent. Everything’s clear as day... Well now, and now one can also percuss it. Stand up!"
– Превосходно. Всё, как на ладони... Ну-с, а теперь и постучать можно. Встань-ка!
Anyuta stood up and raised her chin. Klochkov set about percussing and became so absorbed in this occupation that he did not notice how Anyuta’s lips, nose, and fingers had turned blue with cold. Anyuta was trembling and was afraid that the medical student, noticing her shivering, would stop drawing with the charcoal and tapping, and afterward might, perhaps, do poorly on his examination.
Анюта встала и подняла подбородок. Клочков занялся выстукиванием и так погрузился в это занятие, что не заметил, как губы, нос и пальцы у Анюты посинели от холода. Анюта дрожала и боялась, что медик, заметив ее дрожь, перестанет чертить углем и стучать, и потом, пожалуй, дурно сдаст экзамен.
"Now everything’s clear," said Klochkov, ceasing his tapping. "You sit just like that and don’t rub off the charcoal, while I cram a little more."
– Теперь всё ясно, – сказал Клочков, перестав стучать. – Ты сиди так и не стирай угля, а я пока подзубрю еще немножко.
And the medical student again began to pace and cram. Anyuta, as though tattooed, with black stripes across her chest, huddled up from the cold, sat and thought. She spoke, in general, very little, was always silent and kept thinking, thinking...
И медик опять стал ходить и зубрить. Анюта, точно татуированная, с черными полосами на груди, съежившись от холода, сидела и думала. Она говорила вообще очень мало, всегда молчала и всё думала, думала...
Over all the six or seven years of her wandering through furnished rooms, she had known some five men like Klochkov. Now all of them had already finished their courses, gone out into the world, and, of course, being respectable people, had long since forgotten her. One of them was living in Paris, two were doctors, a fourth was a painter, and a fifth, they said, was already a professor. Klochkov was the sixth... Soon he too would finish his course and go out into the world. Undoubtedly the future was splendid, and out of Klochkov there would probably come a great man, but the present was quite bad: Klochkov had no tobacco, no tea, and only four lumps of sugar remained. She needed to finish the embroidery as quickly as possible, take it to the customer, and then buy, with the quarter-ruble she would get, both tea and tobacco.
За все шесть-семь лет ее шатания по меблированным комнатам, таких, как Клочков, знала она человек пять. Теперь все они уже покончали курсы, вышли в люди и, конечно, как порядочные люди, давно уже забыли ее. Один из них живет в Париже, два докторами, четвертый художник, а пятый даже, говорят, уже профессор. Клочков – шестой... Скоро и этот кончит курс, выйдет в люди. Несомненно, будущее прекрасно, и из Клочкова, вероятно, выйдет большой человек, но настоящее совсем плохо: у Клочкова нет табаку, нет чаю, и сахару осталось четыре кусочка. Нужно как можно скорее оканчивать вышиванье, нести к заказчице и потом купить на полученный четвертак и чаю и табаку.
"May I come in?" came a voice from behind the door.
– Можно войти? – послышалось за дверью.
Anyuta quickly threw a woolen shawl over her shoulders. In came the painter Fetisov.
Анюта быстро накинула себе на плечи шерстяной платок. Вошел художник Фетисов.
"I’ve come to you with a request," he began, addressing Klochkov and glaring fiercely from under hair that hung over his forehead. "Do me a favor, lend me your lovely young lady for a couple of hours! I’m painting a picture, you see, and it’s simply impossible without a model!"
– А я к вам с просьбой, – начал он, обращаясь к Клочкову и зверски глядя из-под нависших на лоб волос. – Сделайте одолжение, одолжите мне вашу прекрасную девицу часика на два! Пишу, видите ли, картину, а без натурщицы никак нельзя!
"Ah, with pleasure!" Klochkov agreed. "Go on, Anyuta."
– Ах, с удовольствием! – согласился Клочков, – Ступай, Анюта.
"What do I want to see there!" Anyuta said quietly.
– Чего я там не видела! – тихо проговорила Анюта.
"Now, enough! A man is asking for the sake of art, not for some trifle. Why not help, if you can?"
– Ну, полно! Человек для искусства просит, а не для пустяков каких-нибудь. Отчего не помочь, если можешь?
Anyuta began to dress.
Анюта стала одеваться.
"And what are you painting?" asked Klochkov.
– А что вы пишете? – спросил Клочков.
"Psyche. A good subject, but somehow it just isn’t coming out; I have to keep painting from different models. Yesterday I was painting one with blue legs. Why, I ask, are your legs blue? It’s the stockings running, she says. But you’re always cramming! Happy man, you have patience."
– Психею. Хороший сюжет, да всё как-то не выходит; приходится всё с разных натурщиц писать. Вчера писал одну с синими ногами. Почему, спрашиваю, у тебя синие ноги? Это, говорит, чулки линяют. А вы всё зубрите! Счастливый человек, терпение есть.
"Medicine is such a business that one simply cannot do without cramming."
– Медицина такая штука, что никак нельзя без зубрячки.
"Hm... Forgive me, Klochkov, but you live in a terribly piggish way! The devil knows how you live!"
– Гм... Извините, Клочков, но вы ужасно по-свински живете! Чёрт знает как живете!
"How do you mean? One can’t live otherwise... From my father I get only twelve a month, and on that money it’s hard to live decently."
– То есть как? Иначе нельзя жить... От батьки я получаю только двенадцать в месяц, а на эти деньги мудрено жить порядочно.
"That’s so, that’s so..." said the painter, and wrinkled his face in disgust, "but still one could live better... A cultivated person absolutely must be an aesthete. Isn’t that so? And here with you, the devil knows what! The bed isn’t made, slops, litter... yesterday’s kasha on a plate... ugh!"
– Так-то так... – сказал художник и брезгливо поморщился, – но можно все-таки лучше жить... Развитой человек обязательно должен быть эстетиком. Не правда ли? А у вас тут чёрт знает что! Постель не прибрана, помои, сор... вчерашняя каша на тарелке... тьфу!
"That’s true," said the medical student, embarrassed, "but Anyuta had no time to tidy up today. She’s occupied the whole time."
– Это правда, – сказал медик и сконфузился, – но Анюте некогда было сегодня убрать. Всё время занята.
When the painter and Anyuta had gone out, Klochkov lay down on the divan and began cramming lying down, then fell asleep by accident, and, waking an hour later, propped his head on his fists and fell into gloomy thought. He recalled the painter’s words about how a cultivated person absolutely must be an aesthete, and his surroundings now indeed seemed to him repulsive, repellent. He seemed, as it were, to foresee with his mind’s eye that future of his when he would receive his patients in a consulting room, drink tea in a spacious dining room, in the company of a wife, a respectable woman – and now this basin of slops, in which cigarette butts floated, had a look of incredible foulness. Anyuta too now seemed to him plain, slovenly, pitiful... And he decided to part with her, at once, no matter what.
Когда художник и Анюта вышли, Клочков лег на диван и стал зубрить лежа, потом нечаянно уснул и, проснувшись через час, подпер голову кулаками и мрачно задумался. Ему вспомнились слова художника о том, что развитой человек обязательно должен быть эстетиком, и его обстановка в самом деле казалась ему теперь противной, отталкивающей. Он точно бы провидел умственным оком то свое будущее, когда он будет принимать своих больных в кабинете, пить чай в просторной столовой, в обществе жены, порядочной женщины, – и теперь этот таз с помоями, в котором плавали окурки, имел вид до невероятия гадкий. Анюта тоже представлялась некрасивой, неряшливой, жалкой... И он решил расстаться с ней, немедля, во что бы то ни стало.
When she, having returned from the painter’s, was taking off her fur coat, he rose and said to her seriously:
Когда она, вернувшись от художника, снимала шубу, он поднялся и сказал ей серьезно:
"Here’s the thing, my dear... Sit down and listen. We must part! In a word, I no longer wish to live with you."
– Вот что, моя милая... Садись и выслушай. Нам нужно расстаться! Одним словом, жить с тобою я больше не желаю.
Anyuta had come back from the painter’s so weary, so exhausted. Her face, from standing so long as a model, had grown drawn, thinner, and her chin had become sharper. In answer to the medical student’s words she said nothing, and only her lips trembled.
Анюта вернулась от художника такая утомленная, изнеможенная. Лицо у нее от долгого стояния на натуре осунулось, похудело, и подбородок стал острей. В ответ на слова медика она ничего не сказала, и только губы у нее задрожали.
"Admit that sooner or later we’d have had to part anyway," said the medical student. "You’re good, kind, and you’re not stupid, you’ll understand..."
– Согласись, что рано или поздно нам всё равно пришлось бы расстаться, – сказал медик. – Ты хорошая, добрая, и ты не глупая, ты поймешь...
Anyuta put her fur coat on again, silently wrapped her embroidery in paper, gathered her thread and needles; she found the little parcel with the four lumps of sugar on the windowsill and set it on the table beside the books.
Анюта опять надела шубу, молча завернула свое вышиванье в бумагу, собрала нитки, иголки; сверток с четырьмя кусочками сахару нашла на окне и положила на столе возле книг.
"This is yours... the sugar..." she said quietly, and turned away to hide her tears.
– Это ваше... сахар... – тихо сказала она и отвернулась, чтобы скрыть слезы.
"Well, why are you crying?" asked Klochkov.
– Ну, что же ты плачешь? – спросил Клочков.
He walked about the room in embarrassment and said:
Он прошелся по комнате в смущении и сказал:
"You’re strange, really... You yourself know that we must part. We can’t be together forever, after all."
– Странная ты, право... Сама ведь знаешь, что нам необходимо расстаться. Не век же нам быть вместе.
She had already gathered up all her little bundles and had already turned toward him to say goodbye, and he felt sorry for her.
Она уже забрала все свои узелки и уже повернулась к нему, чтобы проститься, и ему стало жаль ее.
"What if I let her stay just one more week?" he thought. "Really, let her stay a bit longer, and in a week I’ll tell her to go."
"Разве пусть еще одну неделю поживет здесь? – подумал он. – В самом деле, пусть еще поживет, а через неделю я велю ей уйти".
And, vexed at his own lack of resolve, he called out to her sternly:
И, досадуя на свою бесхарактерность, он крикнул ей сурово:
"Well, what are you standing there for? If you’re going, then go, and if you don’t want to, then take off your coat and stay! Stay!"
– Ну, что же стоишь? Уходить, так уходить, а не хочешь, так снимай шубу и оставайся! Оставайся!
Anyuta took off her coat, silently, quietly, then blew her nose, also quietly, sighed, and noiselessly made her way to her usual position – to the stool by the window.
Анюта сняла шубу, молча, потихоньку, потом высморкалась, тоже потихоньку, вздохнула и бесшумно направилась к своей постоянной позиции – к табурету у окна.
The student drew his textbook toward himself and again began pacing from corner to corner.
Студент потянул к себе учебник и опять заходил из угла в угол.
"The right lung consists of three lobes..." he crammed. "The upper lobe on the front wall of the chest reaches to the 4th-5th ribs..."
– Правое легкое состоит из трех долой... – зубрил он. – Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер...
And in the corridor someone was shouting at the top of his voice:
А в коридоре кто-то кричал во всё горло;