Whitebrow
Белолобый
Headnote
1 "Whitebrow" ("Белолобый") was first published in 1895, in the children’s magazine Детское чтение (Children’s Reading) – see the dating note below on the discrepancy with this corpus’s year field – and, like "Kashtanka" (1887), belongs to the small cluster of Chekhov animal stories written with an eye toward younger readers as well as adults, later collected among his works for children. It is a brief, tightly built piece: a hungry, aging she-wolf sets out from her den to raid a watchman’s sheep-shed and instead drags home, by mistake, an oversized, foolish puppy with a white blaze across its forehead – Whitebrow himself, the household dog of the watchman Ignat’s yard-dog Arapka. The puppy, uncomprehending of danger, treats the she-wolf and her cubs as playmates; the wolf cubs, too young to know better, do the same, and the story turns its serious animal peril into something closer to a comedy of mismatched species before the puppy trots home unharmed to a mundane, and mildly unjust, punishment.
2 The story’s method is the same disciplined use of animal point-of-view found in "Kashtanka": long stretches are focalized through the she-wolf’s hunger, fear, and failing senses (her weakened sense of smell, her dread of human and horse tracks, her superstitious misreading of ordinary shapes as threats), so that the puppy’s oblivious friendliness reads, from her side, as a genuine menace and irritant rather than as the reader’s expected comic relief. The watchman Ignat – an old man who narrates his own days in the language of a train dispatcher ("Full speed ahead!", "Off the rails!"), evidently a habit left over from some earlier occupation – supplies the story’s human comedy: a badly misfiring gun, a wanderer roused from sleep for no good reason, and a closing scene in which Ignat boxes the returned puppy’s ears and thrashes him with a switch for a piece of foolishness (getting into the shed via the roof instead of the door) that the story has just spent its length showing to be entirely in character, and mostly harmless.
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the story in 1894, in the same batch as the surrounding 1894 stories in the source collection this file was segmented from, while the standard Chekhov bibliography dates its first periodical publication to 1895. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 Translation notes: the watchman Ignat’s railway-dispatcher exclamations ("Стоп, машина!", "Полный ход!", "Задний ход!", "Сошел с рельсов!") are rendered as the nearest natural English commands ("Stop the engine!", "Full speed ahead!", "Reverse!", "Off the rails!") rather than transliterated, since their comic function depends on being instantly recognizable railway/engine-room jargon misapplied to hares, dogs, and bedtime; the same register is kept for his closing "спать полным ходом" ("sleep at full steam"). The puppy’s inarticulate baby-talk bark in Section 17 ("Мня, мня... нга-нга-нга!..") is transliterated rather than translated, since it is onomatopoeic nonsense in the source as well. Ignat’s dialect flavoring ("подлец," rendered "the rascal"; "давай спать полным ходом,let’s sleep at full steam") is kept plain and colloquial rather than dialect-marked, in keeping with the corpus’s contemporary-neutral register policy. The story’s Russian dash-led dialogue is rendered with quotation marks per corpus convention (see "Kashtanka" and "The Student" for the same treatment).
The hungry she-wolf got up to go hunting. Her cubs, all three of them, were sleeping soundly, huddled together, warming one another. She licked them and set off.
Голодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Ее волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла.
It was already the spring month of March, but at night the trees still cracked with cold as in December, and the moment you put out your tongue it began to sting sharply. The she-wolf was of weak health, apprehensive; she started at the slightest noise and kept thinking that someone might harm the cubs at home while she was away. The smell of human and horse tracks, the tree stumps, the stacked firewood, and the dark, dung-strewn road frightened her; it seemed to her that people were standing behind the trees in the darkness and that somewhere beyond the forest dogs were howling.
Был уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и темная унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки.
She was no longer young, and her sense of smell had grown weaker, so that at times she would mistake a fox’s track for a dog’s, and sometimes, deceived by her own nose, she even lost her way – something that had never happened to her in her youth. Because of her poor health she no longer hunted calves and full-grown rams as she once had, and she now gave a wide berth to horses with foals, living instead on carrion alone; fresh meat came her way very rarely, only in spring, when, chancing on a doe hare, she would take her young from her, or make her way into a peasant’s shed where there were lambs.
Она была уже не молода и чутье у нее ослабело, так что, случалось, лисий след она принимала за собачий и иногда даже, обманутая чутьем, сбивалась с дороги, чего с нею никогда не бывало в молодости. По слабости здоровья она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одною падалью; свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у нее детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята.
Some four versts from her lair, by the post road, stood a winter hut. Here lived the watchman Ignat, an old man of about seventy who was always coughing and talking to himself; ordinarily he slept at night and wandered the forest by day with a single-barreled gun, whistling at hares. He must have served as an engineer once, because before stopping he would always shout to himself, “Stop the engine!” and before going on, “Full speed ahead!” He kept with him an enormous black dog of no particular breed, named Arapka. When she ran too far ahead, he would shout to her, “Reverse!” Sometimes he sang, and as he did so he would sway heavily and often fall (the she-wolf thought this was from the wind) and cry out, “Off the rails!”
В верстах четырех от ее логовища, у почтовой дороги, стояло зимовье. Тут жил сторож Игнат, старик лет семидесяти, который все кашлял и разговаривал сам с собой; обыкновенно ночью он спал, а днем бродил по лесу с ружьем-одностволкой и посвистывал на зайцев. Должно быть, раньше он служил в механиках, потому что каждый раз, прежде чем остановиться, кричал себе: "Стоп, машина!" и прежде чем пойти дальше: "Полный ход!" При нем находилась громадная черная собака неизвестной породы, по имени Арапка. Когда она забегала далеко вперед, то он кричал ей: "Задний ход!" Иногда он пел и при этом сильно шатался и часто падал (волчиха думала, что это от ветра) и кричал: "Сошел с рельсов!"
The she-wolf remembered that in summer and autumn a ram and two ewes had grazed near the winter hut, and when she had run past not long ago, it had seemed to her that there was bleating in the shed. And now, coming up to the hut, she reckoned that it was already March and that, judging by the season, there must certainly be lambs in the shed by now. She was tormented by hunger; she thought of how greedily she would eat a lamb, and at such thoughts her teeth clicked and her eyes glowed in the darkness like two little flames.
Волчиха помнила, что летом и осенью около зимовья паслись баран и две ярки, и когда она не так давно пробегала мимо, то ей послышалось, будто в хлеву блеяли. И теперь, подходя к зимовью, она соображала, что уже март и, судя по времени, в хлеву должны быть ягнята непременно. Ее мучил голод, она думала о том, с какою жадностью она будет есть ягненка, и от таких мыслей зубы у нее щелкали и глаза светились в потемках, как два огонька.
Ignat’s cottage, his barn, the shed, and the well were surrounded by high snowdrifts. All was quiet. Arapka, it seemed, was asleep under the barn.
Изба Игната, его сарай, хлев и колодец были окружены высокими сугробами. Было тихо. Арапка, должно быть, спала под сараем.
Climbing the snowdrift, the she-wolf scrambled onto the shed and began tearing at the thatched roof with her paws and muzzle. The straw was rotten and loose, so that she very nearly fell through; all at once warm steam and the smell of dung and sheep’s milk struck her full in the face. Below, feeling the cold, a lamb bleated softly. Springing through the hole, the she-wolf landed with her forepaws and chest on something soft and warm – a ram, most likely – and at that same moment something in the shed suddenly shrieked, barked, and broke into a thin, whining yelp; the sheep bolted for the wall, and the she-wolf, frightened, snatched up whatever first came into her teeth and dashed out...
По сугробу волчиха взобралась на хлев и стало разгребать лапами и мордой соломенную крышу. Солома была гнилая и рыхлая, так что волчиха едва не провалилась; на нее вдруг прямо в морду пахнуло теплым паром и запахом навоза и овечьего молока. Внизу, почувствовав холод, нежно заблеял ягненок. Прыгнув в дыру, волчиха упала передними лапами и грудью на что-то мягкое и теплое, должно быть, на барана, и в это время в хлеву что-то вдруг завизжало, залаяло и залилось тонким, подвывающим голоском, овцы шарахнулись к стенке, и волчиха, испугавшись, схватила, что первое попалось в зубы, и бросилась вон...
She ran with all her strength, while Arapka, having already caught the wolf’s scent, howled furiously, the disturbed hens clucked inside the hut, and Ignat, coming out onto the porch, shouted:
Она бежала, напрягая силы, а в это время Арапка, уже почуявшая волка, неистово выла, кудахтали в зимовье потревоженные куры, и Игнат, выйдя на крыльцо, кричал:
“Full speed ahead! Sound the whistle!”
– Полный ход! Пошел к свистку!
And he whistled like a locomotive, and then – ho-ho-ho-ho!... And the forest echo repeated all this noise.
И свистел, как машина, и потом – го-го-го-го!.. И весь этот шум повторяло лесное эхо.
When little by little all this had died down, the she-wolf calmed a little and began to notice that her prey, which she held in her teeth and was dragging over the snow, was heavier and somehow harder than lambs usually are at this season; and it smelled somehow different, too, and strange sounds could be heard from it... The she-wolf stopped and laid her burden down on the snow to rest and begin eating, and then sprang back in disgust. It was not a lamb but a puppy, black, with a big head and long legs, of a large breed, with just such a white patch covering its whole forehead as Arapka had. Judging by its manners, this was an ill-bred, common yard-dog. It licked its bruised, wounded back and, as though nothing had happened, wagged its tail and barked at the she-wolf. She growled like a dog and ran from it. It ran after her. She glanced back and snapped her teeth; it stopped in bewilderment and, evidently deciding that she was playing with it, stretched its muzzle toward the winter hut and broke into a ringing, joyful bark, as if inviting its mother Arapka to come play with it and the she-wolf.
Когда мало-помалу все это затихло, волчиха успокоилась немного и стала замечать, что ее добыча, которую она держала в зубах и волокла по снегу, была тяжелее и как будто тверже, чем обыкновенно бывают в эту пору ягнята; и пахло как будто иначе, и слышались какие-то странные звуки... Волчиха остановилась и положила свою ношу на снег, чтобы отдохнуть и начать есть, и вдруг отскочила с отвращением. Это был не ягненок, а щенок, черный, с большой головой и на высоких ногах, крупной породы, с таким же белым пятном во весь лоб, как у Арапки. Судя по манерам, это был невежа, простой дворняжка. Он облизал свою помятую, раненую спину и, как ни в чем не бывало, замахал хвостом и залаял на волчиху. Она зарычала, как собака, и побежала от него. Он за ней. Она оглянулась и щелкнула зубами; он остановился в недоумении и, вероятно, решив, что это она играет с ним, протянул морду по направлению к зимовью и залился звонким радостным лаем, как бы приглашая мать свою Арапку поиграть с ним и с волчихой.
It was already growing light, and as the she-wolf made her way home through the thick aspen wood, every young aspen stood out distinctly, and the black grouse were already waking and often the handsome cocks flushed up, disturbed by the puppy’s reckless bounding and barking.
Уже светало, и когда волчиха пробиралась к себе густым осинником, то было видно отчетливо каждую осинку, и уже просыпались тетерева и часто вспархивали красивые петухи, обеспокоенные неосторожными прыжками и лаем щенка.
“Why does it keep running after me?” the she-wolf thought with vexation. “It must want me to eat it.”
"Зачем он бежит за мной? – думала волчиха с досадой. – Должно быть, он хочет, чтобы я его съела".
She lived with her cubs in a shallow pit; about three years before, a strong storm had torn up a tall old pine by the roots, and that was how the pit had come to be. Now old leaves and moss lay on its bottom, and bones and a pair of ox horns lay about it, which the cubs played with. They were already awake, and all three, very much alike, stood side by side at the edge of the pit and, watching their mother return, wagged their tails. Seeing them, the puppy stopped some way off and stared at them for a long time; noticing that they too were watching him closely, he began barking at them angrily, as at strangers.
Жила она с волчатами в неглубокой яме; года три назад во время сильной бури вывернуло с корнем высокую старую сосну, отчего и образовалась эта яма. Теперь на дне ее были старые листья и мох, тут же валялись кости и бычьи рога, которыми играли волчата. Они уже проснулись и все трое, очень похожие друг на друга, стояли рядом на краю своей ямы и, глядя на возвращавшуюся мать, помахивали хвостами. Увидев их, щенок остановился поодаль и долго смотрел на них; заметив, что они тоже внимательно смотрят на него, он стал лаять на них сердито, как на чужих.
It had grown fully light now, and the sun had risen, and the snow sparkled all around, and still he stood off at a distance and barked. The cubs suckled at their mother, pushing at her thin belly with their paws, while she gnawed a horse’s bone, white and dry; hunger tormented her, her head ached from the dog’s barking, and she longed to fling herself on the uninvited guest and tear him to pieces.
Уже рассвело и взошло солнце, засверкал кругом снег, а он все стоял поодаль и лаял. Волчата сосали свою мать, пихая ее лавами в тощий живот, а она в это время грызла лошадиную кость, белую и сухую; ее мучил голод, голова разболелась от собачьего лая, и хотелось ей броситься на непрошенного гостя и разорвать его.
At last the puppy grew tired and hoarse; seeing that he was not feared and was not even paid any attention, he began, timidly, now crouching, now bounding, to approach the cubs. Now, in the daylight, it was easy to get a good look at him... His white forehead was large, and on it was a bump such as very stupid dogs have; his eyes were small, blue, and dull, and the expression of his whole muzzle was extremely stupid. Coming up to the cubs, he stretched his broad paws forward, laid his muzzle on them, and began:
Наконец щенок утомился и охрип; видя, что его не боятся и даже не обращают на него внимания, он стал несмело, то приседая, то подскакивая, подходить к волчатам. Теперь, при дневном свете, легко уже было рассмотреть его... Белый лоб у него был большой, а на лбу бугор, какой бывает у очень глупых собак; глаза были маленькие, голубые, тусклые, а выражение всей морды чрезвычайно глупое. Подойдя к волчатам, он протянул вперед широкие лапы, положил на них морду и начал:
“Mnya, mnya... nga-nga-nga!...”
– Мня, мня... нга-нга-нга!..
The cubs understood nothing, but wagged their tails. Then the puppy struck one of the cubs on its big head with his paw. The cub struck him back on the head with its paw. The puppy turned sideways to him and looked at him askance, wagging his tail, then suddenly darted off and made several circles over the crusted snow. The cubs chased after him; he fell on his back and threw his legs up in the air, and all three of them fell on him and, squealing with delight, began biting him – not hard, but in play. Some crows sat in a tall pine and watched their scuffle from above, greatly disturbed by it. It grew noisy and merry. The sun was already warming as in spring; and the black grouse cocks, forever flying back and forth over the pine that the storm had felled, seemed, in the glitter of the sun, to be emerald.
Волчата ничего не поняли, но замахали хвостами. Тогда щенок ударил лапой одного волчонка по большой голове. Волчонок тоже ударил его лапой по голове. Щенок стал к нему боком и посмотрел на него искоса, помахивая хвостом, потом вдруг рванулся с места и сделал несколько кругов по насту. Волчата погнались за ним, он упал на спину и задрал вверх ноги, а они втроем напали на него и, визжа от восторга, стали кусать его, но не больно, а в шутку. Вороны сидели на высокой сосне и смотрели сверху на их борьбу, и очень беспокоились. Стало шумно и весело. Солнце припекало уже по-весеннему; и петухи, то и дело перелетавшие через сосну, поваленную бурей, при блеске солнца казались изумрудными.
She-wolves usually train their young for the hunt by letting them play with the prey; and now, watching the cubs chase the puppy over the crust and wrestle with him, the she-wolf thought:
Обыкновенно волчихи приучают своих детей к охоте, давая им поиграть добычей; и теперь, глядя, как волчата гонялись по насту за щенком и боролись с ним, волчиха думала:
“Let them get some practice.”
"Пускай приучаются".
Having tired of playing, the cubs went into the pit and lay down to sleep. The puppy howled a little from hunger, then he too stretched out in the sun. And when they woke, they began to play again.
Наигравшись, волчата пошли в яму и легли спать. Щенок повыл немного с голоду, потом также растянулся на солнышке. А проснувшись, опять стали играть.
All day and into the evening the she-wolf kept remembering how the lamb had bleated in the shed the night before, and how it had smelled of sheep’s milk, and from appetite she kept clicking her teeth and never stopped gnawing greedily at the old bone, imagining it to be the lamb. The cubs suckled, while the puppy, who wanted to eat, ran about sniffing the snow.
Весь день и вечером волчиха вспоминала, как прошлою ночью в хлеву блеял ягненок и как пахло овечьим молоком, и от аппетита она все щелкала зубами и не переставала грызть с жадностью старую кость, воображая себе, что это ягненок. Волчата сосали, а щенок, который хотел есть, бегал кругом и обнюхивал снег.
“I’ll just eat him...” the she-wolf decided.
"Съем-ка его..." – решила волчиха.
She went up to him, and he licked her muzzle and whined, thinking that she wanted to play with him. In earlier days she had eaten dogs, but the puppy smelled strongly of dog, and, in her weakened state, she could no longer bear that smell; she felt disgusted and turned away...
Она подошла к нему, а он лизнул ее в морду и заскулил, думая, что она хочет играть с ним. В былое время она едала собак, но от щенка сильно пахло псиной, и, по слабости здоровья, она уже не терпела этого запаха; ей стало противно, и она отошла прочь...
Toward night it turned colder. The puppy grew bored and went home.
К ночи похолодело. Щенок соскучился и ушел домой.
When the cubs had fallen fast asleep, the she-wolf again set off to hunt. As on the night before, she was uneasy at the least sound, and the tree stumps, the firewood, and the dark, solitary juniper bushes, which from a distance looked like people, frightened her. She ran off to the side of the road, over the crusted snow. Suddenly, far ahead on the road, something dark flickered into view... She strained her eyes and ears: indeed, something was moving ahead, and even measured footsteps could be heard. A badger, perhaps? Cautiously, scarcely breathing, edging off to one side, she overtook the dark shape, glanced back at it, and recognized it. It was the white-browed puppy, walking unhurried, at a steady pace, back home to the winter hut.
Когда волчата крепко уснули, волчиха опять отправилась на охоту. Как и в прошлую ночь, она тревожилась малейшего шума, и ее пугали пни, дрова, темные, одиноко стоящие кусты можжевельника, издали похожие на людей. Она бежала в стороне от дороги, по насту. Вдруг далеко впереди на дороге замелькало что-то темное... Она напрягла зрение и слух: в самом деле, что-то шло впереди, и даже слышны были мерные шаги. Не барсук ли? Она осторожно, чуть дыша, забирая все в сторону, обогнала темное пятно, оглянулась на него и узнала. Это, не спеша, шагом, возвращался к себе в зимовье щенок с белым лбом.
“If only he doesn’t get in my way again,” thought the she-wolf, and she ran quickly on ahead.
"Как бы он опять мне не помешал", – подумала волчиха и быстро побежала вперед.
But the winter hut was already close. She climbed the snowdrift onto the shed again. Yesterday’s hole had already been patched with spring straw, and two new poles now ran along the roof. The she-wolf set quickly to work with her paws and muzzle, glancing round to see whether the puppy was coming, but she had scarcely caught the whiff of warm steam and dung when a joyful, trilling bark sounded behind her. It was the puppy, come back. He sprang up onto the roof beside the she-wolf, then through the hole, and, finding himself at home, in the warmth, recognizing his own sheep, barked louder still... Arapka woke under the barn and, catching the wolf’s scent, began to howl, the hens clucked, and by the time Ignat appeared on the porch with his single-barreled gun, the terrified she-wolf was already far from the hut.
Но зимовье было уже близко. Она опять взобралась на хлев по сугробу. Вчерашняя дыра была уже заделана яровой соломой, и по крыше протянулись две новые слеги. Волчиха стала быстро работать ногами и мордой, оглядываясь, не идет ли щенок, но едва пахнуло на нее теплым паром и запахом навоза, как сзади послышался радостный, заливчатый лай. Это вернулся щенок. Он прыгнул к волчихе на крышу, потом в дыру и, почувствовав себя дома, в тепле, узнав своих овец, залаял еще громче... Арапка проснулась под сараем и, почуяв волка, завыла, закудахтали куры, и когда на крыльце показался Игнат со своей одностволкой, то перепуганная волчиха была уже далеко от зимовья.
“Fyu-it!” Ignat whistled. “Fyu-it! Drive on at full steam!”
– Фюйть! – засвистел Игнат. – Фюйть! Гони на всех парах!
He pulled the trigger – the gun misfired; he pulled it again – another misfire; he pulled it a third time – and a great sheaf of fire flew out of the barrel, and a deafening “boom! boom!” rang out. The kick struck him hard in the shoulder; and, taking the gun in one hand and an axe in the other, he went off to see what the noise had been...
Он спустил курок – ружье дало осечку; он спустил еще раз – опять осечка; он спустил в третий раз – и громадный огненный сноп вылетел из ствола и раздалось оглушительное "бу! бу!" Ему сильно отдало в плечо; и, взявши в одну руку ружье, а в другую топор, он пошел посмотреть, отчего шум...
A little while later he came back into the cottage.
Немного погодя он вернулся в избу.
“What was it?” asked, in a hoarse voice, a wanderer who was spending the night there and had been woken by the noise.
– Что там? – спросил хриплым голосом странник, ночевавший у него в эту ночь и разбуженный шумом.
“Nothing...” answered Ignat. “It’s nothing at all. Our Whitebrow’s taken to sleeping with the sheep, in the warm. Only he hasn’t got the sense to go in by the door – no, he always tries to get in through the roof. The other night he pulled the roof apart and went off gallivanting, the rascal, and now he’s come back and torn up the roof again.”
– Ничего... – ответил Игнат. – Пустое дело. Повадился наш Белолобый с овцами спать, в тепле. Только нет того понятия, чтобы в дверь, а норовит все как бы в крышу. Намедни ночью разобрал крышу и гулять ушел, подлец, а теперь вернулся и опять разворошил крышу.
“A fool.”
– Глупый.
“Yes, some spring in his brain has snapped. I can’t abide fools!” Ignat sighed, climbing up onto the stove. “Well, man of God, it’s early yet to be getting up – let’s sleep at full steam...”
– Да, пружина в мозгу лопнула. Смерть не люблю глупых! – вздохнул Игнат, полезая на печь. – Ну, божий человек, рано еще вставать, давай спать полным ходом...
And in the morning he called Whitebrow to him, boxed his ears soundly, and then, thrashing him with a switch, kept repeating:
А утром он подозвал к себе Белолобого, больно оттрепал его за уши и потом, наказывая его хворостиной, все приговаривал:
“Go in by the door! Go in by the door! Go in by the door!”
– Ходи в дверь! Ходи в дверь! Ходи в дверь!