The House with the Mezzanine
Дом с мезонином (рассказ художника)
Headnote
1 “The House with the Mezzanine: A Painter’s Story” (Дом с мезонином (рассказ художника)) was first published in the journal Русская мысль (Russian Thought), no. 4, April 1896, under the byline Antosha Chekhonte’s successor – by 1896 simply “Anton Chekhov” – at the height of his maturity as a story writer, the same year as The Seagull’s disastrous Aleksandrinsky Theatre premiere. It is narrated in the first person by an unnamed landscape painter and is built almost entirely out of conversation and description rather than plot, in the manner Chekhov had by then made his own.
2 The narrator, idling away a summer at a lazy neighboring landowner’s estate, wanders one evening into the grounds of the Volchaninov family and falls under the spell of the place and, in short order, of the younger of two sisters, seventeen- or eighteen-year-old Zhenya, nicknamed Misyus (from her childhood mispronunciation of “miss,” her English governess). Zhenya’s elder sister Lida is the household’s dominant personality: a zemstvo schoolteacher and tireless organizer of clinics, libraries, and relief committees, contemptuous of the painter’s aestheticism and his refusal to put his art or his money to any practical social use. Their mutual dislike sharpens into a set-piece ideological argument (Section 3/Section 84) in which the narrator, provoked, argues at length that zemstvo medicine, schools, and charity do not liberate the peasantry but merely add new links to its chain of physical toil, and that only freeing people from that toil – not doctoring its symptoms – could open the way to genuine spiritual and intellectual life; Lida answers, in effect, that one cannot sit with folded hands waiting for utopian solutions when there is a school to keep open and a woman just dead in childbirth for want of a medical station nearby. Neither side is allowed a clean victory – Chekhov gives both positions their full, serious weight, which is why the story is counted among his central “ideas stories” (together with pieces like “The Duel,” “Ward No. 6,” and “My Life,” the last written the same year), where a novelistic argument about how one ought to live is compressed into a short story’s frame without being resolved by authorial fiat. The romantic plot is subordinate to and shaped by that argument: when the narrator declares his feelings to Zhenya, Lida – without consulting the narrator or, it is strongly implied, entirely respecting Zhenya’s own wishes – takes charge and has her sister and mother sent away to relatives, ending the courtship by fiat before it can develop further; the narrator receives only a note from Zhenya reporting the decision. The story closes years later, with the narrator hearing secondhand that Lida’s political work has borne some fruit (her circle unseated the corrupt zemstvo chairman Balagin) while Zhenya has simply vanished from the family home, and with the narrator’s own quiet, unresolved longing in the story’s famous closing line, addressed to no one: “Misyus, where are you?”
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the story in 1894, evidently grouped with the batch of other mid-1890s stories translated together. The story is, however, specifically and consistently dated in the standard Chekhov bibliography to 1896, on the strength of its first publication in Русская мысль, no. 4 (April 1896); nothing in the text or in Chekhov’s known correspondence suggests an earlier composition date. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 the narrator’s nickname for Zhenya, “Мисюсь” (Misyus), is preserved untranslated as a proper name, following the source’s own explanation of its origin (Section 16) rather than substituted with an invented English equivalent; the diminutive/vocative form “Мисюська” in Section 85, used by the sharper-tongued Lida, is rendered “Misyusya” to keep the family’s habitual nickname recognizable while marking the slightly different, more clipped form Lida uses. The extended sociopolitical debate in Sections 69–90 is one of the most sustained pieces of discursive Russian in the corpus outside the philosophical dialogues proper; period vocabulary specific to the zemstvo system (земство, земский начальник-adjacent offices, погорельцы “fire victims,” аптечка rendered here as “medicine chest” rather than the more clinical “dispensary” to keep the narrator’s dismissive, homely tone) is kept close to the source and glossed in the sidecar rather than modernized. The children’s fable Lida is dictating in Section 110/114 (“Вороне где-то бог послал кусочек сыру...”) is the opening line of Krylov’s fable “The Crow and the Fox” (Ворона и Лисица), itself an adaptation of La Fontaine; it is rendered as ordinary dictated prose rather than reset as verse, since Chekhov gives it broken across Lida’s interrupted dictation rather than as a formatted quotation, and the allusion is flagged in the allusions sidecar.
(A PAINTER’S STORY)
(РАССКАЗ ХУДОЖНИКА)
I
I
This was six or seven years ago, when I was living in one of the districts of T—- province, on the estate of a landowner named Belokurov, a young man who rose very early, went about in a peasant coat, drank beer in the evenings, and was forever complaining to me that he met with sympathy nowhere, from no one. He lived in the garden, in the wing, while I lived in the old manor house itself, in an enormous hall with columns, where there was no furniture at all except the wide couch I slept on, and a table on which I laid out my patience cards. There was always something droning in the old Amosov stoves, even in still weather, and during a storm the whole house would shake and seem to be cracking into pieces, and it was a little frightening, especially at night, when all ten of the great windows were suddenly lit up by lightning.
Это было 6 – 7 лет тому назад, когда я жил в одном из уездов Т-ой губернии, в имении помещика Белокурова, молодого человека, который вставал очень рано, ходил в поддевке, по вечерам пил пиво и всё жаловался мне, что он нигде и ни в ком не встречает сочувствия. Он жил в саду во флигеле, а я в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не было никакой мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду, что-то гудело в старых амосовских печах, а во время грозы весь дом дрожал и, казалось, трескался на части, и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окоп вдруг освещались молнией.
Condemned by fate to permanent idleness, I did absolutely nothing. For hours at a stretch I looked out of my windows at the sky, at the birds, at the avenues of trees, read whatever was brought me from the post, slept. Sometimes I would go out of the house and wander about somewhere until late evening.
Обреченный судьбой на постоянную праздность, я не делал решительно ничего. По целым часам я смотрел в свои окна на небо, на птиц, на аллеи, читал всё, что привозили мне с почты, спал. Иногда я уходил из дому и до позднего вечера бродил где-нибудь.
Once, on my way home, I chanced to wander into some unfamiliar estate. The sun was already hiding, and evening shadows lay stretched across the flowering rye. Two rows of old, closely planted, very tall firs stood like two solid walls, forming a somber, beautiful avenue. I easily climbed over the fence and walked along this avenue, slipping on the fir needles, which here covered the ground to a depth of an inch. It was quiet, dark, and only high up, here and there on the treetops, a bright golden light trembled and played rainbow colors in a spider’s web. There was a strong, almost stifling smell of pine. Then I turned onto a long avenue of lindens. Here too there was neglect and old age; last year’s leaves rustled sadly underfoot, and shadows hid among the trees in the twilight. To the right, in an old orchard, an oriole sang unwillingly, in a weak voice, doubtless an old bird too. But then the lindens came to an end; I passed by a white house with a terrace and a mezzanine, and before me there suddenly opened out a view of a manor yard and a wide pond with a bathing house, with a crowd of green willows, with a village on the far bank, with a tall, narrow bell tower on which a cross was burning, catching the setting sun. For a moment I was breathed upon by the enchantment of something native, something very familiar, as though I had once already seen this very panorama, long ago, in childhood.
Однажды, возвращаясь домой, я нечаянно забрел в какую-то незнакомую усадьбу. Солнце уже пряталось, и на цветущей ржи растянулись вечерние тени. Два ряда старых, тесно посаженных, очень высоких елей стояли, как две сплошные стены, образуя мрачную, красивую аллею. Я легко перелез через изгородь и пошел по этой аллее, скользя по еловым иглам, которые тут на вершок покрывали землю. Было тихо, темно, и только высоко на вершинах кое-где дрожал яркий золотой свет и переливал радугой в сетях паука. Сильно, до духоты пахло хвоей. Потом я повернул на длинную липовую аллею. И тут тоже запустение и старость; прошлогодняя листва печально шелестела под ногами, и в сумерках между деревьями прятались тени. Направо, в старом фруктовом саду, нехотя, слабым голосом пела иволга, должно быть, тоже старушка. Но вот и липы кончились; я прошел мимо белого дома с террасой и с мезонином, и передо мною неожиданно развернулся вид на барский двор и на широкий пруд с купальней, с толпой зеленых ив, с деревней на том берегу, с высокой узкой колокольней, на которой горел крест, отражая в себе заходившее солнце. На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве.
And by the white stone gate that led from the yard into the fields, by the old, sturdy gate with the lions, stood two girls. One of them, the elder, thin, pale, very beautiful, with a whole shock of chestnut hair on her head and a small, stubborn mouth, had a stern expression and scarcely paid me any attention; the other, still quite young – she was seventeen or eighteen, no more – also thin and pale, with a large mouth and large eyes, looked at me with surprise as I passed by, said something in English, and grew embarrassed, and it seemed to me that these two dear faces, too, had long been familiar to me. And I went home with a feeling as though I had had a good dream.
А у белых каменных ворот, которые вели со двора в поле, у старинных крепких ворот со львами, стояли две девушки. Одна из них, постарше, тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение и на меня едва обратила внимание; другая же, совсем еще молоденькая – ей было 17 – 18 лет, не больше – тоже тонкая и бледная, с большим ртом и с большими глазами, с удивлением посмотрела на меня, когда я проходил мимо, сказала что-то по-английски и сконфузилась, и мне показалось, что и эти два милых лица мне давно уже знакомы. И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон.
Soon after this, one day at noon, when Belokurov and I were walking about near the house, a light spring carriage unexpectedly drove into the yard, rustling over the grass, and in it sat one of those two girls – the elder. She had come with a subscription sheet to collect for the victims of a fire. Without looking at us, she told us, very seriously and in great detail, how many houses had burned down in the village of Siyanovo, how many men, women, and children were left without shelter, and what the fire-relief committee, of which she was now a member, intended to do to begin with. Having got us to sign, she put the sheet away and at once began saying goodbye.
Вскоре после этого, как-то в полдень, когда я и Белокуров гуляли около дома, неожиданно, шурша по траве, въехала во двор рессорная коляска, в которой сидела одна из тех девушек. Это была старшая. Она приехала с подписным листом просить на погорельцев. Не глядя на нас, она очень серьезно и обстоятельно рассказала нам, сколько сгорело домов в селе Сиянове, сколько мужчин, женщин и детей осталось без крова и что намерен предпринять на первых порах погорельческий комитет, членом которого она теперь была. Давши нам подписаться, она спрятала лист и тотчас же стала прощаться.
“You’ve quite forgotten us, Pyotr Petrovich,” she said to Belokurov, giving him her hand. “Do come, and if monsieur N. (she named my surname) would care to see how the admirers of his talent live, and would honor us with a visit, mama and I would be very glad.”
– Вы совсем забыли нас, Петр Петрович, – сказала она Белокурову, подавая ему руку. – Приезжайте, и если monsieur N. (она назвала мою фамилию) захочет взглянуть, как живут почитатели его таланта, и пожалует к нам, то мама и я будем очень рады.
I bowed.
Я поклонился.
When she had driven off, Pyotr Petrovich began to tell me about her. This girl, he said, was from a good family, and her name was Lidia Volchaninova, and the estate where she lived with her mother and sister, like the village on the other side of the pond, was called Shelkovka. Her father had once held a prominent post in Moscow and had died a privy councilor. Despite good means, the Volchaninovs lived in the country without a break, summer and winter, and Lidia was a teacher at the zemstvo school in Shelkovka itself and received twenty-five rubles a month. She spent only this money on herself, and was proud of living at her own expense.
Когда она уехала, Петр Петрович стал рассказывать. Эта девушка, по его словам, была из хорошей семьи и звали ее Лидией Волчаниновой, а имение, в котором она жила с матерью и сестрой, так же, как и село на другом берегу пруда, называлось Шелковкой. Отец ее когда-то занимал видное место в Москве и умер в чине тайного советника. Несмотря на хорошие средства, Волчаниновы жили в деревне безвыездно, лето и зиму, и Лидия была учительницей в земской школе у себя в Шелковке и получала 25 рублей в месяц. Она тратила на себя только эти деньги и гордилась, что живет на собственный счет.
“An interesting family,” said Belokurov. “We might go over and see them sometime. They’ll be very glad to see you.”
– Интересная семья, – сказал Белокуров. – Пожалуй, сходим к ним как-нибудь. Они будут вам очень рады.
One day after dinner, on a holiday, we remembered the Volchaninovs and set off to see them in Shelkovka. They – the mother and both daughters – were at home. The mother, Yekaterina Pavlovna, who had evidently once been beautiful and was now, before her years, puffy, short of breath, sad, and absent-minded, tried to entertain me with talk about painting. Having learned from her daughter that I might be coming to Shelkovka, she had hastily called to mind two or three of my landscapes that she had seen at exhibitions in Moscow, and now asked what I had meant to express in them. Lidia, or Lida as she was called at home, talked more with Belokurov than with me. Serious, not smiling, she asked him why he did not serve on the zemstvo, and why he had not yet been to a single zemstvo meeting.
Как-то после обеда, в один из праздников, мы вспомнили про Волчаниновых и отправились к ним в Шелковку. Они, мать и обе дочери, были дома. Мать, Екатерина Павловна, когда-то, по-видимому, красивая, теперь же сырая не по летам, больная одышкой, грустная, рассеянная, старалась занять меня разговором о живописи. Узнав от дочери, что я, быть может, приеду в Шелковку, она торопливо припомнила два-три моих пейзажа, какие видела на выставках в Москве, и теперь спрашивала, что я хотел в них выразить. Лидия, или, как ее звали дома, Лида, говорила больше с Белокуровым, чем со мной. Серьезная, не улыбаясь, она спрашивала его, почему он не служит в земстве и почему до сих пор не был ни на одном земском собрании.
“Not good, Pyotr Petrovich,” she said reproachfully. “Not good. It’s a shame.”
– Не хорошо, Петр Петрович, – говорила она укоризненно. – Не хорошо. Стыдно.
“True, Lida, true,” the mother agreed. “Not good.”
– Правда, Лида, правда, – соглашалась мать. – Не хорошо.
“Our whole district is in Balagin’s hands,” Lida went on, turning to me. “He himself is chairman of the board, and he has given out all the posts in the district to his nephews and sons-in-law, and does as he pleases. One must fight. The young people ought to form themselves into a strong party, but you see what our young people are like. It’s a shame, Pyotr Petrovich!”
– Весь наш уезд находится в руках Балагина, – продолжала Лида, обращаясь ко мне. – Сам он председатель управы, и все должности в уезде роздал своим племянникам и зятьям и делает, что хочет. Надо бороться. Молодежь должна составить из себя сильную партию, но вы видите, какая у нас молодежь. Стыдно, Петр Петрович!
The younger sister, Zhenya, was silent while they talked of the zemstvo. She took no part in serious conversation; the family did not yet consider her grown up, and, as though she were still a little girl, called her Misyus, because as a child she had used to call her governess “miss” in just that way. The whole time she looked at me with curiosity, and when I was looking over the photographs in an album, she explained to me: “This is uncle... This is godfather,” running her little finger over the portraits, and in doing so touched my shoulder with hers, in a childish way, and I saw close by her weak, undeveloped bosom, her thin shoulders, her braid, and her slender body tightly girdled with a sash.
Младшая сестра, Женя, пока говорили о земстве, молчала. Она не принимала участия в серьезных разговорах, ее в семье еще не считали взрослой и, как маленькую, называли Мисюсь, потому что в детстве она называла так мисс, свою гувернантку. Всё время она смотрела на меня с любопытством и, когда я осматривал в альбоме фотографии, объясняла мне: "Это дядя... Это крёстный папа", и водила пальчиком по портретам, и в это время по-детски касалась меня своим плечом, и я близко видел ее слабую, неразвитую грудь, тонкие плечи, косу и худенькое тело, туго стянутое поясом.
We played croquet and lawn-tennis, walked about the garden, drank tea, and then had a long supper. After the huge, empty hall with the columns, I felt somehow at home in this small, cozy house, in which there were no oleographs on the walls and the servants were addressed as “you” – and everything seemed to me young and clean, thanks to the presence of Lida and Misyus, and everything breathed of decency. At supper Lida again talked with Belokurov about the zemstvo, about Balagin, about the school libraries. She was a lively, sincere, convinced girl, and it was interesting to listen to her, though she talked a great deal and loudly – perhaps because she was used to talking in school. My friend Pyotr Petrovich, on the other hand, who from his student days had kept the habit of turning every conversation into an argument, talked tediously, limply, and at length, with an obvious desire to appear an intelligent and progressive man. Gesturing, he knocked over the gravy-boat with his sleeve, and a large pool formed on the tablecloth, but no one except me seemed to notice it.
Мы играли в крокет и lawn-tennis, гуляли по саду, пили чай, потом долго ужинали. После громадной пустой залы с колоннами мне было как-то по себе в этом небольшом уютном доме, в котором не было на стенах олеографий и прислуге говорили вы, и всё мне казалось молодым и чистым, благодаря присутствию Лиды и Мисюсь, и всё дышало порядочностью. За ужином Лида опять говорила с Белокуровым о земстве, о Балагине, о школьных библиотеках. Это была живая, искренняя, убежденная девушка, и слушать ее было интересно, хотя говорила она много и громко – быть может оттого, что привыкла говорить в школе. Зато мой Петр Петрович, у которого еще со студенчества осталась манера всякий разговор сводить на спор, говорил скучно, вяло и длинно, с явным желанием казаться умным и передовым человеком. Жестикулируя, он опрокинул рукавом соусник, и на скатерти образовалась большая лужа, но, кроме меня, казалось, никто не заметил этого.
When we got home it was dark and still.
Когда мы возвратились домой, было темно и тихо.
“Good breeding does not consist in your not spilling sauce on the tablecloth, but in your not noticing when someone else does,” said Belokurov, and sighed. “Yes, a splendid, cultivated family. I’ve fallen behind good people, ah, how I’ve fallen behind! And it’s all business, business! Business!”
– Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой, – сказал Белокуров и вздохнул. – Да, прекрасная, интеллигентная семья. Отстал я от хороших людей, ах как отстал! А всё дела, дела! Дела!
He talked of how much work it took to become a model farmer. And I thought: what a heavy, lazy fellow he is! Whenever he spoke of anything seriously, he would drag out an effortful “uh-uh-uh-uh,” and he worked the same way he talked – slowly, always late, missing his deadlines. I had little faith in his businesslike character, if only because the letters I entrusted to him to post he would carry about in his pocket for weeks at a time.
Он говорил о том, как много приходится работать, когда хочешь стать образцовым сельским хозяином. А я думал: какой это тяжелый и ленивый малый! Он, когда говорил о чем-нибудь серьезно, то с напряжением тянул "э-э-э-э", и работал так же, как говорил, – медленно, всегда опаздывая, пропуская сроки. В его деловитость я плохо верил уже потому, что письма, которые я поручал ему отправлять на почту, он по целым неделям таскал у себя в кармане.
“The hardest thing of all,” he muttered, walking beside me, “the hardest thing of all is that you work and meet with sympathy from no one. No sympathy at all!”
– Тяжелее всего, – бормотал он, идя рядом со мной, – тяжелее всего, что работаешь и ни в ком не встречаешь сочувствия. Никакого сочувствия!
II
II
I took to visiting the Volchaninovs. I would usually sit on the bottom step of the terrace; I was oppressed by dissatisfaction with myself, I was sorry for my life, which was passing so quickly and with so little interest, and I kept thinking how good it would be to tear the heart out of my breast, which had grown so heavy in me. Meanwhile, on the terrace there would be talk, the rustle of dresses, the turning of the pages of a book. I soon grew used to the fact that during the day Lida received patients, gave out books, and often went to the village bareheaded, under a parasol, while in the evening she talked loudly about the zemstvo, about schools. This slender, beautiful, invariably stern girl, with her small, finely drawn mouth, would always say to me dryly, whenever a business conversation began:
Я стал бывать у Волчаниновых. Обыкновенно я сидел на нижней ступени террасы; меня томило недовольство собой, было жаль своей жизни, которая протекала так быстро и неинтересно, и я все думал о том, как хорошо было бы вырвать из своей груди сердце, которое стало у меня таким тяжелым. А в это время на террасе говорили, слышался шорох платьев, перелистывали книгу. Я скоро привык к тому, что днем Лида принимала больных, раздавала книжки и часто уходила в деревню с непокрытой головой, под зонтиком, а вечером громко говорила о земстве, о школах. Эта тонкая, красивая, неизменно строгая девушка с маленьким, изящно очерченным ртом, всякий раз, когда начинался деловой разговор, говорила мне сухо:
“That won’t interest you.”
– Это для вас не интересно.
She found me unpleasant. She disliked me because I was a landscape painter and did not depict the needs of the common people in my pictures, and because, as it seemed to her, I was indifferent to what she believed in so firmly. I recall that once, riding along the shore of Lake Baikal, I met a Buryat girl in a shirt and trousers of blue nankeen, on horseback; I asked her whether she would sell me her pipe, and while we talked she looked with contempt at my European face and my hat, and within a minute she had grown tired of talking to me, gave a shout, and galloped off. And Lida despised the foreigner in me in exactly the same way. Outwardly she in no way expressed her disfavor toward me, but I felt it, and, sitting on the bottom step of the terrace, I would feel irritation and say that to doctor the peasants without being a doctor was to deceive them, and that it was easy to be a benefactor when one owned two thousand acres.
Я был ей не симпатичен. Она не любила меня за то, что я пейзажист и в своих картинах не изображаю народных нужд и что я, как ей казалось, был равнодушен к тому, во что она так крепко верила. Помнится, когда я ехал по берегу Байкала, мне встретилась девушка бурятка, в рубахе и в штанах из синей дабы, верхом на лошади; я спросил у нее, не продаст ли она мне свою трубку, и, пока мы говорили, она с презрением смотрела на мое европейское лицо и на мою шляпу, и в одну минуту ей надоело говорить со мной, она гикнула и поскакала прочь. И Лида точно так же презирала во мне чужого. Внешним образом она никак не выражала своего нерасположения ко мне, но я чувствовал его и, сидя на нижней ступени террасы, испытывал раздражение и говорил, что лечить мужиков, не будучи врачом, значит обманывать их и что легко быть благодетелем, когда имеешь две тысячи десятин.
Her sister, Misyus, had no cares at all and spent her life in complete idleness, as I did. On rising in the morning she would at once take up a book and read, sitting on the terrace in a deep armchair, so that her feet scarcely touched the ground, or she would hide with her book in the linden avenue, or go out of the gate into the fields. She read the whole day, gazing hungrily into her book, and only because her look sometimes grew tired, dazed, and her face went very pale, could one guess how this reading wore out her mind. When I came, she, on seeing me, would blush slightly, put aside her book, and, with animation, looking into my face with her big eyes, would tell me what had happened – for instance, that soot had caught fire in the servants’ quarters, or that a laborer had caught a big fish in the pond. On weekdays she generally wore a light little blouse and a dark blue skirt. We used to walk together, pick cherries for jam, go boating, and when she jumped up to reach a cherry, or worked the oars, her thin, weak arms would show through her wide sleeves. Or I would be painting a study, and she would stand beside me and watch with admiration.
А ее сестра, Мисюсь, не имела никаких забот и проводила свою жизнь в полной праздности, как я. Вставши утром, она тотчас же бралась за книгу и читала, сидя на террасе в глубоком кресле, так что ножки ее едва касались земли, или пряталась с книгой в липовой аллее, или шла за ворота в поле. Она читала целый день, с жадностью глядя в книгу, и только потому, что взгляд ее иногда становился усталым, ошеломленным и лицо сильно бледнело, можно было догадаться, как это чтение утомляло ее мозг. Когда я приходил, она, увидев меня, слегка краснела, оставляла книгу и с оживлением, глядя мне в лицо своими большими глазами, рассказывала о том, что случилось, например, о том, что в людской загорелась сажа, или что работник поймал в пруде большую рыбу. В будни она ходила обыкновенно в светлой рубашечке и в темно-синей юбке. Мы гуляли вместе, рвали вишни для варенья, катались в лодке, и, когда она прыгала, чтобы достать вишню или работала веслами, сквозь широкие рукава просвечивали ее тонкие, слабые руки. Или я писал этюд, а она стояла возле и смотрела с восхищением.
One Sunday, at the end of July, I came to the Volchaninovs’ in the morning, about nine o’clock. I walked about the park, keeping well away from the house, and hunted for boletus mushrooms, which were very plentiful that summer, and set markers by them so as afterward to gather them together with Zhenya. There was a warm wind blowing. I saw Zhenya and her mother, both in light holiday dresses, walking home from church, and Zhenya holding her hat against the wind. Then I heard them taking tea on the terrace.
В одно из воскресений, в конце июля, я пришел к Волчаниновым утром, часов в девять. Я ходил по парку, держась подальше от дома, и отыскивал белые грибы, которых в то лето было очень много, и ставил около них метки, чтобы потом подобрать их вместе с Женей. Дул теплый ветер. Я видел, как Женя и ее мать, обе в светлых праздничных платьях, прошли из церкви домой, и Женя придерживала от ветра шляпу. Потом я слышал, как на террасе пили чай.
For me, a carefree man, forever seeking justification for my perpetual idleness, these summer holiday mornings on our estates had always been extraordinarily attractive. When the green garden, still moist with dew, is all ablaze with sunshine and seems happy, when there is a smell of mignonette and oleander near the house, and the young people have only just come back from church and are drinking tea in the garden, and everyone is so nicely dressed and cheerful, and one knows that all these healthy, well-fed, handsome people will do nothing at all the whole long day, then one wishes that all of life might be like that. And now I thought the same thing, and walked about the garden, ready to go on walking like this, without occupation and without aim, the whole day, the whole summer.
Для меня, человека беззаботного, ищущего оправдания для своей постоянной праздности, эти летние праздничные утра в наших усадьбах всегда были необыкновенно привлекательны. Когда зеленый сад, еще влажный от росы, весь сияет от солнца и кажется счастливым, когда около дома пахнет резедой и олеандром, молодежь только что вернулась из церкви и пьет чай в саду, и когда все так мило одеты и веселы, и когда знаешь, что все эти здоровые, сытые, красивые люди весь длинный день ничего не будут делать, то хочется, чтобы вся жизнь была такою. И теперь я думал то же самое и ходил по саду, готовый ходить так без дела и без цели весь день, все лето.
Zhenya came with a basket; she had the look of one who knew or sensed that she would find me in the garden. We gathered mushrooms and talked, and whenever she asked me something, she would run ahead to see my face.
Пришла Женя с корзиной; у нее было такое выражение, как будто она знала или предчувствовала, что найдет меня в саду. Мы подбирали грибы и говорили, и когда она спрашивала о чем-нибудь, то заходила вперед, чтобы видеть мое лицо.
“Yesterday a miracle happened in our village,” she said. “Lame Pelageya had been ill a whole year, and no doctors or medicines helped her, but yesterday an old woman whispered over her and it passed.”
– Вчера у нас в деревне произошло чудо, – сказала она. – Хромая Пелагея была больна целый год, никакие доктора и лекарства не помогали, а вчера старуха пошептала и прошло.
“That’s nothing much,” I said. “One shouldn’t go looking for miracles only around the sick and the old. Isn’t health itself a miracle? And life itself? Whatever is not understood, that is a miracle.”
– Это не важно, – сказал я. – Не следует искать чудес только около больных и старух. Разве здоровье не чудо? А сама жизнь? Что не понятно, то и есть чудо.
“And aren’t you frightened by what isn’t understood?”
– А вам не страшно то, что не понятно?
“No. Toward phenomena I don’t understand, I go boldly, and I don’t submit to them. I am above them. A man ought to be conscious of himself as above lions, tigers, stars, above everything in nature, even above what is incomprehensible and seems miraculous – otherwise he is not a man but a mouse, afraid of everything.”
– Нет. К явлениям, которых я не понимаю, я подхожу бодро и не подчиняюсь им. Я выше их. Человек должен сознавать себя выше львов, тигров, звезд, выше всего в природе, даже выше того, что непонятно и кажется чудесным, иначе он не человек, а мышь, которая всего боится.
Zhenya thought that I, as an artist, knew a very great deal, and could correctly guess at what I did not know. She wanted me to lead her into the realm of the eternal and the beautiful, into that higher world in which, in her opinion, I was quite at home, and she talked to me about God, about eternal life, about the miraculous. And I, who did not admit that I and my imagination would perish forever after death, would answer: “yes, people are immortal,” “yes, eternal life awaits us.” And she listened, believed, and asked for no proofs.
Женя думала, что я, как художник, знаю очень многое и могу верно угадывать то, чего не знаю. Ей хотелось, чтобы я ввел ее в область вечного и прекрасного, в этот высший свет, в котором, по ее мнению, я был своим человеком, и она говорила со мной о боге, о вечной жизни, о чудесном. И я, не допускавший, что я и мое воображение после смерти погибнем навеки, отвечал: "да, люди бессмертны", "да, нас ожидает вечная жизнь". А она слушала, верила и не требовала доказательств.
As we were walking to the house, she suddenly stopped and said:
Когда мы шли к дому, она вдруг остановилась и сказала:
“Our Lida is a remarkable person. Isn’t that so? I love her dearly, and would sacrifice my life for her at any moment. But tell me,” Zhenya touched my sleeve with her finger, “tell me, why do you argue with her all the time? Why are you irritated?”
– Наша Лида замечательный человек. Не правда ли? Я ее горячо люблю и могла бы каждую минуту пожертвовать для нее жизнью. Но скажите, – Женя дотронулась до моего рукава пальцем, – скажите, почему вы с ней всё спорите? Почему вы раздражены?
“Because she’s wrong.”
– Потому что она неправа.
Zhenya shook her head in disagreement, and tears came into her eyes.
Женя отрицательно покачала головой, и слезы показались у нее на глазах.
“How incomprehensible that is!” she said.
– Как это непонятно! – проговорила она.
At that moment Lida had just come back from somewhere and, standing near the porch with a riding-crop in her hands, slender, beautiful, lit by the sun, was giving some order to a laborer. Hurrying and talking loudly, she received two or three patients, then, with a businesslike, preoccupied air, went through the rooms, opening now one cupboard, now another, went up into the mezzanine; she was long sought and called to dinner, and came when we had already finished our soup. All these small details I somehow remember and love, and I vividly remember the whole of that day, though nothing in particular happened. After dinner Zhenya read, lying in the deep armchair, and I sat on the bottom step of the terrace. We were silent. The whole sky had grown overcast with clouds, and a fine, sparse rain began to fall. It was hot, the wind had long since died down, and it seemed that this day would never end. Yekaterina Pavlovna came out to us on the terrace, sleepy, with a fan.
В это время Лида только что вернулась откуда-то и, стоя около крыльца с хлыстом в руках, стройная, красивая, освещенная солнцем, приказывала что-то работнику. Торопясь и громко разговаривая, она приняла двух-трех больных, потом с деловым, озабоченным видом ходила по комнатам, отворяя то один шкап, то другой, уходила в мезонин; ее долго искали и звали обедать, и пришла она, когда мы уже съели суп. Все эти мелкие подробности я почему-то помню и люблю, и весь этот день живо помню, хотя не произошло ничего особенного. После обеда Женя читала, лежа в глубоком кресле, а я сидел на нижней ступени террасы. Мы молчали. Всё небо заволокло облаками, и стал накрапывать редкий, мелкий дождь. Было жарко, ветер давно уже стих, и казалось, что этот день никогда не кончится. К нам на террасу вышла Екатерина Павловна, заспанная, с веером.
“Oh, mama,” said Zhenya, kissing her hand, “it’s bad for you to sleep in the daytime.”
– О, мама, – сказала Женя, целуя у нее руку, – тебе вредно спать днем.
They adored each other. When one went into the garden, the other would already be standing on the terrace and, looking at the trees, would call: “Zhenya, ahoy!” or: “Mama, where are you?” They always prayed together and believed alike, and understood one another well even in silence. And toward people, too, they behaved in the same way. Yekaterina Pavlovna had also quickly grown accustomed to me and become attached, and when I did not appear for two or three days, would send to find out whether I was well. At my studies, too, she looked with admiration, and with the same talkativeness and the same frankness as Misyus told me what had happened, and often confided to me her domestic secrets.
Они обожали друг друга. Когда одна уходила в сад, то другая уже стояла на террасе и, глядя на деревья, окликала: "ау, Женя!" или: "мамочка, где ты?" Они всегда вместе молились и обе одинаково верили, и хорошо понимали друг друга, даже когда молчали. И к людям они относились одинаково. Екатерина Павловна также скоро привыкла и привязалась ко мне, и когда я не появлялся два-три дня, присылала узнать, здоров ли я. На мои этюды она смотрела тоже с восхищением, и с такою же болтливостью и так же откровенно, как Мисюсь, рассказывала мне, что случилось, и часто поверяла мне свои домашние тайны.
She held her elder daughter in reverence. Lida never was affectionate, talked only of serious things; she lived her own particular life, and for her mother and sister was as sacred, and somewhat mysterious, a personage as an admiral, forever sitting in his cabin, is for sailors.
Она благоговела перед своей старшей дочерью. Лида никогда не ласкалась, говорила только о серьезном; она жила своею особенною жизнью и для матери и для сестры была такою же священной, немного загадочной особой, как для матросов адмирал, который всё сидит у себя в каюте.
“Our Lida is a remarkable person,” the mother would often say. “Isn’t that so?”
– Наша Лида замечательный человек, – говорила часто мать. – Не правда ли?
And now, while the rain kept falling in fine drops, we talked about Lida.
И теперь, пока накрапывал дождь, мы говорили о Лиде.
“She is a remarkable person,” the mother said, and added in a lower voice, with the tone of a conspirator, glancing about fearfully: “One would have to search hard to find her like – though, you know, I am beginning to worry a little. The school, the little medicine chests, the books – all that is good, but why go to such extremes? After all, she is in her twenty-fourth year now, it’s time she thought seriously about herself. Go on like this with the books and the medicine chests and one won’t notice how life passes... She ought to marry.”
– Она замечательный человек, – сказала мать и прибавила вполголоса тоном заговорщицы, испуганно оглядываясь: – Таких днем с огнем поискать, хотя, знаете ли, я начинаю немножко беспокоиться. Школа, аптечки, книжки – всё это хорошо, но зачем крайности? Ведь ей уже двадцать четвертый год, пора о себе серьезно подумать. Этак за книжками и аптечками и не увидишь, как жизнь пройдет... Замуж нужно.
Zhenya, pale from reading, with her hair rumpled, raised her head and said, as though to herself, looking at her mother:
Женя, бледная от чтения, с помятою прической, приподняла голову и сказала как бы про себя, глядя на мать:
“Mama, everything depends on God’s will!”
– Мамочка, всё зависит от воли божией!
And she sank back into her reading.
И опять погрузилась в чтение.
Belokurov came in his peasant coat and an embroidered shirt. We played croquet and lawn-tennis, then, when it had grown dark, had a long supper, and Lida again talked about the schools and about Balagin, who had taken the whole district into his own hands. As I left the Volchaninovs’ that evening, I carried away an impression of a long, long, idle day, with the sad awareness that everything on this earth comes to an end, however long it may be. Zhenya saw us to the gate, and because, perhaps, she had spent the whole day with me from morning until evening, I felt that without her I would somehow be bored, and that this whole dear family was close to me; and for the first time all summer I felt a longing to paint.
Пришел Белокуров в поддевке и в вышитой сорочке. Мы играли в крокет и lawn-tennis, потом, когда потемнело, долго ужинали, и Лида опять говорила о школах и о Балагине, который забрал в свои руки весь уезд. Уходя в этот вечер от Волчаниновых, я уносил впечатление длинного-длинного, праздного дня, с грустным сознанием, что всё кончается на этом свете, как бы ни было длинно. Нас до ворот провожала Женя, и оттого, быть может, что она провела со мной весь день от утра до вечера, я почувствовал, что без нее мне как будто скучно и что вся эта милая семья близка мне; и в первый раз за всё лето мне захотелось писать.
“Tell me, why do you live so dully, so without color?” I asked Belokurov as we walked home together. “My life is dull, heavy, monotonous, because I am an artist, I’m a strange person, worn down from my youth by envy, dissatisfaction with myself, disbelief in my work, I’m always poor, I’m a vagabond, but you – you, a healthy, normal man, a landowner, a gentleman – why do you live so uninterestingly, taking so little from life? Why, for instance, haven’t you fallen in love with Lida or Zhenya by now?”
– Скажите, отчего вы живете так скучно, так не колоритно? – спросил я у Белокурова, идя с ним домой. – Моя жизнь скучна, тяжела, однообразна, потому что я художник, я странный человек, я издерган с юных дней завистью, недовольством собой, неверием в свое дело, я всегда беден, я бродяга, но вы-то, вы, здоровый, нормальный человек, помещик, барин, – отчего вы живете так неинтересно, так мало берете от жизни? Отчего, например, вы до сих нор не влюбились в Лиду или Женю?
“You forget that I love another woman,” Belokurov answered.
– Вы забываете, что я люблю другую женщину, – ответил Белокуров.
He meant his mistress, Lyubov Ivanovna, who lived together with him in the wing. I saw this lady every day – very stout, plump, self-important, like a fattened goose – strolling about the garden in Russian dress and beads, always under a parasol, and the servants were forever calling her to eat or to drink tea. Some three years before, she had rented one of the wings as a summer place, and had simply stayed on living with Belokurov, it seemed, for good. She was some ten years older than he, and managed him strictly, so that whenever he went out anywhere he had to ask her permission. She would often sob in a bass voice, and then I would send word to her that if she did not stop, I would move out of my lodgings; and she would stop.
Это он говорил про свою подругу, Любовь Ивановну, жившую с ним вместе во флигеле. Я каждый день видел, как эта дама, очень полная, пухлая, важная, похожая на откормленную гусыню, гуляла по саду, в русском костюме с бусами, всегда под зонтиком, и прислуга то и дело звала ее то кушать, то чай пить. Года три назад она наняла один из флигелей под дачу, да так и осталась жить у Белокурова, по-видимому, навсегда. Она была старше его лет на десять и управляла им строго, так что, отлучаясь из дому, он должен был спрашивать у нее позволения. Она часто рыдала мужским голосом, и тогда я посылал сказать ей, что если она не перестанет, то я съеду с квартиры; и она переставала.
When we got home, Belokurov sat down on the couch and frowned in thought, while I began pacing about the hall, feeling a quiet excitement, as though I were in love. I wanted to talk about the Volchaninovs.
Когда мы пришли домой, Белокуров сел на диван и нахмурился в раздумье, а я стал ходить по зале, испытывая тихое волнение, точно влюбленный. Мне хотелось говорить про Волчаниновых.
“Lida could only fall in love with a zemstvo man, someone as taken up as she is with hospitals and schools,” I said. “Oh, for the sake of such a girl one might not only become a zemstvo man, but even, as in the fairy tale, wear out iron shoes. And Misyus? What a charm that Misyus is!”
– Лида может полюбить только земца, увлеченного так же, как она, больницами и школами, – сказал я. – О, ради такой девушки можно не только стать земцем, но даже истаскать, как в сказке, железные башмаки. А Мисюсь? Какая прелесть эта Мисюсь!
Belokurov, drawling out his “uh-uh-uh-uh...” at length, began to talk about the disease of the age – pessimism. He spoke with confidence, and in a tone as though I had been arguing with him. Hundreds of versts of empty, monotonous, sun-scorched steppe cannot bring on such despondency as one man, sitting there talking, when you don’t know when he’ll leave.
Белокуров длинно, растягивая "э-э-э-э...", заговорил о болезни века – пессимизме. Говорил он уверенно и таким тоном, как будто я спорил с ним. Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдет.
“The matter isn’t pessimism or optimism,” I said irritably, “but that ninety-nine out of a hundred have no sense.”
– Дело не в пессимизме и не в оптимизме, – сказал я раздраженно, – а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.
Belokurov took this as directed at himself, took offense, and left.
Белокуров принял это на свой счет, обиделся и ушел.
III
III
“There’s a prince staying at Malozyomovo, he sends you his regards,” Lida was saying to her mother, having just come back from somewhere and taking off her gloves. “He had a great deal of interesting news... He promised to raise the question of the medical station at Malozyomovo again at the provincial assembly, but he says there’s little hope.” And, turning to me, she said: “Forgive me, I keep forgetting that this can’t interest you.”
– В Малозёмове гостит князь, тебе кланяется, – говорила Лида матери, вернувшись откуда-то и снимая перчатки. – Рассказывал много интересного... Обещал опять поднять в губернском собрании вопрос о медицинском пункте в Малозёмове, но говорит: мало надежды. – И обратясь ко мне, она сказала: – Извините, я всё забываю, что для вас это не может быть интересно.
I felt a flash of irritation.
Я почувствовал раздражение.
“Why shouldn’t it interest me?” I asked, and shrugged my shoulders. “You don’t care to know my opinion, but I assure you, this question interests me very much.”
– Почему же не интересно? – спросил я и пожал плечами. – Вам не угодно знать мое мнение, но уверяю вас, этот вопрос меня живо интересует.
“Really?”
– Да?
“Really. In my opinion, a medical station at Malozyomovo isn’t needed at all.”
– Да. По моему мнению, медицинский пункт в Малозёмове вовсе не нужен.
My irritation communicated itself to her; she looked at me, narrowing her eyes, and asked:
Мое раздражение передалось и ей; она посмотрела на меня, прищурив глаза, и спросила:
“Then what is needed? Landscapes?”
– Что же нужно? Пейзажи?
“Landscapes aren’t needed either. Nothing there is needed.”
– И пейзажи не нужны. Ничего там не нужно.
She finished taking off her gloves and unfolded the newspaper that had just been brought from the post; a minute later she said quietly, evidently restraining herself:
Она кончила снимать перчатки и развернула газету, которую только что привезли с почты; через минуту она сказала тихо, очевидно, сдерживая себя:
“Last week Anna died in childbirth, and if there had been a medical station nearby, she would have stayed alive. And I think gentlemen landscape painters ought to have some sort of convictions on that subject.”
– На прошлой неделе умерла от родов Анна, а если бы поблизости был медицинский пункт, то она осталась бы жива. И господа пейзажисты, мне кажется, должны бы иметь какие-нибудь убеждения на этот счет.
“I have a very definite conviction on that subject, I assure you,” I answered, and she shielded herself from me with the newspaper, as though unwilling to listen. “In my view, medical stations, schools, little libraries, medicine chests, under the present conditions, serve only to enslave people further. The common people are bound in a great chain, and you are not cutting through that chain, you are only adding new links – that is my conviction.”
– Я имею на этот счет очень определенное убеждение, уверяю вас, – ответил я, а она закрылась от меня газетой, как бы не желая слушать. – По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению. Народ опутан цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые звенья – вот вам мое убеждение.
She raised her eyes to me and smiled mockingly, and I went on, trying to catch hold of my main thought:
Она подняла на меня глаза и насмешливо улыбнулась, а я продолжал, стараясь уловить свою главную мысль:
“It’s not important that Anna died in childbirth, but that all these Annas, Mavras, Pelageyas, from early morning until dark, bend their backs, fall ill from labor beyond their strength, tremble their whole lives long for their hungry and sick children, are afraid their whole lives of death and disease, doctor themselves their whole lives, fade early, grow old early, and die in filth and stench; their children, growing up, take up the same tune, and so it goes on for hundreds of years, and billions of people live worse than animals – only for a crust of bread, in constant fear. The whole horror of their situation lies in this, that they have no time to think of their souls, no time to remember their own image and likeness; hunger, cold, animal fear, and a mass of labor, like snow avalanches, have blocked off from them every path to spiritual activity – to precisely that which distinguishes man from the animals and constitutes the sole thing worth living for. You come to their aid with hospitals and schools, but by this you do not free them from their fetters – on the contrary, you enslave them still further, since, by bringing new prejudices into their lives, you multiply the number of their needs, not to speak of the fact that for the ointments and the little books they must pay the zemstvo, and so bend their backs the harder.”
– Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны, Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины, болеют от непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут, рано старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая, начинают ту же музыку, и так проходят сотни лет, и миллиарды людей живут хуже животных – только ради куска хлеба, испытывая постоянный страх. Весь ужас их положения в том, что им некогда о душе подумать, некогда вспомнить о своем образе и подобии; голод, холод, животный страх, масса труда, точно снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности, именно к тому самому, что отличает человека от животного и составляет единственное, ради чего стоит жить. Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете, так как, внося в их жизнь новые предрассудки, вы увеличиваете число их потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и за книжки они должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину.
“I’m not going to argue with you,” said Lida, lowering the newspaper. “I’ve heard all that before. I’ll say only one thing: one can’t sit with folded hands. It’s true, we don’t save mankind, and perhaps we make many mistakes, but we do what we can, and we are right. The highest and most sacred task of a civilized human being is to serve his neighbors, and we try to serve them as best we know how. You don’t like it, but then, one can’t please everyone.”
– Я спорить с вами не стану, – сказала Лида, опуская газету. – Я уже это слышала. Скажу вам только одно: нельзя сидеть сложа руки. Правда, мы не спасаем человечества и, быть может, во многом ошибаемся, но мы делаем то, что можем, и мы – правы. Самая высокая и святая задача культурного человека – это служить ближним, и мы пытаемся служить, как умеем. Вам не нравится, но ведь на всех не угодишь.
“True, Lida, true,” said the mother.
– Правда, Лида, правда, – сказала мать.
In Lida’s presence she was always timid, and, as she talked, kept glancing at her uneasily, afraid of saying something superfluous or out of place; and she never contradicted her, but always agreed: true, Lida, true.
В присутствии Лиды она всегда робела и, разговаривая, тревожно поглядывала на нее, боясь сказать что-нибудь лишнее или неуместное; и никогда она не противоречила ей, а всегда соглашалась: правда, Лида, правда.
“Peasant literacy, little books with wretched moral lessons and jingles, and medical stations cannot reduce ignorance or mortality any more than light from your windows can illuminate this whole vast garden,” I said. “You give nothing; by your interference in these people’s lives, you only create new needs, a new occasion for labor.”
– Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности так же, как свет из ваших окон не может осветить этого громадного сада, – сказал я. – Вы не даете ничего, вы своим вмешательством в жизнь этих людей создаете лишь новые потребности, новый повод к труду.
“Ah, good heavens, but something must be done!” said Lida with vexation, and it was plain from her tone that she considered my reasoning worthless and despised it.
– Ах, боже мой, но ведь нужно же делать что-нибудь! – сказала Лида с досадой, и по ее тону было заметно, что мои рассуждения она считает ничтожными и презирает их.
“People need to be freed from crushing physical labor,” I said. “Their yoke needs to be lightened, they need to be given a breathing space, so that they don’t spend their whole lives at the stove, the washtub, and in the fields, but have time as well to think of the soul, of God, to give fuller scope to their spiritual capacities. Every human being’s calling lies in spiritual activity – in the constant search for truth and the meaning of life. Make coarse animal labor unnecessary for them, let them feel themselves free, and then you will see what a mockery these little books and medicine chests really are. Once a man is conscious of his true calling, only religion, the sciences, the arts can satisfy him – not these trifles.”
– Нужно освободить людей от тяжкого физического труда, – сказал я. – Нужно облегчить их ярмо, дать им передышку, чтобы они не всю свою жизнь проводили у печей, корыт и в поле, но имели бы также время подумать о душе, о боге, могли бы пошире проявить свои духовные способности. Призвание всякого человека в духовной деятельности – в постоянном искании правды и смысла жизни. Сделайте же для них ненужным грубый животный труд, дайте им почувствовать себя на свободе и тогда увидите, какая в сущности насмешка эти книжки и аптечки. Раз человек сознает свое истинное призвание, то удовлетворять его могут только религия, науки, искусства, а не эти пустяки.
“Free them from labor!” Lida gave a short laugh. “Is that possible?”
– Освободить от труда! – усмехнулась Лида. – Разве это возможно?
“Yes. Take upon yourself a share of their labor. If all of us – town and country dwellers alike, without exception – agreed to divide among ourselves the labor that mankind as a whole expends on the satisfaction of physical needs, then perhaps no more than two or three hours a day would fall to each of us. Imagine that all of us, rich and poor, work only three hours a day, and the rest of the time is free. Imagine further that, in order to depend even less on our bodies and labor even less, we invent machines to take the place of labor, and try to reduce the number of our needs to a minimum. We would harden ourselves and our children, so that they need not fear hunger and cold, and we would not be forever trembling for their health, as Anna, Mavra, and Pelageya tremble. Imagine that we did not doctor ourselves, did not keep pharmacies, tobacco factories, distilleries – how much free time would be left to us in the end! All of us together would give that leisure over to the sciences and the arts. Just as peasants sometimes mend a road together, the whole village at once, so all of us together, the whole world at once, would seek out truth and the meaning of life, and – I am convinced of it – the truth would be found very soon, man would be freed of this constant, tormenting, oppressive fear of death, and even of death itself.”
– Да. Возьмите на себя долю их труда. Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые и бедные, работаем только три часа в день, а остальное время у нас свободно. Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела и менее трудиться, изобретаем машины, заменяющие труд, мы стараемся сократить число наших потребностей до минимума. Мы закаляем себя, наших детей, чтобы они ни боялись голода, холода и мы не дрожали бы постоянно за их здоровье, как дрожат Анна, Мавра и Пелагея. Представьте, что мы не лечимся, не держим аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, – сколько свободного времени у нас остается в конце концов! Все мы сообща отдаем этот досуг наукам и искусствам. Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни, и – я уверен в этом – правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти.
“You contradict yourself, though,” said Lida. “You keep saying science, science, and yet you yourself deny literacy.”
– Вы, однако, себе противоречите, – сказала Лида. – Вы говорите – наука, наука, а сами отрицаете грамотность.
“Literacy, when a man has the chance to read nothing but tavern signs and, now and then, little books he doesn’t understand – such literacy has been with us since the days of Rurik; Gogol’s Petrushka has long since been reading, and yet the village remains just what it was under Rurik. It’s not literacy that’s needed, but freedom for the wide unfolding of spiritual capacities. What’s needed is not schools but universities.”
– Грамотность, когда человек имеет возможность читать только вывески на кабаках да изредка книжки, которых не понимает, – такая грамотность держится у нас со времен Рюрика, гоголевский Петрушка давно уже читает, между тем деревня, какая была при Рюрике, такая и осталась до сих пор. Не грамотность нужна, а свобода для широкого проявления духовных способностей. Нужны не школы, а университеты.
“You deny medicine too.”
– Вы и медицину отрицаете.
“Yes. It would be needed only for the study of diseases as natural phenomena, not for curing them. If one must cure at all, it should not be diseases but their causes. Remove the chief cause – physical labor – and then there will be no diseases. I don’t recognize a science that cures,” I went on with growing heat. “Sciences and arts, when they are genuine, strive not toward temporary, particular ends, but toward the eternal and the general – they seek truth and the meaning of life, they seek God, the soul, and when they are harnessed to the needs and troubles of the day, to medicine chests and little libraries, they only complicate and clutter up life. We have many physicians, pharmacists, lawyers, we have grown very literate, but we have no biologists at all, no mathematicians, philosophers, poets. All the intellect, all the spiritual energy, has gone into satisfying temporary, passing needs... Scholars, writers, and artists are hard at work, and thanks to them the comforts of life increase with every day, the body’s needs multiply, and meanwhile truth is still far off, and man remains as before the most predatory and the most unclean of animals, and everything tends toward mankind, in its great majority, degenerating and losing all viability forever. Under such conditions the life of an artist has no meaning, and the more talented he is, the stranger and more incomprehensible his role, since it turns out on examination that he is working for the amusement of a predatory, unclean animal, propping up the existing order. And I do not wish to work, and I will not... Nothing at all is needed, let the earth crash into ruin!”
– Да. Она была бы нужна только для изучения болезней как явлений природы, а не для лечения их. Если уж лечить, то не болезни, а причины их. Устраните главную причину – физический труд – и тогда не будет болезней. Не признаю я науки, которая лечит, – продолжал я возбужденно. – Науки и искусства, когда они настоящие, стремятся не к временным, не к частным целям, а к вечному и общему, – они ищут правды и смысла жизни, ищут бога, душу, а когда их пристегивают к нуждам и злобам дня, к аптечкам и библиотечкам, то они только осложняют, загромождают жизнь. У нас много медиков, фармацевтов, юристов, стало много грамотных, но совсем нет биологов, математиков, философов, поэтов. Весь ум, вся душевная энергия ушли на удовлетворение временных, преходящих нужд... У ученых, писателей и художников кипит работа, по их милости удобства жизни растут с каждым днем, потребности тела множатся, между тем до правды еще далеко, и человек по-прежнему остается самым хищным и самым нечистоплотным животным, и все клонится к тому, чтобы человечество в своем большинстве выродилось и утеряло навсегда всякую жизнеспособность. При таких условиях жизнь художника не имеет смысла, и чем он талантливее, тем страннее и непонятнее его роль, так как на поверку выходит, что работает он для забавы хищного нечистоплотного животного, поддерживая существующий порядок. И я не хочу работать, и не буду... Ничего не нужно, пусть земля провалится в тартарары!
“Misyusya, go out,” said Lida to her sister, evidently finding my words harmful for so young a girl.
– Мисюська, выйди, – сказала Лида сестре, очевидно находя мои слова вредными для такой молодой девушки.
Zhenya looked sadly at her sister and at her mother and went out.
Женя грустно посмотрела на сестру и на мать и вышла.
“People generally say such charming things when they want to justify their own indifference,” said Lida. “It’s easier to deny hospitals and schools than to heal and to teach.”
– Подобные милые вещи говорят обыкновенно, когда хотят оправдать свое равнодушие, – сказала Лида. – Отрицать больницы и школы легче, чем лечить и учить.
“True, Lida, true,” the mother agreed.
– Правда, Лида, правда, – согласилась мать.
“You threaten not to work,” Lida went on. “You must think very highly of your work, evidently. Let’s stop arguing, we shall never agree, since I rate even the most imperfect of all the little libraries and medicine chests, which you were just now speaking of so contemptuously, above all the landscapes in the world.” And, turning at once to her mother, she began speaking in quite a different tone: “The prince has grown very thin and has changed a great deal since he was here last. He’s being sent to Vichy.”
– Вы угрожаете, что не станете работать, – продолжала Лида. – Очевидно, вы высоко цените ваши работы. Перестанем же спорить, мы никогда не споемся, так как самую несовершенную из всех библиотечек и аптечек, о которых вы только что отзывались так презрительно, я ставлю выше всех пейзажей в свете. – И тотчас же, обратись к матери, она заговорила совсем другим тоном: – Князь очень похудел и сильно изменился с тех пор, как был у нас. Его посылают в Виши.
She talked to her mother about the prince in order not to have to talk to me. Her face was burning, and, to hide her agitation, she bent low over the table, as though nearsighted, and pretended to be reading the newspaper. My presence was unpleasant to her. I said goodbye and went home.
Она рассказывала матери про князя, чтобы не говорить со мной. Лицо у нее горело, и, чтобы скрыть свое волнение, она низко, точно близорукая, нагнулась к столу и делала вид, что читает газету. Мое присутствие было неприятно. Я простился и пошел домой.
IV
IV
Outside it was quiet; the village on the other side of the pond was already asleep, not a single light showing, and only on the pond the pale reflections of the stars faintly glimmered. Zhenya stood motionless at the gate with the lions, waiting for me, to see me off.
На дворе было тихо; деревня по ту сторону пруда уже спала, не было видно ни одного огонька, и только на пруде едва светились бледные отражения звезд. У ворот со львами стояла Женя неподвижно, поджидая меня, чтобы проводить.
“The whole village is asleep,” I said to her, trying to make out her face in the darkness, and saw her dark, sorrowful eyes fixed on me. “The tavern-keeper and the horse thieves are peacefully asleep, while we, decent people, irritate one another and argue.”
– В деревне все спят, – сказал я ей, стараясь разглядеть в темноте ее лицо, и увидел устремленные на меня темные, печальные глаза. – И кабатчик и конокрады покойно спят, а мы, порядочные люди, раздражаем друг друга и спорим.
It was a sad August night – sad, because there was already a smell of autumn; the moon, covered by a crimson cloud, was rising, and barely lit the road and, on either side of it, the dark winter fields. Stars often fell. Zhenya walked beside me along the road, trying not to look at the sky, so as not to see the falling stars, which frightened her for some reason.
Была грустная августовская ночь, – грустная, потому, что уже пахло осенью; покрытая багровым облаком, восходила луна и еле-еле освещала дорогу и по сторонам ее темные озимые поля. Часто падали звезды. Женя шла со мной рядом по дороге и старалась не глядеть на небо, чтобы не видеть падающих звезд, которые почему-то пугали ее.
“I think you’re right,” she said, shivering from the night damp. “If people, all together, could give themselves over to spiritual activity, they would soon come to know everything.”
– Мне кажется, вы правы, – сказала она, дрожа от ночной сырости. – Если бы люди, все сообща, могли отдаться духовной деятельности, то они скоро узнали бы всё.
“Of course. We are higher beings, and if we really were conscious of the full strength of human genius and lived only for higher ends, we would in the end become like gods. But that will never happen – mankind will degenerate, and not a trace of genius will remain.”
– Конечно. Мы высшие существа, и если бы в самом деле мы сознали всю силу человеческого гения и жили бы только для высших целей, то в конце концов мы стали бы как боги. Но этого никогда не будет – человечество выродится и от гения не останется и следа.
When the gate had disappeared from view, Zhenya stopped and quickly pressed my hand.
Когда не стало видно ворот, Женя остановилась и торопливо пожала мне руку.
“Good night,” she said, shivering; her shoulders were covered only by a thin blouse, and she huddled from the cold. “Come tomorrow.”
– Спокойной ночи, – проговорила она, дрожа; плечи ее были покрыты только одною рубашечкой, и она сжалась от холода. – Приходите завтра.
I felt a pang at the thought that I would remain alone, irritated, dissatisfied with myself and with people; and I too now tried not to look at the falling stars.
Мне стало жутко от мысли, что я останусь один, раздраженный, недовольный собой и людьми; и я сам уже старался не глядеть на падающие звезды.
“Stay with me a moment longer,” I said. “I beg you.”
– Побудьте со мной еще минуту, – сказал я. – Прошу вас.
I loved Zhenya. I must have loved her because she met me and saw me off, because she looked at me tenderly and with admiration. How touchingly lovely her pale face was, her thin neck, her thin arms, her weakness, her idleness, her books. And her mind? I suspected she had an uncommon mind; I was captivated by the breadth of her views, perhaps because she thought differently from stern, beautiful Lida, who did not love me. I pleased Zhenya as an artist, I had won her heart with my talent, and I longed passionately to paint for her alone, and I dreamed of her as of my own little queen, who together with me would possess these trees, these fields, the mist, the dawn, this nature, wondrous, enchanting, but amid which I had until now felt hopelessly alone and unneeded.
Я любил Женю. Должно быть, я любил ее за то, что она встречала и провожала меня, за то, что смотрела на меня нежно и с восхищением. Как трогательно прекрасны были ее бледное лицо, тонкая шея, тонкие руки, ее слабость, праздность, ее книги. А ум? Я подозревал у нее недюжинный ум, меня восхищала широта ее воззрений, быть может, потому что она мыслила иначе, чем строгая, красивая Лида, которая не любила меня. Я нравился Жене как художник, я победил ее сердце своим талантом, и мне страстно хотелось писать только для нее, и я мечтал о ней, как о своей маленькой королеве, которая вместе со мною будет владеть этими деревьями, полями, туманом, зарею, этою природой, чудесной, очаровательной, но среди которой я до сих пор чувствовал себя безнадежно одиноким и ненужным.
“Stay another minute,” I asked. “I implore you.”
– Останьтесь еще минуту, – попросил я. – Умоляю вас.
I took off my coat and covered her chilled shoulders with it; afraid of looking ridiculous and unattractive in a man’s coat, she laughed and threw it off, and at that moment I embraced her and began covering her face, her shoulders, her hands with kisses.
Я снял с себя пальто и прикрыл ее озябшие плечи; она, боясь показаться в мужском пальто смешной и некрасивой, засмеялась и сбросила его, и в это время я обнял ее и стал осыпать поцелуями ее лицо, плечи, руки.
“Until tomorrow!” she whispered, and carefully, as though afraid of breaking the night’s stillness, embraced me. “We have no secrets from each other, I must go and tell mama and my sister everything at once... It’s so frightening! Mama’s all right, mama loves you, but Lida!”
– До завтра! – прошептала она и осторожно, точно боясь нарушить ночную тишину, обняла меня. – Мы не имеем тайн друг от друга, я должна сейчас рассказать всё маме и сестре... Это так страшно! Мама ничего, мама любит вас, но Лида!
She ran off toward the gate.
Она побежала к воротам.
“Goodbye!” she called.
– Прощайте! – крикнула она.
And for a minute or two afterward I could hear her running. I did not want to go home, and there was no reason to go there either. I stood a little while in thought and then wandered slowly back, to have another look at the house she lived in, that dear, naive old house which seemed, with the windows of its mezzanine, to be looking at me like eyes, and to understand everything. I walked past the terrace, sat down on the bench by the lawn-tennis court, in the darkness under the old elm, and from there looked at the house. In the windows of the mezzanine, where Misyus lived, a bright light flashed, then a calm green one – someone had put a shade over the lamp. Shadows moved... I was filled with tenderness, stillness, and self-satisfaction, satisfaction that I had managed to be carried away and to fall in love, and at the same time I felt an uneasiness at the thought that at that very moment, only a few steps from me, in one of the rooms of this house, lived Lida, who did not love me, who perhaps hated me. I sat and kept waiting to see whether Zhenya would come out, and listened, and it seemed to me that voices were talking in the mezzanine.
И потом минуты две я слышал, как она бежала. Мне не хотелось домой, да и незачем было идти туда. Я постоял немного в раздумье и тихо поплелся назад, чтобы еще взглянуть на дом, в котором она жила, милый, наивный, старый дом, который, казалось, окнами своего мезонина глядел на меня, как глазами, и понимал всё. Я прошел мимо террасы, сел на скамье около площадки для lawn-tennis, в темноте под старым вязом, и отсюда смотрел на дом. В окнах мезонина, в котором жила Мисюсь, блеснул яркий свет, потом покойный зеленый – это лампу накрыли абажуром. Задвигались тени... Я был полон нежности, тишины и довольства собою, довольства, что сумел увлечься и полюбить, и в то же время я чувствовал неудобство от мысли, что в это же самое время, в нескольких шагах от меня, в одной из комнат этого дома живет Лида, которая не любит, быть может, ненавидит меня. Я сидел и всё ждал, не выйдет ли Женя, прислушивался, и мне казалось, будто в мезонине говорят.
About an hour passed. The green light went out, and the shadows were no longer to be seen. The moon now stood high above the house and lit the sleeping garden, the paths; the dahlias and roses in the flower bed in front of the house were clearly visible and seemed all one color. It was growing very cold. I left the garden, picked up my coat from the road, and walked slowly home, unhurried.
Прошло около часа. Зеленый огонь погас, и не стало видно теней. Луна уже стояла высоко над домом я освещала спящий сад, дорожки; георгины и розы в цветнике перед домом были отчетливо видны и казались все одного цвета. Становилось очень холодно. Я вышел из сада, подобрал на дороге свое пальто и не спеша побрел домой.
When I came to the Volchaninovs’ the next day, after dinner, the glass door into the garden was open wide. I sat a while on the terrace, expecting Zhenya to appear at any moment beyond the flower bed, on the path, or on one of the avenues, or that her voice would come from the rooms; then I went into the drawing room, into the dining room. There was not a soul about. From the dining room I went by the long corridor into the front hall, then back again. Here in the corridor there were several doors, and behind one of them Lida’s voice could be heard.
Когда на другой день после обеда я пришел к Волчаниновым, стеклянная дверь в сад была открыта настежь. Я посидел на террасе, поджидая, что вот-вот за цветником на площадке или на одной из аллей покажется Женя или донесется ее голос из комнат; потом я прошел в гостиную, в столовую. Не было ни души. Из столовой я прошел длинным коридором в переднюю, потом назад. Тут в коридоре было несколько дверей, и за одной из них раздавался голос Лиды.
“A crow somewhere... God...” she was saying loudly and drawlingly, evidently dictating. “God sent the crow a little piece of cheese... A crow somewhere... Who’s there?” she called out suddenly, hearing my steps.
– Вороне где-то... бог... – говорила она громко и протяжно, вероятно, диктуя. – Бог послал кусочек сыру... Вороне... где-то... Кто там? – окликнула она вдруг, услышав мои шаги.
“It’s I.”
– Это я.
“Ah! Forgive me, I can’t come out to you just now, I’m having a lesson with Dasha.”
– А! Простите, я не могу сейчас выйти к вам, я занимаюсь с Дашей.
“Is Yekaterina Pavlovna in the garden?”
– Екатерина Павловна в саду?
“No, she and my sister left this morning for their aunt’s, in Penza province. And in the winter, most likely, they’ll go abroad...” she added, after a pause. “A crow somewhere... God se-ent a li-ittle piece of cheese... Have you written it down?”
– Нет, она с сестрой уехала сегодня утром к тете, в Пензенскую губернию. А зимой, вероятно, они поедут за границу... – добавила она, помолчав. – Вороне где-то... бо-ог послал ку-усочек сыру... Написала?
I went out into the front hall and, thinking of nothing at all, stood and looked out from there at the pond and the village, while from behind me came the words:
Я вышел в переднюю и, ни о чем не думая, стоял и смотрел оттуда на пруд и на деревню, а до меня доносилось:
“A little piece of cheese... A crow somewhere, God sent a little piece of cheese...”
– Кусочек сыру... Вороне где-то бог послал кусочек сыру...
And I left the estate by the same road I had come by the first time, only in reverse order: first from the yard into the garden, past the house, then along the linden avenue... Here a boy caught up with me and handed me a note. “I have told my sister everything, and she demands that I part from you,” I read. “I would not have had the strength to grieve her by disobeying. God grant you happiness, forgive me. If you knew how bitterly mama and I are weeping!”
И я ушел из усадьбы тою же дорогой, какой пришел сюда в первый раз, только в обратном порядке: сначала со двора в сад, мимо дома, потом по липовой аллее... Тут догнал меня мальчишка и подал записку. "Я рассказала всё сестре, и она требует, чтобы я рассталась с вами, – прочел я. – Я была бы не в силах огорчить ее своим неповиновением. Бог даст вам счастья, простите меня. Если бы вы знали, как я и мама горько плачем!"
Then the dark avenue of firs, the broken-down fence... In the field where the rye had been blooming then, and the quail crying, cows and hobbled horses now wandered. Here and there on the hillocks the winter shoots were bright green. A sober, workaday mood took hold of me, and I felt ashamed of everything I had said at the Volchaninovs’, and life became as dull as before. When I got home, I packed, and that evening left for Petersburg.
Потом темная еловая аллея, обвалившаяся изгородь... На том поле, где тогда цвела рожь и кричали перепела, теперь бродили коровы и спутанные лошади. Кое-где на холмах ярко зеленела озимь. Трезвое, будничное настроение овладело мной, и мне стало стыдно всего, что я говорил у Волчаниновых, и по-прежнему стало скучно жить. Придя домой, я уложился и вечером уехал в Петербург.
____
____
I never saw the Volchaninovs again. Recently, on my way to the Crimea, I happened to meet Belokurov in a railway carriage. He was still wearing his peasant coat and embroidered shirt, and when I asked after his health, he answered: “By your prayers.” We fell into talk. He had sold his estate and bought another, smaller one, in Lyubov Ivanovna’s name. He told me little about the Volchaninovs. Lida, he said, still lived in Shelkovka as before, and taught children in the school; little by little she had managed to gather around her a circle of like-minded people, who had formed themselves into a strong party and, at the last zemstvo elections, had “voted out” Balagin, who until then had held the whole district in his hands. About Zhenya, Belokurov told me only that she did not live at home and that no one knew where she was.
Больше я уже не видел Волчаниновых. Как-то недавно, едучи в Крым, я встретил в вагоне Белокурова. Он по-прежнему был в поддевке и в вышитой сорочке и, когда я спросил его о здоровье, ответил: "Вашими молитвами". Мы разговорились. Имение свое он продал и купил другое, поменьше, на имя Любови Ивановны. Про Волчаниновых сообщил он немного. Лида, по его словам, жила по-прежнему в Шелковке и учила в школе детей; мало-помалу ей удалось собрать около себя кружок симпатичных ей людей, которые составили из себя сильную партию и на последних земских выборах "прокатили" Балагина, державшего до того времени в своих руках весь уезд. Про Женю же Белокуров сообщил только, что она не жила дома и была неизвестно где.
I am beginning to forget the house with the mezzanine, and only now and then, when I am painting or reading, does it suddenly, for no reason at all, come back to me – now the green light in the window, now the sound of my own footsteps ringing out across the fields at night, when I, in love, was walking home and rubbing my hands together against the cold. And still more rarely, in those minutes when loneliness weighs on me and I feel sad, I recall it all dimly, and little by little it begins to seem to me, for some reason, that I too am remembered, that I too am waited for, and that we shall meet...
Я уже начинаю забывать про дом с мезонином, и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то зеленый огонь в окне, то звук моих шагов, раздававшихся в поле ночью, когда я, влюбленный, возвращался домой и потирал руки от холода. А еще реже, и минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся...
Misyus, where are you?
Мисюсь, где ты?