An Actor's Doom
Актерская гибель
Headnote
"An Actor’s Doom" ("Актерская гибель") appeared in 1885, during Chekhov’s early period of rapid-fire comic sketches for the popular press, written under the pseudonym "A. Chekhonte." It belongs to a recurring vein in his juvenilia: the itinerant provincial theater troupe, with its threadbare grandeur, its stock character-types (the "noble father," the comic, the jeune-premier, the tragedian), and its undercurrent of real poverty and precariousness beneath the greasepaint. The story follows the actor Shchiptsov’s final days after a rupture during a quarrel with his impresario, as a procession of well-meaning but useless colleagues - fellow actors, the impresario himself, a barber who moonlights as a bloodletter — attend him with castor oil, cupping-glasses, and cognac, while he can think only of getting home to Vyazma to die.
The comedy is dark: what begins as farce (a hungover comic diagnosing a "chill," a barber gleefully applying leeches) tips by the end into a quiet, unsentimental death scene, characteristic of the way the young Chekhov could let a joke curdle into tragedy without changing register.
The noble father and simple soul Shchiptsov, a tall, heavyset old man famed not so much for his stage talents as for his extraordinary physical strength, had quarreled "to smithereens" with the impresario during a performance, and at the very height of the cursing he suddenly felt something tear loose in his chest. The impresario Zhukov usually, at the end of every hot exchange, would start laughing hysterically and fall into a swoon, but this time Shchiptsov did not wait for that ending and hurried off home. The abuse and the sensation of something torn in his chest so unsettled him that, leaving the theater, he forgot to wash the greasepaint from his face and only tore off his beard.
Благородный отец и простак Щипцов, высокий, плотный старик, славившийся не столько сценическими дарованиями, сколько своей необычайной физической силой, "вдрызг" поругался во время спектакля с антрепренером и в самый разгар руготни вдруг почувствовал, что у него в груди что-то оборвалось. Антрепренер Жуков обыкновенно в конце каждого горячего объяснения начинал истерически хохотать и падал в обморок, но Щипцов на сей раз не стал дожидаться такого конца и поспешил восвояси. Брань и ощущение разрыва в груди так взволновали его, что, уходя из театра, он забыл смыть с лица грим и только сорвал бороду.
Arriving at his room, Shchiptsov paced for a long while from corner to corner, then sat down on the bed, propped his head on his fists, and sank into thought. Without stirring and without uttering a single sound, he sat like this until two o’clock the next day, when the comic actor Sigayev came into his room.
Придя к себе в номер, Щипцов долго шагал из угла в угол, потом сел на кровать, подпер голову кулаками и задумался. Не шевелясь и не издав ни одного звука, просидел он таким образом до двух часов другого дня, когда в его номер вошел комик Сигаев.
"What’s this, Idiot Ivanovich, not showing up for rehearsal?" the comic pounced on him, straining against his shortness of breath and filling the room with the smell of wine fumes. "Where were you?"
– Ты что же это, Шут Иванович, на репетицию не приходил? – набросился на него комик, пересиливая одышку и наполняя номер запахом винного перегара. – Где ты был?
Shchiptsov answered nothing and only glanced at the comic with dull, rouge-smeared eyes.
Щипцов ничего не ответил и только взглянул на комика мутными, подкрашенными глазами.
"You might at least have washed that mug of yours!" Sigayev went on. "It’s a shame to look at you! Have you been on a bender, or... are you sick, or what? Why don’t you say anything? I’m asking you: are you sick?"
– Хоть бы рожу-то вымыл! – продолжал Сигаев. – Стыдно глядеть! Ты натрескался или... болен, что ли? Да что ты молчишь? Я тебя спрашиваю: ты болен?
Shchiptsov said nothing. Smeared as his face was, the comic, peering more closely, could not fail to notice a striking pallor, sweat, and trembling lips. His hands and legs were trembling too, and the whole huge body of the hulking simple soul seemed crumpled, flattened. The comic quickly looked around the room but saw no decanters, no bottles, nor any other suspicious vessel.
Щипцов молчал. Как ни была опачкана его физиономия, но комик, вглядевшись попристальнее, не мог не заметить поразительной бледности, пота и дрожания губ. Руки и ноги тоже дрожали, да и всё громадное тело верзилы-простака казалось помятым, приплюснутым. Комик быстро оглядел номер, но не увидел ни штофов, ни бутылок, ни другой какой-либо подозрительной посуды.
"You know, Mishutka, but you really are sick!" he grew alarmed. "God strike me, you’re sick! You’ve no face left on you!"
– Знаешь, Мишутка, а ведь ты болен! – встревожился он. – Накажи меня бог, ты болен! На тебе лица нет!
Shchiptsov said nothing and stared dejectedly at the floor.
Щипцов молчал и уныло глядел в пол.
"You’ve caught a chill!" Sigayev went on, taking him by the hand. "Look how hot your hands are! What hurts?"
– Это ты простудился! – продолжал Сигаев, беря его за руку. – Ишь какие руки горячие! Что у тебя болит?
"I... I want to go home," Shchiptsov mumbled.
– До... домой хочу, – пробормотал Щипцов.
"Aren’t you home right now?"
– А ты нешто сейчас не дома?
"Well now, look what he’s taken into his head! You won’t gallop to your Vyazma in three years... What, you’re pining for your dear papa and mama? I’ll bet they’ve long since rotted away and you couldn’t find their little graves..."
– Эва, куда захотел! До твоей Вязьмы и в три года не доскачешь... Что, к папашеньке и мамашеньке захотелось? Чай, давно уж они у тебя сгнили и могилок их не сыщешь...
"That’s my ho... home there..."
– У меня там ро... родина...
"Now, now, enough of this moping. That sentimental sickness, brother, is a bad business... Get well, because tomorrow you have to play Mitka in *Prince Serebryany*. There’s no one else to do it. Drink something hot and take some castor oil. Have you got money for castor oil? Or wait, I’ll run and buy some."
– Ну, нечего, нечего мерлехлюндию распускать. Эта психопатия чувств, брат, последнее дело... Выздоравливай, да завтра тебе нужно в "Князе Серебряном" Митьку играть. Больше ведь некому. Выпей-ка чего-нибудь горячего да касторки прими. Есть у тебя деньги на касторку? Или постой, я сбегаю и куплю.
The comic rummaged in his pockets, found a fifteen-kopeck piece, and ran off to the pharmacy. A quarter of an hour later he came back.
Комик пошарил у себя в карманах, нашел пятиалтынный и побежал в аптеку. Через четверть часа он вернулся.
"Here, drink!" he said, holding the vial to the noble father’s mouth. "Drink it straight from the bottle... All at once! There you go... Here, now have a clove after, so your soul doesn’t stink of that filth."
– На, пей! – сказал он, поднося ко рту благородного отца склянку. – Пей прямо из пузырька... Разом! Вот так... На, теперь гвоздичкой закуси, чтоб душа этой дрянью не провоняла.
The comic sat with the sick man a while longer, then kissed him tenderly and left. Toward evening, the jeune-premier leading man (French) Brama-Glinsky dropped in on Shchiptsov. The gifted actor was wearing patent-leather half-boots, had a glove on his left hand, was smoking a cigar, and even gave off a scent of heliotrope, but nonetheless still strongly resembled a traveler cast away in a country with neither bathhouses, nor laundresses, nor tailors...
Комик посидел еще немного у больного, потом нежно поцеловал его и ушел. К вечеру забегал к Щипцову jeune-premier первый любовник (франц.) Брама-Глинский. Даровитый артист был в прюнелевых полусапожках, имел на левой руке перчатку, курил сигару и даже издавал запах гелиотропа, но, тем не менее, все-таки сильно напоминал путешественника, заброшенного в страну, где нет ни бань, ни прачек, ни портных...
"I heard you’re ill?" he addressed Shchiptsov, spinning on his heel. "What’s wrong with you? For God’s sake, what’s wrong?.."
– Ты, я слышал, заболел? – обратился он к Щипцову, перевернувшись на каблуке. – Что с тобой? Ей-богу, что с тобой?..
Shchiptsov said nothing and did not stir.
Щипцов молчал и не шевелился.
"Why don’t you say anything? Dizzy in the head, is it? Well, be quiet then, I won’t pester you... be quiet..."
– Что же ты молчишь? Дурнота в голове, что ли? Ну, молчи, не стану приставать... молчи...
Brama-Glinsky (that is his stage name; in his passport he is listed as Guskov) moved off to the window, put his hands in his pockets, and stood looking out at the street. Before his eyes stretched a huge waste ground, fenced off by a gray fence, along which ran a whole thicket of last year’s burdock. Beyond the waste ground darkened someone’s abandoned factory with its windows boarded tight. A belated jackdaw was circling round the chimney. This whole dreary, lifeless scene was already beginning to blur into the evening twilight.
Брама-Глинский (так он зовется по театру, в паспорте же он значится Гуськовым) отошел к окну, заложил руки в карманы и стал глядеть на улицу. Перед его глазами расстилалась громадная пустошь, огороженная серым забором, вдоль которого тянулся целый лес прошлогоднего репейника. За пустошью темнела чья-то заброшенная фабрика с наглухо забитыми окнами. Около трубы кружилась запоздавшая галка. Вся эта скучная, безжизненная картина начинала уже подергиваться вечерними сумерками.
"I need to go home!" the jeune-premier heard.
– Домой надо! – услышал jeune-premier.
"Home where?"
– Куда это домой?
"To Vyazma... to my homeland..."
– В Вязьму... на родину...
"To Vyazma, brother, it’s fifteen hundred versts..." sighed Brama-Glinsky, drumming on the glass. "And what do you want in Vyazma for?"
– До Вязьмы, брат, тысяча пятьсот верст... – вздохнул Брама-Глинский, барабаня по стеклу. – А зачем тебе в Вязьму?
"To die there..."
– Там бы помереть...
"Now there, what an idea! Die... Sick for the first time in his life and already he imagines death has come... No, brother, no cholera on earth could get through a buffalo like you. You’ll live to be a hundred... What hurts?"
– Ну, вот еще, выдумал! Помереть... Заболел первый раз в жизни и уж воображает, что смерть пришла... Нет, брат, такого буйвола, как ты, никакая холера не проберет. До ста лет проживешь... Что у тебя болит?
"Nothing hurts, but I... I feel it..."
– Ничего не болит, но я... чувствую...
"You feel nothing, it’s all just from too much health. The strength is churning in you. What you need now is a good stiff drink, to knock things about a bit inside you, you know, so the whole body gets stirred up. Drinking is a marvelous tonic... Remember how you got soused in Rostov-on-Don? Lord, it’s frightening even to remember! Sashka and I could barely carry a whole barrel of wine between us, and you drank it alone and then sent out for rum on top of it... You drank yourself so far gone you were catching devils in a sack and tore a gas lamp up by the roots. Remember? That was the time you went off to beat up Greeks..."
– Ничего ты не чувствуешь, а всё это у тебя от лишнего здоровья. Силы в тебе бушуют. Тебе бы теперь дербалызнуть хорошенечко, выпить этак, знаешь, чтоб во всем теле пертурбация произошла. Пьянство отлично освежает... Помнишь, как ты в Ростове-на-Дону насвистался? Господи, даже вспомнить страшно! Бочонок с вином мы с Сашкой вдвоем еле-еле донесли, а ты его один выпил да потом еще за ромом послал... Допился до того, что чертей мешком ловил и газовый фонарь с корнем вырвал. Помнишь? Тогда еще ты ходил греков бить...
Under the influence of such pleasant memories Shchiptsov’s face brightened somewhat and his eyes began to shine.
Под влиянием таких приятных воспоминаний лицо Щипцова несколько прояснилось и глаза заблестели.
"And remember how I beat up the impresario Savoykin?" he began to mutter, lifting his head. "Well, what’s there to say! In my time I’ve beaten up thirty-three impresarios, and as for the lesser fry, I’ve lost count. And what impresarios I beat! The kind not even the winds were allowed to touch! I beat two famous writers, one painter!"
– А помнишь, как я антрепренера Савойкина бил? – забормотал он, поднимая голову. – Да что говорить! Бил я на своем веку тридцать трех антрепренеров, а что меньшей братии, то и не упомню. И каких антрепренеров-то бил! Таких, что и ветрам не позволяли до себя касаться! Двух знаменитых писателей бил, одного художника!
"Then why are you crying?"
– Что ж ты плачешь?
"In Kherson I killed a horse with my fist. And in Taganrog once thieves attacked me at night, fifteen men. I took the caps right off their heads, and they went along behind me begging: ’Uncle, give back the cap!’ That’s the kind of things there were."
– В Херсоне лошадь кулаком убил. А в Таганроге напали раз на меня ночью жулики, человек пятнадцать. Я поснимал с них шапки, а они идут за мной да просят: "Дяденька, отдай шапку!" Такие-то дела.
"So why are you crying, you fool?"
– Что ж ты, дурило, плачешь?
"But now it’s over... I feel it. If only I could go to Vyazma!"
– А теперь шабаш... чувствую. В Вязьму бы ехать!
A pause fell. After the silence Shchiptsov suddenly jumped up and snatched at his cap. He looked distraught.
Наступила пауза. После молчания Щипцов вдруг вскочил и схватился за шапку. Вид у него был расстроенный.
"Farewell! I’m off to Vyazma!" he said, swaying.
– Прощай! В Вязьму еду! – проговорил он покачиваясь.
"And money for the road?"
– А деньги на дорогу?
"Hm!.. I’ll go on foot!"
– Гм!.. Я пешком пойду!
"You’ve lost your mind..."
– Ты ошалел...
The two of them glanced at each other, probably because the same thought had flashed through both their minds — of the boundless fields, the endless forests, the marshes.
Оба взглянули друг на друга, вероятно, потому, что у обоих мелькнула в голове одна и та же мысль – о необозримых полях, нескончаемых лесах, болотах.
"No, I see you really have gone mad!" the jeune-premier decided. "Here’s what, brother... First lie down, then drink some cognac with tea, to bring on a sweat. And castor oil too, of course. Wait, where can I get some cognac?"
– Нет, ты, я вижу, спятил! – решил jeune-premiег. – Вот что, брат... Первым делом ложись, потом выпей коньяку с чаем, чтоб в пот ударило. Ну, и касторки, конечно. Постой, где бы коньяку взять?
Brama-Glinsky thought it over and decided to go to the merchant’s wife Tsitrinnikova, to try her for credit: perhaps the woman would take pity and let him have it on account! The jeune-premier set off and half an hour later returned with a bottle of cognac and some castor oil. Shchiptsov still sat motionless on the bed, said nothing, and stared at the floor. The castor oil his comrade offered he drank like an automaton, without any awareness. Like an automaton he then sat at the table and drank tea with cognac; mechanically he drank the whole bottle and let his comrade put him to bed. The jeune-premier covered him with a blanket and his coat, advised him to sweat it out, and left.
Брама-Глинский подумал и решил сходить к купчихе Цитринниковой, попытать ее насчет кредита: авось, баба сжалится – отпустит в долг! Jeune-premier отправился и через полчаса вернулся с бутылкой коньяку и с касторкой. Щипцов по-прежнему сидел неподвижно на кровати, молчал и глядел в пол. Предложенную товарищем касторку он выпил, как автомат, без участия сознания. Как автомат, сидел он потом за столом и пил чай с коньяком; машинально выпил всю бутылку и дал товарищу уложить себя в постель. Jeune-premier укрыл его одеялом и пальто, посоветовал пропотеть и ушел.
Night fell. A good deal of cognac had been drunk, but Shchiptsov could not sleep. He lay motionless under the blanket and stared at the dark ceiling, then, seeing the moon looking in at the window, he shifted his eyes from the ceiling to earth’s companion and lay like that with open eyes until morning itself. In the morning, around nine, the impresario Zhukov came running in.
Наступила ночь. Коньяку было выпито много, но Щипцов не спал. Он лежал неподвижно под одеялом и глядел на темный потолок, потом, увидев луну, глядевшую в окно, он перевел глаза с потолка на спутника земли и так пролежал с открытыми глазами до самого утра. Утром, часов в девять, прибежал антрепренер Жуков.
"What’s this, angel, taken it into your head to be ill?" he clucked, wrinkling his nose. "Ai, ai! How can a man of your build possibly be ill? For shame, for shame! And I, you know, got frightened! Well, could it be, I thought, that our little talk affected him so? My dear soul, I do hope you haven’t fallen ill on my account! After all, you gave it to me pretty well too... And besides, between comrades these things can’t be helped. There you were cursing me and even coming at me with your fists, and yet I love you! God’s truth, I love you! I respect and love you! Now, explain to me, angel, why is it I love you so? You’re no kin of mine, no in-law, no wife, and yet the moment I learned you’d fallen ill, it was as if someone cut me with a knife."
– Что это вы, ангел, хворать вздумали? – закудахтал он, морща нос. – Ай, ай! Нешто при вашей комплекции можно хворать? Стыдно, стыдно! А я, знаете, испугался! Ну, неужели, думаю, на него наш разговор подействовал? Душенька моя, надеюсь, что вы не от меня заболели! Ведь и вы меня, тово... И к тому же между товарищами не может быть без этого. Вы меня там и ругали и... с кулаками даже лезли, а я вас люблю! Ей-богу, люблю! Уважаю и люблю! Ну, вот объясните, ангел, за что я вас так люблю? Не родня вы мне, не сват, не жена, а как узнал, что вы прихворнули, – словно кто ножом резанул.
Zhukov went on declaring his love for a long while, then fell to kissing him, and in the end grew so overcome with feeling that he began laughing hysterically and even meant to fall into a swoon, but, recollecting, no doubt, that he was not at home nor in the theater, he postponed the swoon for a more convenient occasion and drove off.
Жуков долго объяснялся в любви, потом полез целоваться и в конце концов так расчувствовался, что начал истерически хохотать и хотел даже упасть в обморок, но, спохватившись, вероятно, что он не у себя дома и не в театре, отложил обморок до более удобного случая и уехал.
Soon after him came the tragedian Adabashev, a dim, weak-sighted figure who spoke through his nose... He gazed at Shchiptsov for a long while, thought for a long while, and suddenly made a discovery:
Вскоре после него явился трагик Адабашев, личность тусклая, подслеповатая и говорящая в нос... Он долго глядел на Щипцова, долго думал и вдруг сделал открытие:
"Do you know what, Mifa?" he asked, pronouncing sh as f through his nose and giving his face a mysterious expression. "Do you know what?! You need to drink some castor oil!!"
– Знаешь что, Мифа? – спросил он, произнося в нос вместо ш – ф и придавая своему лицу таинственное выражение. – Знаешь что?! Тебе нужно выпить касторки!!
Shchiptsov said nothing. He said nothing a little later, either, when the tragedian poured the vile oil into his mouth. About two hours after Adabashev, the theater barber Yevlampy came into the room, or, as the actors for some reason called him, Rigoletto. He too, like the tragedian, gazed at Shchiptsov for a long while, then sighed like a locomotive, and slowly, deliberately, began untying the bundle he had brought. In the bundle were some two dozen cupping-glasses and several small vials.
Щипцов молчал. Молчал он и немного погодя, когда трагик вливал ему в рот противное масло. Часа через два после Адабашева пришел в номер театральный парикмахер Евлампий, или, как называли его почему-то актеры, Риголетто. Он тоже, как и трагик, долго глядел на Щипцова, потом вздохнул, как паровоз, и медленно, с расстановкой начал развязывать принесенный им узел. В узле было десятка два банок и несколько пузырьков.
"If you’d sent for me, I’d have put the cups on you long ago!" he said tenderly, baring Shchiptsov’s chest. "It’s no trouble at all to let a sickness get ahead of you!"
– Послали б за мной, и я б вам давно банки поставил! – сказал он нежно, обнажая грудь Щипцова. – Запустить болезнь не трудно!
Whereupon Rigoletto stroked his palm over the noble father’s broad chest and covered it entirely with blood-letting cups.
Засим Риголетто погладил ладонью широкую грудь благородного отца и покрыл ее всю кровососными банками.
"Yes indeed..." he said, tying up his instruments, now stained with Shchiptsov’s blood, after finishing this operation. "You should have sent for me, and I’d have come... No need to fret about the money... I do it out of pity... Where’s a man to get it, if that idol won’t pay? Now then, if you please, take these drops. Tasty drops! And now, if you please, drink a little of the oil. Real proper castor oil. There now! Good health to you! Well, and now, farewell, if you please..."
– Да-с... – говорил он, увязывая после этой операции свои орудия, обагренные кровью Щипцова. – Прислали бы за мной, я и пришел бы... Насчет денег беспокоиться нечего... Я из жалости... Где вам взять, ежели тот идол платить не хочет? Таперя вот извольте капель этих принять. Вкусные капли! А таперя извольте маслица выпить. Касторка самая настоящая. Вот так! На здоровье! Ну, а таперя прощайте-с...
Rigoletto took his bundle and, pleased at having helped his neighbor, departed.
Риголетто взял свой узел и, довольный, что помог ближнему, удалился.
The next morning the comic Sigayev, calling on Shchiptsov, found him in the most dreadful state. He lay under his coat, breathing heavily, his wandering eyes roving over the ceiling. In his hands he convulsively crumpled a rumpled blanket.
Утром следующего дня комик Сигаев, зайдя к Щипцову, застал его в ужаснейшем состоянии. Он лежал под пальто, тяжело дышал и водил блуждающими глазами по потолку. В руках он судорожно мял скомканное одеяло.
"To Vyazma!" he whispered, seeing the comic. "To Vyazma!"
– В Вязьму! – зашептал он, увидав комика. – В Вязьму!
"Now that, brother, I don’t like at all!" the comic threw up his hands. "Now this... this... this is no good, brother! Forgive me, but... it’s even, brother, foolish..."
– Вот это, брат, уж мне и не нравится! – развел руками комик. – Вот... вот... вот это, брат, и нехорошо! Извини, но... даже, брат, глупо...
"I must go to Vyazma! God’s truth, to Vyazma!"
– В Вязьму надо! Ей-богу, в Вязьму!
"I... I didn’t expect this of you!.." muttered the thoroughly bewildered comic. "The devil knows! What are you blubbering for! Eh... eh... eh... and it’s no good! A great hulking fellow, tall as a watchtower, and crying. Is it fitting for an actor to cry?"
– Не... не ожидал от тебя!.. – бормотал совсем растерявшийся комик. – Чёрт знает! Чего ради расквасился! Э... э... э... и нехорошо! Верзила, с каланчу ростом, а плачешь. Нешто актеру можно плакать?
"No wife, no children," Shchiptsov muttered. "Should never have gone into acting, should have lived in Vyazma! My life’s gone to waste, Semyon! Oh, if only I could go to Vyazma!"
– Ни жены, ни детей, – бормотал Щипцов. – Не идти бы в актеры, а в Вязьме жить! Пропала, Семен, жизнь! Ох, в Вязьму бы!
"Eh... eh... eh... and it’s no good! It’s foolish too... even shameful!"
– Э... э... э... и нехорошо! Вот и глупо... подло даже!
Having calmed himself and brought his feelings back into order, Sigayev set about comforting Shchiptsov, lying to him that the comrades had decided to send him off to Crimea on a shared collection and so on, but the other man did not listen and kept on muttering about Vyazma... At last the comic gave up and, to comfort the sick man, began talking about Vyazma himself.
Успокоившись и приведя свои чувства в порядок, Сигаев стал утешать Щипцова, врать ему, что товарищи порешили его на общий счет в Крым отправить и проч., но тот не слушал и всё бормотал про Вязьму... Наконец, комик махнул рукой и, чтобы утешить больного, сам стал говорить про Вязьму.
"A fine town!" he consoled him. "A splendid town, brother! Famous for its gingerbread. Classic gingerbread, but — just between us — it had... gone off a bit. After some of it I spent a whole week afterward, well, you know how. But what’s really good there is the merchants! A merchant among merchants. Once he decides to treat you, he really treats you!"
– Хороший город! – утешал он. – Отличный, брат, город! Пряниками прославился. Пряники классические, но – между нами говоря – того... подгуляли. После них у меня целую неделю потом был того... Но что там хорошо, так это купец! Всем купцам купец. Уж коли угостит тебя, так угостит!
The comic talked on, and Shchiptsov said nothing, listened, and nodded his head approvingly.
Комик говорил, а Щипцов молчал, слушал и одобрительно кивал головой.
Toward evening he died.
К вечеру он умер.