The Impresario Under the Sofa
Антрепренер под диваном. (закулисная история)
Headnote
1 The Impresario Under the Sofa: A Backstage Story (“Antreprener pod divanom (zakulisnaya istoriya)” in the original) is a short comic sketch from 1885, another entry in the theater-world vein Chekhov mined repeatedly in his early journalism – the dressing rooms, green-room gossip, and threadbare intrigues of provincial and touring stage companies. It belongs to the same broad comic register as pieces like The Baron, built for speed and a single escalating joke rather than psychological depth.
The premise is pure farce: a young actress, mid-change of costume, discovers her theater’s impresario, Indyukov, hiding under the only piece of furniture in her dressing room, ostensibly fleeing a creditor and cuckolded husband he believes is stalking the theater. What follows is a rapid, absurd negotiation – the impresario begging, weeping, and steadily bidding up a bribe of extra pay and a half-benefit performance to keep her from throwing him out – that collapses, once the danger has passed, into him simply reneging on the promise by insisting the bearded man he fled was not, after all, the husband he feared. The story’s comedy turns entirely on that final reversal: a coward’s cunning surviving intact even after his fear has proven groundless.
(A BACKSTAGE STORY)
(ЗАКУЛИСНАЯ ИСТОРИЯ)
They were giving The Vaudeville with a Change of Costume. Klavdia Matveyevna Dolskaya-Kauchukova, a young, likable actress, warmly devoted to the sacred art, ran into her dressing room and began flinging off her gypsy dress, so as to change in the blink of an eye into a hussar’s costume. So that no stray folds should spoil the fit, so that the costume would sit as smoothly and handsomely as possible, the gifted actress decided to strip off absolutely everything, down to the last thread, and put it on over nothing but the raiment of Eve. And so, once she had undressed and, shivering a little from the slight chill, began smoothing out the hussar’s breeches, the sound of someone’s sigh reached her ear. She opened her eyes wide and listened. Someone sighed again, and even seemed to whisper:
Шел "Водевиль с переодеванием". Клавдия Матвеевна Дольская-Каучукова, молодая, симпатичная артистка, горячо преданная святому искусству, вбежала в свою уборную и начала сбрасывать с себя платье цыганки, чтобы в мгновение ока облечься в гусарский костюм. Во избежание лишних складок, чтобы этот костюм сидел возможно гладко и красиво, даровитая артистка решила сбросить с себя всё до последней нитки и надеть его поверх одеяния Евы. И вот, когда она разделась и, пожимаясь от легкого холода, стала расправлять гусарские рейтузы, до ее слуха донесся чей-то вздох. Она сделала большие глаза и прислушалась. Опять кто-то вздохнул и даже как будто прошептал:
“Our sins are heavy... Ohh...”
– Грехи наши тяжкие... Охх...
The bewildered actress looked around and, seeing nothing suspicious in the dressing room, decided, just in case, to look under her one piece of furniture – the sofa. And what did she see? Under the sofa she saw a long human figure.
Недоумевающая артистка осмотрелась и, не увидев в уборной ничего подозрительного, решила заглянуть на всякий случай под свою единственную мебель – под диван. И что же? Под диваном она увидела длинную человеческую фигуру.
“Who’s there?!” she cried, leaping back from the sofa in horror and covering herself with the hussar’s jacket.
– Кто здесь?! – вскрикнула она, в ужасе отскакивая от дивана и прикрываясь гусарской курткой.
“It’s me... me...” came a trembling whisper from under the sofa. “Don’t be frightened, it’s me... Shh!”
– Это я... я... – послышался из-под дивана дрожащий шепот. – Не пугайтесь, это я... Тсс!
In the nasal whisper, like the hiss of a frying pan, the actress had no trouble recognizing the voice of the impresario Indyukov.
В гнусавом шепоте, похожем на сковородное шипение, артистке не трудно было узнать голос антрепренера Индюкова.
“You?!” she said indignantly, red as a peony. “How... how dared you? So it’s you, you old scoundrel, lying here this whole time? That’s the last straw!”
– Вы?! – возмутилась она, красная как пион. – Как... как вы смели? Это, значит, вы, старый подлец, всё время здесь лежали? Этого еще недоставало!
“Mother of mine... my little dove!” Indyukov hissed, poking his bald head out from under the sofa. “Don’t be angry, my precious! Kill me, trample me like a serpent, but don’t make noise! I’ve seen nothing, I see nothing, and I have no wish to see anything. You needn’t even cover yourself, my dear, my indescribable beauty! Hear out an old man standing with one foot already in the grave! I’m not lying here for any other reason than to save my own skin! I’m done for! Look: the hair on my head is standing on end! My Glashenka’s husband, Pryndin, has come from Moscow. He’s walking around the theater this very minute looking to be the death of me. It’s terrible! Because, apart from Glashenka, I owe the villain five thousand roubles besides!”
– Матушка... голуба моя! – зашипел Индюков, высовывая свою лысую голову из-под дивана. – Не сердитесь, драгоценная! Убейте, растопчите меня как змия, но не шумите! Ничего я не видел, не вижу и видеть не желаю. Напрасно даже вы прикрываетесь, голубушка, красота моя неописанная! Выслушайте старика, одной ногой уже в могиле стоящего! Не за чем иным тут валяюсь, как только ради спасения моего! Погибаю! Глядите: волосы на голове моей стоят дыбом! Из Москвы приехал муж моей Глашеньки, Прындин. Теперь ходит по театру и ищет погибели моей. Ужасно! Ведь, кроме Глашеньки, я ему, злодею моему, пять тысяч должен!
“What business is that of mine? Get out this instant, or else I – I don’t know what I’ll do to you, you scoundrel!”
– Мне какое дело? Убирайтесь сию же минуту вон, иначе я... я не знаю, что с вами, с подлецом, сделаю!
“Shh! My sweet, shh! I’m begging you on my knees, I’m crawling! Where else am I to hide from him, if not here with you? He’ll find me anywhere else, only he won’t dare come in here! Please, I beg you! I implore you! Two hours ago I saw him! I was standing there, during the first act, in the wings, and I looked, and there he was, coming from the stalls up onto the stage.”
– Тсс! Душенька, тсс! На коленях прошу, ползаю! Куда же мне от него укрыться, ежели не у вас? Ведь он везде меня найдет, сюда только не посмеет войти! Ну, умоляю! Ну, прошу! Часа два назад я его видел! Стою это я во время первого действия за кулисами, гляжу, а он идет из партера на сцену.
“So you were lying here all through the drama too?” the actress said, horrified. “And – and you saw everything?”
– Стало быть, вы и во время драмы здесь валялись? – ужаснулась артистка. – И... и всё видели?
The impresario burst into tears:
Антрепренер заплакал:
“I’m trembling! Shaking! Mother of mine, shaking! He’ll kill me, the wretch! Why, he already shot at me once, in Nizhny... It was in the papers!”
– Дрожу! Трясусь! Матушка, трясусь! Убьет, проклятый! Ведь уж раз стрелял в меня в Нижнем... В газетах писали!
“Ah – this is unbearable, finally! Get out, it’s time for me to dress and go on stage! Get out, or else I – I’ll scream, I’ll burst out crying loudly... I’ll throw the lamp at you!”
– Ах... это, наконец, невыносимо! Уходите, мне пора уже одеваться и на сцену выходить! Убирайтесь, иначе я... крикну, громко расплачусь... лампой в вас пущу!
“Shh!... You’re my hope... my anchor of salvation! Fifty roubles extra, only don’t chase me out! Fifty!”
– Тссс!.. Надежда вы моя... якорь спасения! Пятьдесят рублей прибавки, только не гоните! Пятьдесят!
The actress covered herself with a heap of clothing and ran to the door to scream. Indyukov crawled after her on his knees and grabbed her by the leg above the ankle.
Артистка прикрылась кучей платья и побежала к двери, чтобы крикнуть. Индюков пополз за ней на коленях и схватил ее за ногу повыше лодыжек.
“Seventy-five roubles, only don’t chase me out!” he hissed, gasping for breath. “I’ll add half a benefit performance on top!”
– Семьдесят пять рублей, только не гоните! – прошипел он, задыхаясь. – Еще полбенефиса прибавлю!
“You’re lying!”
– Лжете!
“May God punish me! I swear it! May I have neither peace nor rest... Half a benefit and seventy-five extra!”
– Накажи меня бог! Клянусь! Чтоб мне ни дна, ни покрышки... Полбенефиса и семьдесят пять прибавки!
Dolskaya-Kauchukova wavered a moment and stepped back from the door.
Дольская-Каучукова минуту поколебалась и отошла от двери.
“You’re lying through and through...” she said in a tearful voice.
– Ведь вы всё врете... – сказала она плачущим голосом.
“May the earth swallow me up! May I never see the kingdom of heaven! Am I some kind of scoundrel, then?”
– Провались я сквозь землю! Чтоб мне царствия небесного не было! Да разве я подлец какой, что ли?
“Fine, mind you remember it...” the actress agreed. “Well, get back under the sofa.”
– Ладно, помните же... – согласилась артистка. – Ну, полезайте под диван.
Indyukov sighed heavily and, wheezing, crawled back under the sofa, while Dolskaya-Kauchukova began dressing quickly. She felt ashamed, even frightened, at the thought that a stranger lay under the sofa in her dressing room, but the awareness that she had made the concession only in the interests of sacred art heartened her enough that, when a little later she flung off her hussar’s costume, she not only did not scold him but even felt a pang of sympathy:
Индюков тяжело вздохнул и с сопеньем полез под диван, а Дольская-Каучукова стала быстро одеваться. Ей было совестно, даже жутко от мысли, что в уборной под диваном лежит посторонний человек, но сознание, что она сделала уступку только в интересах святого искусства, подбодрило ее настолько, что, сбрасывая с себя немного спустя гусарское платье, она уже не только не бранилась, но даже и посочувствовала:
“You’ll get yourself dirty under there, my dear Kuzma Alekseich! The things I keep putting under that sofa!”
– Вы там выпачкаетесь, голубчик Кузьма Алексеич! Чего я только под диван ни ставлю!
The vaudeville ended. The actress was called out eleven times and presented with a bouquet with ribbons on which was written: “Stay with us.” Leaving after the ovations for her dressing room, she met Indyukov in the wings. Soiled, rumpled, and disheveled, the impresario beamed and rubbed his hands with pleasure.
Водевиль кончился. Артистку вызывали одиннадцать раз и поднесли ей букет с лентами, на которых было написано: "Оставайтесь с нами". Уходя после оваций к себе в уборную, она встретила за кулисами Индюкова. Запачканный, помятый и взъерошенный, антрепренер сиял и потирал руки от удовольствия.
“Ha-ha... Just imagine, my dear!” he began, coming up to her. “Have a laugh at the old fogey! Just imagine, it wasn’t Pryndin at all! Ha-ha... Devil take it, that long red beard threw me right off... Pryndin has a long red beard too... I was mistaken, the old fool! Ha-ha... I troubled you for nothing, my beauty...”
– Ха-ха... Вообразите, голубушка! – заговорил он, подходя к ней. – Посмейтесь над старым хрычом! Вообразите, то был вовсе не Прындин! Ха-ха... Чёрт его возьми, длинная рыжая борода меня с панталыку сбила... У Прындина тоже длинная рыжая борода... Обознался, старый хрен! Ха-ха... Напрасно только беспокоил вас, красавица...
“But mind you, remember what you promised me,” said Dolskaya-Kauchukova.
– Но вы же смотрите, помните, что мне обещали, – сказала Дольская-Каучукова.
“I remember, I remember, my dear, but... my dove, it wasn’t Pryndin at all! We only agreed about Pryndin, so why should I keep the promise if it wasn’t Pryndin? If it had been Pryndin, well, then of course, that would be a different matter, but you see for yourself, I was mistaken... I took some odd fellow or other for Pryndin!”
– Помню, помню, родная моя, но... голубушка моя, ведь то не Прындин был! Мы только насчет Прындина условились, а зачем я буду обещание исполнять, ежели это не Прындин? Будь то Прындин, ну, тогда, конечно, другое дело, а то ведь, сами видите, обознался... Чудака какого-то за Прындина принял!
“How low that is!” the actress said indignantly. “Low! Vile!”
– Как это низко! – возмутилась актриса. – Низко! Мерзко!
“If it had been Pryndin, of course, you’d have every right to demand that I keep my promise, but who the devil knows who he was. Maybe he was some cobbler, or, forgive me, a tailor – am I to pay for him? I’m an honest man, my dear... You understand...”
– Будь это Прындин, конечно, вы имели бы полное право требовать, чтоб я обещание исполнил, а то ведь чёрт его знает, кто он такой. Может, он сапожник какой или, извините, портной – так мне и платить за него? Я честный человек, матушка... Понимаю...
And walking away, he kept gesturing and saying:
И отойдя, он всё жестикулировал и говорил:
“If it had been Pryndin, then of course I’d owe it, but it was some unknown fellow... some, devil knows what, red-haired man, and not Pryndin at all.”
– Если бы то был Прындин, то, конечно, я обязан, а то ведь кто-то неизвестный... какой-то, шут его знает, рыжий человек, а вовсе не Прындин.