Trouble
Беда
Headnote
1 "Trouble" (1886) follows Nikolai Maximych Putokhin, a minor clerk who disappears on a five-day drinking binge, loses all memory of most of it, and returns home to find he has also lost his post. The story tracks him in real time as he staggers from the humiliating dismissal interview with his superior, through a self-pitying stop at a tavern with a sympathetic colleague, and finally to the walk home, where he is certain his wife Masha’s cold, righteous silence will be far worse punishment than any outburst.
2 The story belongs to Chekhov’s mid-1880s comic sketches for the humor press, built almost entirely out of a single character’s tumbling interior monologue – Putokhin rehearses, revises, and second-guesses his own excuses in real time, alternately melodramatic ("I’ll put a bullet through my forehead!") and self-servingly philosophical about women, poverty, and forgiveness. The anticipated scene of judgment never arrives: Masha, instead of the inquisition he has dreaded, meets him with quiet kindness, feeds him, and puts him to bed, and the trouble leaves him a gentler, less censorious man. The reversal is Chekhov’s real subject – comic dread deflated by ordinary domestic grace.
3 No ethnic slurs, graphic content, or material requiring content warnings appear in the source. Some of the narrator’s asides about "women" and forgiveness reflect period-typical (and clearly self-serving, narratorially undercut) attitudes rather than the author’s own endorsed view, and are preserved as spoken by the character rather than softened.
Nikolai Maximych Putokhin had met with a piece of trouble that broad and carefree Russian natures should as little swear off as they do prison and the beggar’s sack: he had gone and gotten himself drunk, and in his drunken state, forgetting family and duty alike, had spent five whole days and nights roaming from one den of vice to the next. Of those five dissolute days and nights, all that survived in his memory was a porridge-like jumble of drunken faces, colored skirts, bottles, kicking legs. He strained his memory, and the only thing that came clear to him was how, one evening, when the lamplighters were going about their rounds, he had dropped in for a minute at a friend’s place to talk business, how the friend had suggested a beer... Putokhin drank one glass, a second, a third... After six bottles the friends set off to see some Pavel Semyonovich or other, who treated them to smoked whitefish and Madeira. When the Madeira was finished, they sent out for cognac. And after that things went further still – and the events that followed are wrapped in a fog, through which Putokhin glimpsed something like a dream: the lilac face of some Swedish woman shouting out the phrase, "Buy a lady a porter, sir!", a long dance hall with a low ceiling, thick with smoke and lackeys’ mugs, himself hooking his thumbs into his waistcoat pockets and kicking up his heels God knows how... Further on he saw, as though in a dream, a small room whose walls were hung with cheap prints and women’s dresses... He recalled the smell of spilled porter, of flower-scented cologne, and of glycerine soap... Standing out a little more clearly from the muddled porridge was the picture of his awakening, heavy and foul, when even the sunlight seemed repulsive...
С Николаем Максимычем Путохиным приключилась беда, от которой широким и беспечным российским натурам так же не следует зарекаться, как от тюрьмы и сумы: он невзначай напился пьян и в пьяном образе, забыв про семью и службу, ровно пять дней и ночей шатался по злачным местам. От этих беспутно проведенных пяти суток в его памяти уцелел один только похожий на кашу сумбур из пьяных рож, цветных юбок, бутылок, дрыгающих ног. Он напрягал свою память, и для него ясно было только, как вечером, когда зажигали фонари, он забежал на минутку к своему приятелю поговорить о деле, как приятель предложил выпить пива... Путохин выпил стакан, другой, третий... После шести бутылок приятели отправились к какому-то Павлу Семеновичу; этот последний угостил копченым сигом и мадерой. Когда мадера была выпита, послали за коньяком. Дальше больше – и дальнейшие события заволакиваются туманом, сквозь который Путохин видел что-то похожее на сон: лиловое лицо какой-то шведки, выкрикивавшей фразу: "Мужчина, угостите портером!", длинную танцевальную залу с невысокими потолками, полную дыма и лакейских рож, себя самого, закладывающего большие пальцы рук в жилетные карманы и откалывающего ногами чёрт знает что... Далее он видел, как во сне, не большую комнатку, стены которой увешаны лубочными картинами и женскими платьями... Припоминал он запах разлитого портера, цветочного одеколона и глицеринового мыла... Несколько яснее выделялась из сумбурной каши картина пробуждения, тяжелого, скверного, когда даже солнечный свет кажется отвратительным...
He remembered how, not finding his watch or his medallions in his pocket, wearing a stranger’s necktie, his head heavy and aching from drink, he had hurried off to the office. Red with shame, shaking with feverish chills, he stood before his superior, while the superior, not looking at him, said in an indifferent voice:
Он помнил, как, не найдя у себя в кармане часов и медальонов, в чужом галстухе, с пьяной тяжелой головой он поторопился на службу. Красный от стыда, дрожа от хмельной лихорадки, стоял он перед начальством, а начальство, не глядя на него, говорило равнодушным голосом:
"Don’t trouble yourself to explain... I don’t even understand why you bothered to come in at all... That you no longer work here – that much has already been decided. We have no need of such employees, and you, as an intelligent man, will understand that... yes indeed!"
– Не трудитесь оправдываться... Я даже не понимаю, зачем вы побеспокоились пожаловать!.. Что вы у нас больше не служите, это уже решено-с... Нам не нужны такие служащие, и вы, как толковый человек, поймете это... да-с!
That indifferent tone, the superior’s narrowed, sharp eyes, and the delicate silence of his colleagues stood out sharply from the muddle and no longer resembled a dream...
Этот равнодушный тон, острые, прищуренные глаза начальства и деликатное молчание товарищей резко выделялись из сумбура и уже не походили на сон...
"Vile! Base!" Putokhin muttered, making his way home after the interview with his superior. "Disgraced myself and lost my post besides... Base, filthy!"
– Мерзко! Подло! – бормотал Путохин, возвращаясь домой после объяснения с начальством. – И осрамился и место потерял... Подло, гадко!
A revolting sensation of stale drink filled him from mouth to feet, which barely obeyed him... The feeling of a "squadron having bivouacked in his mouth overnight" wore down his whole body and even his soul. He felt ashamed, and frightened, and sick all at once.
Отвратительное чувство перегара наполняло его всего, начиная со рта и кончая ногами, которые еле ступали... Ощущение "ночевавшего во рту эскадрона" томило всё его тело и даже душу. Ему было и стыдно, и страшно, и тошно.
"Might as well shoot myself and be done with it!" he muttered. "I’m choking with shame and rage both. I can’t go on like this!"
– Хоть застрелиться в пору! – бормотал он. – И стыдно и злоба душит. Не могу идти!
"Yes, it’s a bad business!" agreed Fyodor Yeliseich, a fellow clerk who was walking him home. "It would all be nothing, but here’s the rotten part – you’ve lost your post! That’s the worst of it, brother... Really, it’s enough to make a man shoot himself..."
– Да, плохая история! – соглашался сопровождавший его сослуживец Федор Елисеич. – Всё бы ничего, но вот что скверно: место потерял! Это хуже всего, брат... Именно стреляться в пору...
"Good God, and my head... my head!" Putokhin muttered, wincing with pain. "It’s splitting, fit to burst. No, say what you like, I’m going to stop at a tavern and take the hair of the dog... Let’s go in!"
– Боже мой, а голова... голова! – бормотал Путохин, морщась от боли. – Трещит, точно лопаться хочет. Нет, как хочешь, а я зайду в трактир опохмелиться... Зайдем!
The two friends went into a tavern...
Приятели зашли в трактир...
"And how I ever got so drunk, I can’t understand!" Putokhin marveled in horror, after his second glass. "For two years I hadn’t touched a drop, I swore an oath to my wife before the icon... laughed at drunkards, and then suddenly – everything to the devil! No post, no peace! It’s dreadful!"
– И как это я напился, не понимаю! – ужасался Путохин после второй рюмки. – Года два в рот ни капли не брал, зарок жене дал перед образом... смеялся над пьяницами, и вдруг – всё к чёрту! Ни места, ни покоя! Ужасно!
He shook his head and went on:
Он покрутил головой и продолжал:
"I’m walking home now as if to my own execution... I’m not sorry about the watch, or the money, or the post... I’m ready to make my peace with all these losses, with this headache, with my superior’s lecture... but one thing torments me: how am I to face my wife? What am I to tell her? Five nights I never slept at home, drank away everything, and got dismissed besides... What can I possibly say to her?"
– Иду домой, точно на смертную казнь... Не жалко мне ни часов, ни денег, ни места... Я готов мириться со всеми этими потерями, с этой головной болью, с нотацией начальства... но одно меня тревожит: как я с женой встречусь? Что я скажу ей? Пять ночей дома не ночевал, всё пропил и отставку получил... Что я могу сказать ей?
"Never mind – she’ll scold a bit and then stop!"
– Ничего, побранится и перестанет!..
"I must look repulsive to her now, pitiful... She can’t stand drunken men, and in her opinion any man who carouses is base... And she’s right... Isn’t it base to drink away one’s daily bread, to drink away one’s post, the way I’ve done?"
– Я должен показаться ей теперь отвратительным, жалким... Она не выносит пьяных людей, и, по ее мнению, всякий кутящий подл... И она права... Разве не подло пропивать кусок хлеба, прокучивать место, как я это сделал?
Putokhin drank a glass, took a bite of salted sturgeon, and fell to thinking.
Путохин выпил рюмку, закусил соленой белужиной и задумался.
"Tomorrow, then, I’ll have to trudge off to the pawnshop..." he said after a silence. "A man doesn’t find a post quickly, so hunger will soon come calling in all its glory... And women, brother, will forgive you almost anything – a drunken face, unfaithfulness, even a beating, even old age – but they will never forgive you poverty. In their eyes, poverty is worse than any vice. My Masha’s used to having her dinner every day, so dinner she must have, if I have to steal for it. ’Without dinner,’ she’ll say, ’it can’t be done – it’s not so much that I’m hungry as that I’m ashamed before the servants.’ Yes, brother... I know these women through and through... Five days of dissipation will be forgiven me, but hunger never is."
– Завтра, значит, придется шагать в ссудную кассу... – сказал он после некоторого молчания. – Места скоро не найдешь, стало быть, голодуха препожалует к нам во всем своем величии... А женщины, братец ты мой, всё могут простить тебе – и пьяную рожу, и измену, и побои, и старость, но не простят они тебе бедности. В их глазах бедность хуже всякого порока. Раз моя Маша привыкла ежедневно обедать, то хоть украдь, а подавай ей обед. "Без обеда, скажет, нельзя; не так мне есть хочется, как от прислуги совестно". Да, брат... Я этих баб прекрасно изучил... Пятидневное беспутство простится мне, но голодуха не прощается.
"Yes, there’ll be quite a scene..." sighed Fyodor Yeliseich.
– Да, головомойка будет важная... – вздохнул Федор Елисеич.
"She won’t reason about it at all... What does she care that I know my own guilt, that I’m deeply unhappy? What is that to her? Women don’t care about such things, especially when their own interests are at stake... A man suffers, chokes with shame, is ready to put a bullet through his own forehead, but he’s guilty, he has sinned, and he must be scourged for it... And if only she’d give me a proper scolding, or even strike me, but no – she’ll meet me coolly, in silence, and torment me for a whole week with contemptuous silence, stinging me, wearing me down with pitiful little remarks... You can just imagine that inquisition."
– Она рассуждать не будет... Ей нет дела до того, что я сознаю свою вину, что я глубоко несчастлив... Какое ей дело? Женщинам нет до этого дела, особливо если они заинтересованы... Человек страдает, задыхается от стыда, рад пулю пустить себе в лоб, но он виноват, он согрешил, и его бичевать нужно... И хоть бы она хорошо выбранилась или побила, но нет, она встретит тебя равнодушно, молча, неделю целую будет казнить тебя презрительным молчанием, язвить, донимать жалкими словами... Можешь себе представить эту инквизицию.
"Well, ask her forgiveness!" his colleague advised.
– А ты прощения попроси! – посоветовал сослуживец.
"A waste of effort... That’s precisely what makes her virtuous – that she doesn’t forgive sinners."
– Напрасный труд... На то она и добродетельна, чтоб не прощать грешных.
Walking home from the tavern, Nikolai Maximych rehearsed the phrases with which he would answer his wife. He pictured to himself her pale, indignant face, her tear-stained eyes, a torrent of stinging words, and his soul filled with the faint-hearted fear a schoolboy knows.
Идя из трактира домой, Николай Максимыч придумывал фразы, какими он ответит жене. Он воображал себе бледное, негодующее лицо, заплаканные глаза, поток язвительных фраз, и его душу наполняло малодушное чувство страха, знакомое школьникам.
"Ah, to the devil with it!" he decided, tugging at the bell by his own door. "Whatever will be, will be! If it grows unbearable, I’ll leave. I’ll tell her everything and walk out, wherever my eyes lead me."
"Э, плевать! – решил он, дернув у своей двери за звонок. – Что будет, то будет! Коли невыносимо станет, уйду. Выскажу ей всё и уйду куда глаза глядят".
When he came into the flat, his wife Masha was standing in the front hall, looking at him with a questioning gaze.
Когда он вошел к себе, жена Маша стояла в передней и вопросительно глядела на него.
"Let her begin," he thought, glancing at her pale face and irresolutely pulling off his galoshes.
"Пусть она начинает", – подумал он, взглянув на ее бледное лицо и нерешительно снимая калоши.
But she did not begin... He went into the parlor, then into the dining room, and still she said nothing, only looked at him with that same questioning gaze.
Но она не начинала... Он вошел в гостиную, потом в столовую, а она всё молчала и глядела вопросительно.
"I’ll put a bullet through my forehead!" he decided, burning with shame. "I can’t bear it any longer! I have no strength left!"
"Пущу себе пулю в лоб! – решил он, сгорая со стыда. – Не могу дольше терпеть! Сил нет!"
For some five minutes he paced from corner to corner, unable to bring himself to speak, then quickly went to the table and wrote in pencil on a sheet of newspaper: "Went on a spree and got dismissed." His wife read it, took the pencil, and wrote: "There’s no need to lose heart." He read it and hurried out... to his study.
Минут пять ходил он из угла в угол, не решаясь заговорить, потом быстро подошел к столу и написал карандашом на газетном листе: "Кутил и получил отставку". Жена прочла, взяла карандаш и написала: "Не нужно падать духом". Он прочел и быстро вышел... к себе в кабинет.
A little while later his wife was sitting beside him, comforting him:
Немного погодя жена сидела возле него и утешала:
"It will all grind itself smooth in the end," she was saying, "be a man and don’t mope... God willing, we’ll weather this trouble and find you a better post."
– Перемелется, мука будет, – говорила она, – будь мужчиной и не кисни... Бог даст, перетерпим эту беду и найдем место получше.
He listened, not believing his own ears, and, not knowing what to answer, burst into happy laughter like a child. His wife fed him, gave him something to steady his nerves, and put him to bed.
Он слушал, не верил своим ушам и, не зная, что отвечать, как ребенок, заливался счастливым смехом. Жена покормила его, дала опохмелиться и уложила в постель.
The next day, cheerful and full of spirit, he was already out looking for a post, and within a week he had found one... The trouble he had lived through changed a great deal in him. Now, when he sees drunken men, he no longer laughs at them or condemns them as he once did. He likes to give alms to drunken beggars, and often says:
На другой день он, бодрый и веселый, искал уже место, а через неделю нашел его... Пережитая им беда многое изменила в нем. Когда он видит пьяных, то уже не смеется и не осуждает, как прежде. Он любит подавать милостыню пьяным нищим и часто говорит:
"The vice isn’t that we drink, but that we don’t lift up those who fall."
– Порок не в том, что мы пьянствуем, а в том, что не поднимаем пьяных.
Perhaps he is right.
Может быть, он и прав.