Stories · 1894

My Life: A Provincial's Story

Моя жизнь (рассказ провинциала)

Headnote

1 "My Life: A Provincial’s Story" ("Моя жизнь. Рассказ провинциала") is one of Chekhov’s longest and most sustained novellas, a first-person account in twenty numbered chapters of a young nobleman’s deliberate descent, on principle, into manual labor – and of everything in his family, his town, and his marriage that descent brings down with it. Its narrator, Misail Poloznev, opens the story already twenty-five and already dismissed from nine consecutive clerical positions; rather than accept a tenth, he renounces "a position in society" altogether and apprentices himself as a house-painter to the eccentric craftsman known in town as Radish. The novella follows the material, social, and romantic consequences of that choice for some three years, ending with Misail settled, aged before his time, into the quiet dignity of a small painting-and-glazing contractor’s life.

2 The story’s first half is dominated by Misail’s father, the town’s only architect for two decades, a self-admiring and physically violent man who beats his son for talking of manual labor as any other kind of work, disinherits and eventually disowns both his children, and never once relents. Misail’s sister Kleopatra, cowed and unmarried at twenty-six, is the other fixed point of the household; her slow, secret falling in love with the garrulous, already-married Dr. Vladimir Blagovo runs in parallel with Misail’s own courtship of Marya Viktorovna ("Masha") Dolzhikova, the wealthy railway engineer’s daughter, whom Misail first meets as a bored, condescending spectator at the amateur theatricals he paints scenery for. Masha’s attraction to Misail’s chosen poverty is sincere but abstract – she keeps a private "farming library" and dreams of running the family’s derelict estate, Dubechnya, as a model of honest agricultural labor – and when her father unexpectedly gives her Dubechnya, she and Misail marry and move there to make the dream literal.

3 The novella’s middle third is an extended, unsparing account of that experiment failing: the couple’s schooling in how little either of them actually knows about farming, an escalating war of petty theft, fines, and mutual contempt with the Dubechnya and Kurilovka peasants, the increasing strain between Masha’s abstract convictions about labor and her visceral disgust at the concrete peasants she has to deal with, and Misail’s own growing, unexpected sympathy for the peasants that Masha cannot share. Meanwhile, back in town, Kleopatra’s affair with Blagovo becomes visible – she collapses, pregnant and unmarried, during a performance at the Azhogins’ – and she and Misail, both effectively cast out, move in together and then in with Radish. Masha, meanwhile, is discovered in section 490 to have quietly resumed the singing career her father’s wealth had let her set aside; she leaves for America, then writes from abroad asking Misail, gently and with real if self-serving tenderness, to release her from the marriage. Kleopatra dies giving birth to a daughter Blagovo will not acknowledge as his responsibility; Misail’s father, told his daughter is dying, answers only with scripture ("as ye sow, so shall ye reap," section 587) and turns him away one final time. The novella’s brief last chapter jumps forward to find Misail an established, respected contractor – Radish’s true successor in trade and in temperament – raising his niece alone, still quietly loved and never openly courted by the reserved, dutiful Anyuta Blagovo, who visits Kleopatra’s grave with him but always parts from him at the edge of town, "dignified, stern," before anyone can see the two of them together.

4 Dating note: the corpus’s metadata for this file dates the story to 1894. The standard Chekhov bibliography, however, dates "Моя жизнь" to 1896: it was written through 1895 and into 1896 and first published in Ежемесячные литературные приложения к журналу "Нива" (Niva’s monthly literary supplement), no. 10, October 1896. This two-year discrepancy is flagged here rather than silently corrected in works.yaml, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside that file itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.

5 Two issues surfaced in the merge and were corrected. This choice follows corpus practice of translating a nickname where the source itself glosses its meaning in-text: section 47 tells the reader plainly that "in town he was called Radish, and it was said this was his real surname," a line that only reads coherently in English if the nickname is legible as an actual word rather than a bare transliteration. A handful of characters address the painter by his given name and patronymic (Andrei Ivanych) rather than the nickname, and those instances are left as such. The Russian source is dense with graded terms for provincial rank, calendar observance, and rural measurement – the Table of Ranks (a collegiate assessor, section 15), the marshal of the provincial nobility and a governor’s semi-official reprimand (sections 281-286), the Orthodox calendar (St. Peter’s Fast, the Epiphany, Thomas’ Week), and units such as the verst and the desyatina – all glossed in the glossary sidecar rather than translated periphrastically, following corpus practice for period-specific vocabulary of this kind.

Show the original alongside the translation Mark as read

(A PROVINCIAL’S STORY)

(РАССКАЗ ПРОВИНЦИАЛА)

The manager said to me: “I keep you only out of respect for your honored father, otherwise you’d have flown out of here long ago.” I answered him: “You flatter me too much, your excellency, in supposing that I know how to fly.” And then I heard him say: “Get this gentleman out of here, he’s ruining my nerves.”

Управляющий сказал мне: "Держу вас только из уважения к вашему почтенному батюшке, а то бы вы у меня давно полетели". Я ему ответил: "Вы слишком льстите мне, ваше превосходительство, полагая, что я умею летать". И потом я слышал, как он сказал: "Уберите этого господина, он портит мне нервы".

Two days later I was dismissed. So, over the whole time I have been counted an adult, to the great grief of my father, the town architect, I have changed nine positions. I served in various departments, but all nine of these positions were as alike as drops of water: I had to sit, write, listen to remarks that were stupid or rude, and wait to be dismissed.

Дня через два меня уволили. Итак, за все время, пока я считаюсь взрослым, к великому огорчению моего отца, городского архитектора, я переменил девять должностей. Я служил по различным ведомствам, но все эти девять должностей были похожи одна на другую, как капли воды: я должен был сидеть, писать, выслушивать глупые, или грубые замечания и ждать, когда меня уволят.

My father, when I came to him, was sitting deep in his armchair, his eyes closed. His face, gaunt, dry, with a bluish sheen on the shaved parts (in his face he resembled an old Catholic organist), expressed humility and resignation. Without answering my greeting and without opening his eyes, he said:

Отец, когда я пришел к нему, сидел глубоко в кресле, с закрытыми глазами. Его лицо, тощее, сухое, с сизым отливом на бритых местах (лицом он походил на старого католического органиста), выражало смирение и покорность. Не отвечая на мое приветствие и не открывая глаз, он сказал:

“If my dear wife, your mother, were alive, your life would be a source of constant grief to her. In her untimely death I see the hand of providence. I beg you, wretch,” he went on, opening his eyes, “teach me: what am I to do with you?”

– Если бы моя дорогая жена, а твоя мать была жива, то твоя жизнь была бы для нее источником постоянной скорби. В ее преждевременной смерти я усматриваю промысл божий. Прошу тебя, несчастный, – продолжал он, открывая глаза, – научи: что мне с тобою делать?

Once, when I was younger, my relations and acquaintances knew what to do with me: some advised me to enlist as a volunteer, others to go into a pharmacy, others into the telegraph service; but now, when I had already turned twenty-five and gray hairs had even appeared at my temples, and when I had already been a volunteer, and a pharmacist, and worked the telegraph, everything earthly seemed, it appeared, to have been exhausted for me, and people no longer advised me but only sighed or shook their heads.

Прежде, когда я был помоложе, мои родные и знакомые знали, что со мною делать: одни советовали мне поступить в вольноопределяющиеся, другие – в аптеку, третьи – в телеграф; теперь же, когда мне уже минуло двадцать пять и показалась даже седина в висках, и когда я побывал уже и в вольноопределяющихся, и в фармацевтах, и на телеграфе, всё земное для меня, казалось, было уже исчерпано, и уже мне не советовали, а лишь вздыхали или покачивали головами.

“What do you think of yourself?” my father went on. “Young men your age already have a solid position in society, and look at yourself: a proletarian, a beggar, living on your father’s neck!”

– Что ты о себе думаешь? – продолжал отец. – В твои годы молодые люди имеют уже прочное общественное положение, а ты взгляни на себя: пролетарий, нищий, живешь на шее отца!

And, as was his custom, he began to say that young people nowadays were perishing, perishing from unbelief, materialism, and excessive self-conceit, and that amateur theatricals ought to be forbidden, since they distracted young people from religion and their duties.

И, по обыкновению, он стал говорить о том, что теперешние молодые люди гибнут, гибнут от неверия, материализма и излишнего самомнения, и что надо запретить любительские спектакли, так как они отвлекают молодых людей от религии и обязанностей.

“Tomorrow we shall go together and you will apologize to the manager and promise him to serve conscientiously,” he concluded. “Not a single day are you to remain without a position in society.”

– Завтра мы пойдем вместе и ты извинишься перед управляющим и пообещаешь ему служить добросовестно, – заключил он. – Ни одного дня ты не должен оставаться без общественного положения.

“I beg you to hear me out,” I said sullenly, expecting nothing good from this conversation. “What you call a position in society is a privilege of capital and education. Poor and uneducated people earn their bread by physical labor, and I see no reason why I should be an exception.”

– Я прошу вас выслушать меня, – сказал я угрюмо, не ожидая ничего хорошего от этого разговора. – То, что вы называете общественным положением, составляет привилегию капитала и образования. Небогатые же и необразованные люди добывают себе кусок хлеба физическим трудом, и я не вижу основания, почему я должен быть исключением.

“When you start talking about physical labor, it comes out stupid and vulgar!” my father said with irritation. “Understand, you dull man, understand, you empty head, that besides crude physical strength you also have the divine spirit, the holy fire, which raises you to the highest degree above the donkey or the reptile and brings you close to the deity! This fire was won over thousands of years by the best of mankind. Your great-grandfather Poloznev, a general, fought at Borodino, your grandfather was a poet, an orator, and a marshal of the nobility, your uncle a pedagogue, and finally I, your father, an architect! All the Poloznevs kept the holy fire alive so that you might extinguish it!”

– Когда ты начинаешь говорить о физическом труде, то это выходит глупо и пошло! – сказал отец с раздражением. – Пойми ты, тупой человек, пойми, безмозглая голова, что у тебя, кроме грубой физической силы, есть еще дух божий, святой огонь, который в высочайшей степени отличает тебя от осла или от гада и приближает к божеству! Этот огонь добывался тысячи лет лучшими из людей. Твой прадед Полознев, генерал, сражался при Бородине, дед твой был поэт, оратор и предводитель дворянства, дядя – педагог, наконец, я, твой отец, – архитектор! Все Полозневы хранили святой огонь для того, чтобы ты погасил его!

“One must be fair,” I said. “Physical labor is borne by millions of people.”

– Надо быть справедливым, – сказал я. – Физический труд несут миллионы людей.

“And let them bear it! They know how to do nothing else! Physical labor can be done by anyone, even a stuffed fool or a criminal; this labor is the distinguishing property of the slave and the barbarian, whereas the fire is given as a portion only to the few!”

– И пускай несут! Другого они ничего не умеют делать! Физическим трудом может заниматься всякий, даже набитый дурак и преступник, этот труд есть отличительное свойство раба и варвара, между тем как огонь дан в удел лишь немногим!

It was useless to continue this conversation. My father adored himself, and for him only what he himself said was convincing. Besides, I knew very well that the haughtiness with which he spoke of manual labor was grounded not so much in considerations about the holy fire as in a secret fear that I would go to work as a laborer and set the whole town talking about me; and above all, all my contemporaries had long since finished university and were on a good path, and the son of the manager of the State Bank’s local office was already a collegiate assessor, while I, an only son, was nothing! It was useless and unpleasant to continue the conversation, but I went on sitting there, weakly objecting, hoping that at last I would be understood. The whole question stood simply and plainly and concerned only the manner in which I was to earn my bread, but no one saw the simplicity of it; instead they talked to me, sweetly rounding out their phrases, about Borodino, about the holy fire, about my grandfather, a forgotten poet who had once written bad, false verses, and rudely called me an empty head and a dull man. And how I wished to be understood! In spite of everything, I love my father and my sister, and since childhood the habit of asking their advice has been lodged in me, lodged so firmly that I shall scarcely ever rid myself of it; whether I am right or wrong, I am constantly afraid of grieving them, afraid that my father’s thin neck had gone red with agitation, and that he might have a stroke.

Продолжать этот разговор было бесполезно. Отец обожал себя, и для него было убедительно только то, что говорил он сам. К тому же я знал очень хорошо, что это высокомерие, с каким он отзывался о черном труде, имело в своем основании не столько соображения насчет святого огня, сколько тайный страх, что я поступлю в рабочие и заставлю говорить о себе весь город; главное же, все мои сверстники давно уже окончили в университете и были на хорошей дороге, и сын управляющего конторой Государственного банка был уже коллежским асессором, я же, единственный сын, был ничем! Продолжать разговор было бесполезно и неприятно, но я всё сидел и слабо возражал, надеясь, что меня, наконец, поймут. Ведь весь вопрос стоял просто и ясно и только касался способа, как мне добыть кусок хлеба, но простоты не видели, а говорили мне, слащаво округляя фразы, о Бородине, о святом огне, о деде, забытом поэте, который когда-то писал плохие и фальшивые стихи, грубо обзывали меня безмозглою головой и тупым человеком. А как мне хотелось, чтобы меня поняли! Несмотря ни на что, отца и сестру я люблю, и во мне с детства засела привычка спрашиваться у них, засела так крепко, что я едва ли отделаюсь от нее когда-нибудь; бываю я прав или виноват, но я постоянно боюсь огорчить их, боюсь, что вот у отца от волнения покраснела его тощая шея, и как бы с ним не сделался удар.

“To sit in a stuffy room,” I said, “copying out papers, competing with a typewriter, is shameful and insulting for a man of my years. Can there be any talk of holy fire in that!”

– Сидеть в душной комнате, – проговорил я, – переписывать, соперничать с пишущею машиной для человека моих лет стыдно и оскорбительно. Может ли тут быть речь о святом огне!

“It’s mental labor all the same,” said my father. “But enough, let us end this conversation, and in any case I warn you: if you do not go back into service and instead follow your contemptible inclinations, my daughter and I will deprive you of our love. I will disinherit you – I swear it before the true God!”

– Все-таки это умственный труд, – сказал отец. – Но довольно, прекратим этот разговор, и во всяком случае, я предупреждаю: если ты не поступишь опять на службу и последуешь своим презренным наклонностям, то я и моя дочь лишим тебя нашей любви. Я лишу тебя наследства – клянусь истинным богом!

Quite sincerely, to show all the purity of the motives by which I wished to be guided in my whole life, I said:

Совершенно искренно, чтобы показать всю чистоту побуждений, какими я хотел руководиться во всей своей жизни, я сказал:

“The question of inheritance does not seem important to me. I renounce it all beforehand.”

– Вопрос о наследстве для меня не представляется важным. Я заранее отказываюсь от всего.

For some reason, quite unexpectedly to me, these words deeply wounded my father. He turned crimson all over.

Почему-то, совершенно неожиданно для меня, эти слова сильно оскорбили отца. Он весь побагровел.

“Don’t you dare speak to me like that, you fool!” he shouted in a thin, shrill voice. “Wretch!” And swiftly and deftly, with an accustomed motion, he struck me on the cheek once and then again. “You have started to forget yourself!”

– Не смей так разговаривать со мною, глупец! – крикнул он тонким, визгливым голосом. – Негодяй! – И быстро и ловко, привычным движением ударил меня по щеке раз и другой. – Ты стал забываться!

As a child, when my father beat me, I had to stand up straight, hands at my sides, and look him in the face. And now, when he beat me, I was completely at a loss, and, as though my childhood were still continuing, I drew myself up and tried to look him straight in the eyes. My father was old and very thin, but his lean muscles must have been strong as leather straps, because his blows were very painful.

В детстве, когда меня бил отец, я должен был стоять прямо, руки по швам, и глядеть ему в лицо. И теперь, когда он бил меня, я совершенно терялся и, точно мое детство всё еще продолжалось, вытягивался и старался смотреть прямо в глаза. Отец мой был стар и очень худ, но, должно быть, тонкие мышцы его были крепки, как ремни, потому что дрался он очень больно.

I backed away into the front hall, and there he seized his umbrella and struck me several times on the head and shoulders; at that moment my sister opened the door from the drawing room to find out what the noise was, but at once turned away with an expression of horror and pity, without saying a single word in my defense.

Я попятился назад в переднюю, и тут он схватил свой зонтик и несколько раз ударил меня по голове и по плечам; в это время сестра отворила из гостиной дверь, чтобы узнать, что за шум, но тотчас же с выражением ужаса и жалости отвернулась, не сказав в мою защиту ни одного слова.

My intention not to go back to the office, but to begin a new working life, was unshakable in me. It remained only to choose a trade – and this did not seem particularly difficult, since it seemed to me that I was very strong, hardy, capable of the heaviest work. Before me lay a monotonous, working life, half-starved, with stench and coarseness all around, with constant thought of earnings and of one’s daily bread. And – who knows? – coming home from work along Big Gentry Street, I might perhaps more than once envy the engineer Dolzhikov, who lived by mental labor, but for now the thought of all these future hardships of mine made me cheerful. Once I had dreamed of intellectual work, imagining myself now a teacher, now a doctor, now a writer, but the dreams had remained dreams. My inclination toward intellectual pleasures – the theater, for instance, and reading – was developed in me to the point of passion, but whether I had any capacity for intellectual labor I did not know. At the gymnasium I had an invincible aversion to Greek, so that they had to take me out of the fourth form. Tutors came for a long time and prepared me for the fifth form, then I served in various departments, spending the greater part of the day in complete idleness, and I was told that this was intellectual labor; my activity in the spheres of study and of the civil service required neither strain of mind, nor talent, nor personal ability, nor any creative uplift of spirit: it was mechanical; and such intellectual labor I rank below physical labor, I despise it, and do not think it could serve for a single minute as a justification for an idle, carefree life, since it is itself nothing but a deception, one of the forms of that same idleness. In all likelihood I had never known real intellectual labor.

Намерение мое не возвращаться в канцелярию, а начать новую рабочую жизнь, было во мне непоколебимо. Оставалось только выбрать род занятия – и это не представлялось особенно трудным, так как мне казалось, что я был очень силен, вынослив, способен на самый тяжкий труд. Мне предстояла однообразная, рабочая жизнь с проголодью, вонью и грубостью обстановки, с постоянною мыслью о заработке и куске хлеба. И – кто знает? – возвращаясь с работы по Большой Дворянской, я, быть может, не раз еще позавидую инженеру Должикову, живущему умственным трудом, но теперь думать обо всех этих будущих моих невзгодах мне было весело. Когда-то я мечтал о духовной деятельности, воображая себя то учителем, то врачом, то писателем, но мечты так и остались мечтами. Наклонность к умственным наслаждениям – например, к театру и чтению – у меня была развита до страсти, но была ли способность к умственному труду – не знаю. В гимназии у меня было непобедимое отвращение к греческому языку, так что меня должны были взять из четвертого класса. Долго ходили репетиторы и приготовляли меня в пятый класс, потом я служил по различным ведомствам, проводя большую часть дня совершенно праздно, и мне говорили, что это – умственный труд; моя деятельность в сфере учебной и служебной не требовала ни напряжения ума, ни таланта, ни личных способностей, ни творческого подъема духа: она была машинной; а такой умственный труд я ставлю ниже физического, презираю его и не думаю, чтобы он хотя одну минуту мог служить оправданием праздной, беззаботной жизни, так как сам он не что иное, как обман, один из видов той же праздности. По всей вероятности, настоящего умственного труда я не знал никогда.

Evening came on. We lived on Big Gentry Street – this was the main street in town, and along it, in the evenings, for want of a decent public garden, our beau monde high society (French). took its walk. This charming street partly took the place of a garden, since poplars grew along both sides of it, giving off fragrance especially after rain, and over the fences and front gardens hung acacias, tall lilac bushes, bird cherry, apple trees. May twilight, the tender young greenery with its shadows, the scent of lilac, the droning of beetles, the stillness, the warmth – how new and how extraordinary all this is, though spring repeats itself every year! I stood by the gate and watched the strollers. I had grown up with most of them and had once played pranks together with them, but now my nearness to them might have embarrassed them, because I was dressed poorly, out of fashion, and about my very narrow trousers and my big, clumsy boots people said that they looked like macaroni on little boats. Besides, I had a bad reputation in town because I had no position in society and often played billiards in cheap taverns, and also, perhaps, because twice, through no fault of my own, I had been taken to see the gendarme officer.

Наступил вечер. Мы жили на Большой Дворянской – это была главная улица в городе, и на ней по вечерам, за неимением порядочного городского сада, гулял наш beau monde высший свет (франц.).. Эта прелестная улица отчасти заменяла сад, так как по обе стороны ее росли тополи, которые благоухали, особенно после дождя, и из-за заборов и палисадников нависали акации, высокие кусты сирени, черемуха, яблони. Майские сумерки, нежная молодая зелень с тенями, запах сирени, гуденье жуков, тишина, тепло – как всё это ново и как необыкновенно, хотя весна повторяется каждый год! Я стоял у калитки и смотрел на гуляющих. С большинством из них я рос и когда-то шалил вместе, теперь же близость моя могла бы смутить их, потому что одет я был бедно, не по моде, и про мои очень узкие брюки и большие, неуклюжие сапоги говорили, что это у меня макароны на кораблях. К тому же в городе у меня была дурная репутация оттого, что я не имел общественного положения и часто играл в дешевых трактирах на бильярде, и еще оттого, быть может, что меня два раза, без всякого с моей стороны повода, водили к жандармскому офицеру.

In the big house across the way, at the engineer Dolzhikov’s, someone was playing the piano. It was beginning to grow dark, and stars were flickering into life in the sky. Slowly, bowing in answer to greetings, my father walked by in his old top hat with the wide upturned brim, my sister on his arm.

В большом доме напротив, у инженера Должикова играли на рояле. Начинало темнеть, и на небе замигали звезды. Вот медленно, отвечая на поклоны, прошел отец в старом цилиндре с широкими загнутыми вверх полями, под руку с сестрой.

“Look!” he was saying to my sister, pointing at the sky with the very umbrella with which he had just beaten me. “Look at the sky! The stars, even the smallest of them – they are all worlds! How insignificant man is compared with the universe!”

– Взгляни! – говорил он сестре, указывая на небо тем самым зонтиком, которым давеча бил меня. – Взгляни на небо! Звезды, даже самые маленькие, – всё это миры! Как ничтожен человек в сравнении со вселенной!

And he said this in a tone as though it flattered and pleased him extremely to be so insignificant. What a talentless man he was! To my regret, he was the only architect we had, and in the last fifteen or twenty years, within my memory, not a single decent house had been built in town. When he was commissioned to draw up a plan, he would usually begin by sketching the drawing room and the parlor; just as, in former days, girls at the institute could only dance starting from the stove, so his artistic idea could only originate and develop starting from the parlor and the drawing room. To these he would add on a dining room, a nursery, a study, joining the rooms with doors, and then all of them inevitably turned out to be passage rooms, and each had two or even three superfluous doors. His idea must have been unclear, extremely muddled, stunted; every time, as if sensing that something was missing, he resorted to all sorts of additions, tacking them one onto another, and I can still see the narrow entryways, the narrow corridors, the crooked little staircases leading to the mezzanine, where one could only stand bent double and where, instead of a floor, there were three huge steps like the shelves in a bathhouse; and the kitchen was invariably under the house, with vaulted ceilings and a brick floor. The facade had a stubborn, wooden expression, the lines dry and timid, the roof low and flattened, and on the thick chimneys, which looked like buns, there were invariably wire caps with black, screeching weathervanes. And for some reason all these houses built by my father, so like one another, vaguely reminded me of his top hat, of the back of his head, dry and stubborn. With time the town had grown used to my father’s lack of talent, it had taken root and become our style.

И говорил он это таким тоном, как будто ему было чрезвычайно лестно и приятно, что он так ничтожен. Что это за бездарный человек! К сожалению, он был у нас единственным архитектором, и за последние 15 – 20 лет, на моей памяти, в городе не было построено ни одного порядочного дома. Когда ему заказывали план, то он обыкновенно чертил сначала зал и гостиную; как в былое время институтки могли танцевать только от печки, так и его художественная идея могла исходить и развиваться только от зала и гостиной. К ним он пририсовывал столовую, детскую, кабинет, соединяя комнаты дверями, и потом все они неизбежно оказывались проходными и в каждой было по две, даже по три лишних двери. Должно быть, идея у него была неясная, крайне спутанная, куцая; всякий раз, точно чувствуя, что чего-то не хватает, он прибегал к разного рода пристройкам, присаживая их одну к другой, и я как сейчас вижу узкие сенцы, узкие коридорчики, кривые лестнички, ведущие в антресоли, где можно стоять только согнувшись и где вместо пола – три громадных ступени вроде банных полок; а кухня непременно под домом, со сводами и с кирпичным полом. У фасада упрямое, черствое выражение, линии сухие, робкие, крыша низкая, приплюснутая, а на толстых, точно сдобных трубах непременно проволочные колпаки с черными, визгливыми флюгерами. И почему-то все эти выстроенные отцом дома, похожие друг на друга, смутно напоминали мне его цилиндр, его затылок, сухой и упрямый. С течением времени в городе к бездарности отца пригляделись, она укоренилась и стала нашим стилем.

This style my father had also brought into my sister’s life. To begin with, he had named her Cleopatra (as he had named me Misail). When she was still a girl, he frightened her with reminders about the stars, about the ancient sages, about our ancestors, and would spend a long time explaining to her what life was, what duty was; and now, when she was already twenty-six, he went on doing the same thing, allowing her to walk arm in arm only with himself, and imagining, for some reason, that sooner or later a decent young man must appear who would wish to enter into marriage with her out of respect for his own personal qualities. And she adored her father, feared him, and believed in his extraordinary intelligence.

Этот стиль отец внес и в жизнь моей сестры. Начать с того, что он назвал ее Клеопатрой (как меня назвал Мисаилом). Когда она была еще девочкой, он пугал ее напоминанием о звездах, о древних мудрецах, о наших предках, подолгу объяснял ей, что такое жизнь, что такое долг; и теперь, когда ей было уже 26 лет, продолжал то же самое, позволяя ей ходить под руку только с ним одним и воображая почему-то, что рано или поздно должен явиться приличный молодой человек, который пожелает вступить с нею в брак из уважения к его личным качествам. А она обожала отца, боялась и верила в его необыкновенный ум.

It grew quite dark, and the street little by little emptied. In the house across the way the music died down; the gates were thrown wide open, and along our street, with a playful, soft jingling of bells, a troika rolled by. It was the engineer setting off for a drive with his daughter. Time for bed!

Стало совсем темно, и улица мало-помалу опустела. В доме, что напротив, затихла музыка; отворились настежь ворота, и по нашей улице, балуясь, мягко играя бубенчиками, покатила тройка. Это инженер с дочерью поехал кататься. Пора спать!

In the house I had my own room, but I lived out in the yard, in a little shack under the same roof as the brick shed, which had been built long ago, probably to store harness – big pegs were driven into the walls – but which was now superfluous, and for thirty years my father had been storing his newspaper there, which for some reason he had bound up by half-years and allowed no one to touch. Living here, I came less often before the eyes of my father and his guests, and it seemed to me that if I did not live in a proper room and did not go into the house every day for dinner, then my father’s words, that I lived on his neck, sounded somehow less offensive.

В доме у меня была своя комната, но жил я на дворе в хибарке, под одною крышей с кирпичным сараем, которую построили когда-то, вероятно, для хранения сбруи, – в стены были вбиты большие костыли, – теперь же она была лишней, и отец вот уже тридцать лег складывал в ней свою газету, которую для чего-то переплетал по полугодиям и не позволял никому трогать. Живя здесь, я реже попадался на глаза отцу и его гостям, и мне казалось, что если я живу не в настоящей комнате и не каждый день хожу в дом обедать, то слова отца, что я живу у него на шее, звучат уже как будто не так обидно.

My sister was waiting for me. In secret from my father she had brought me supper: a small piece of cold veal and a slice of bread. In our house it was often repeated that “money loves counting,” “a kopeck saves a ruble,” and the like, and my sister, weighed down by these banalities, cared for nothing so much as cutting expenses, and so we ate badly. Having set the plate on the table, she sat down on my bed and burst into tears.

Меня поджидала сестра. Она тайно от отца принесла мне ужин: небольшой кусочек холодной телятины и ломтик хлеба. У нас в доме часто повторяли: "деньги счет любят", "копейка рубль бережет" и тому подобное, и сестра, подавленная этими пошлостями, старалась только о том, как бы сократить расходы, и оттого питались мы дурно. Поставив тарелку на стол, она села на мою постель и заплакала.

“Misail,” she said, “what are you doing to us?”

– Мисаил, – сказала она, – что ты с нами делаешь?

She did not cover her face; the tears dripped onto her chest and hands, and her expression was one of grief. She fell onto the pillow and gave free rein to her tears, shuddering all over and sobbing.

Она не закрывала лица, слезы у нее капали на грудь и на руки, и выражение было скорбное. Она упала на подушку и дала волю слезам, вздрагивая всем телом и всхлипывая.

“You’ve left your position again...” she said. “Oh, how dreadful this is!”

– Ты опять оставил службу... – проговорила она. – О, как это ужасно!

“But understand, sister, understand...” I said, and because she was crying, despair took hold of me.

– Но пойми, сестра, пойми... – сказал я, и оттого, что она плакала, мною овладело отчаяние.

As if on purpose, the kerosene in my little lamp had already burned out; it smoked, about to go out, and the old pegs on the walls looked stern, and their shadows flickered.

Как нарочно, в лампочке моей выгорел уже весь керосин, она коптила, собираясь погаснуть, и старые костыли на стенах глядели сурово, и тени их мигали.

“Have pity on us!” my sister said, rising. “Father is in terrible grief, and I am ill, I am losing my mind. What will become of you?” she asked, sobbing and stretching her hands out to me. “I beg you, I implore you, in the name of our late mother I beg you: go back into service!”

– Пощади нас! – сказала сестра, поднимаясь. – Отец в страшном горе, а я больна, схожу с ума. Что с тобою будет? – спрашивала она, рыдая и протягивая ко мне руки. – Прошу тебя, умоляю, именем нашей покойной мамы прошу: иди опять на службу!

“I cannot, Cleopatra!” I said, feeling that in another moment I would give in. “I cannot!”

– Не могу, Клеопатра! – сказал я, чувствуя, что еще немного – и я сдамся. – Не могу!

“Why?” my sister went on. “Why? Well, if you did not get on with your superior, look for another place. For instance, why shouldn’t you go and work on the railway? I was just talking with Anyuta Blagovo, she assures me they would take you on the railway, and she even promised to put in a word for you. For God’s sake, Misail, think! Think, I implore you!”

– Почему? – продолжала сестра. – Почему? Ну, если не поладил с начальником, ищи себе другое место. Например, отчего бы тебе не пойти служить на железную дорогу? Я сейчас говорила с Анютой Благово, она уверяет, что тебя примут на железную дорогу, и даже обещала похлопотать за тебя. Бога ради, Мисаил, подумай! Подумай, умоляю тебя!

We talked a little longer, and I gave in. I said that the idea of working on the railway under construction had never once occurred to me, and that perhaps I was ready to try it.

Мы поговорили еще немного, и я сдался. Я сказал, что мысль о службе на строящейся железной дороге мне еще ни разу не приходила в голову и что, пожалуй, я готов попробовать.

She smiled joyfully through her tears and pressed my hand, and then went on crying still, unable to stop, while I went to the kitchen for kerosene.

Она радостно улыбнулась сквозь слезы и пожала мне руку и потом всё еще продолжала плакать, так как не могла остановиться, а я пошел в кухню за керосином.

Among the enthusiasts for amateur theatricals, concerts, and tableaux vivants for charitable purposes, first place in town belonged to the Azhogins, who lived in their own house on Big Gentry Street; it was always they who provided the premises, and they too who took upon themselves all the trouble and expense. This wealthy landowning family had about three thousand desyatinas in the district, with a luxurious estate, but they did not care for the country and lived in town both winter and summer. The family consisted of the mother, a tall, thin, delicate lady who wore her hair short, a short jacket, and a flat skirt in the English fashion – and three daughters who, when spoken of, were called not by name but simply: the eldest, the middle one, and the youngest. All of them had plain, sharp chins, were nearsighted, round-shouldered, dressed just like their mother, lisped unpleasantly, and yet, in spite of this, took part without fail in every performance and were constantly doing something for a charitable purpose – acting, reading, singing. They were very serious and never smiled, and even in vaudevilles with singing they performed without the slightest gaiety, with a businesslike air, as though they were doing bookkeeping.

Среди охотников до любительских спектаклей, концертов и живых картин с благотворительной целью первое место в городе принадлежало Ажогиным, жившим в собственном доме на Большой Дворянской; они всякий раз давали помещение и они же принимали на себя все хлопоты и расходы. Эта богатая помещичья семья имела в уезде тысяч около трех десятин с роскошною усадьбой, но деревни не любила и жила зиму и лето в городе. Состояла она из матери, высокой, худощавой, деликатной дамы, носившей короткие волосы, короткую кофточку и плоскую юбку на английский манер, – и трех дочерей, которых, когда говорили о них, называли не по именам, а просто: старшая, средняя и младшая. Все они были с некрасивыми острыми подбородками, близоруки, сутулы, одеты так же, как мать, неприятно шепелявили и все-таки, несмотря на это, обязательно участвовали в каждом представлении и постоянно делали что-нибудь с благотворительною целью – играли, читали, пели. Они были очень серьезны и никогда не улыбались и даже в водевилях с пением играли без малейшей веселости, с деловым видом, точно занимались бухгалтерией.

I loved our theatricals, and especially the rehearsals, frequent, a little chaotic, noisy, after which we were always given supper. In the choice of plays and the assignment of parts I took no part whatever. The backstage side fell to me. I painted the scenery, copied out the parts, prompted, did the makeup, and I was also charged with arranging various effects such as thunder, the song of the nightingale, and so on. Since I had no position in society and no decent clothes, at rehearsals I kept apart, in the shadow of the wings, and was shyly silent.

Я любил наши спектакли, а особенно репетиции, частые, немножко бестолковые, шумные, после которых нам всегда давали ужинать. В выборе пьес и в распределении ролей я не принимал никакого участия. На мне лежала закулисная часть. Я писал декорации, переписывал роли, суфлировал, гримировал, и на меня было возложено также устройство разных эффектов вроде грома, пения соловья и т. п. Так как у меня не было общественного положения и порядочного платья, то на репетициях я держался особняком, в тени кулис, и застенчиво молчал.

I painted the scenery at the Azhogins’, in the shed or out in the yard. A house painter helped me, or, as he called himself, a house-painting contractor, Andrei Ivanov, a man of about fifty, tall, very thin and pale, with a sunken chest, sunken cheeks, and shadows under his eyes, even a little frightening to look at. He suffered from some wasting illness, and every autumn and spring people said that he was dying, but he, after lying down for a while, would get up again and then say with astonishment, “And there I’ve gone and not died again!”

Декорации писал я у Ажогиных в сарае или на дворе. Мне помогал маляр, или, как он сам называл себя, подрядчик малярных работ, Андрей Иванов, человек лет пятидесяти, высокий, очень худой и бледный, с впалою грудью, с впалыми писками и с синевой под глазами, немножко даже страшный на вид. Он был болен какою-то изнурительною болезнью, и каждую осень и весну говорили про него, что он отходит, но он, полежавши, вставал и потом говорил с удивлением: "А я опять не помер!"

In town he was called Radish, and it was said this was his real surname. He loved the theater just as I did, and no sooner did rumors reach him that a play was being got up among us than he would drop all his work and go to the Azhogins’ to paint scenery.

В городе его звали Редькой и говорили, что это его настоящая фамилия. Он любил театр так же, как я, и едва до него доходили слухи, что у нас затевается спектакль, как он бросал все свои работы и шел к Ажогиным писать декорации.

The day after my talk with my sister I worked at the Azhogins’ from morning till evening. The rehearsal was set for seven in the evening, and an hour before it began all the amateurs were already gathered in the hall, and the eldest, the middle, and the youngest daughters walked about the stage reading from their notebooks. Radish, in a long rust- colored overcoat with a scarf wound about his neck, was already standing there, his temple leaning against the wall, watching the stage with a reverent expression. The elder Madame Azhogina went from one guest to another, saying something pleasant to each. She had a way of looking intently into one’s face and speaking quietly, as though in confidence.

На другой день после объяснения с сестрой я с утра до вечера работал у Ажогиных. Репетиция была назначена в семь часов вечера, и за час до начала в зале уже были в сборе все любители, и по сцене ходили старшая, средняя и младшая и читали по тетрадкам. Редька в длинном рыжем пальто и в шарфе, намотанном на шею, уже стоял, прислонившись виском к стене, и смотрел на сцену с набожным выражением. Ажогина-мать подходила то к одному, то к другому гостю и говорила каждому что-нибудь приятное. У нее была манера пристально смотреть в лицо и говорить тихо, как по секрету.

“It must be difficult to paint scenery,” she said quietly, coming up to me. “And we were just talking with Madame Mufke about prejudices, and I saw you come in. My God, I have struggled against prejudices my whole, whole life! To convince the servants what nonsense all their fears are, I always light three candles at home and begin all my important business on the thirteenth of the month.”

– Должно быть, трудно писать декорации, – сказала она тихо, подходя ко мне. – А мы только что с мадам Муфке говорили о предрассудках, и я видела, как вы вошли. Бог мой, я всю, всю мою жизнь боролась с предрассудками! Чтобы убедить прислугу, какие пустяки все эти их страхи, я у себя всегда зажигаю три свечи и все свои важные дела начинаю тринадцатого числа.

The daughter of the engineer Dolzhikov arrived, a beautiful, plump blonde, dressed, as people said among us, entirely in the Parisian style. She did not act, but at the rehearsals a chair was always set for her on the stage, and the plays never began until she appeared in the front row, shining and dazzling everyone with her attire. Being, as it were, a capital-city item, she was permitted during rehearsals to make remarks, and she made them with a sweet, condescending smile, and it was plain that she looked upon our performances as a children’s game. It was said of her that she had studied singing at the Petersburg Conservatory and had even sung a whole winter in a private opera. I liked her very much, and as a rule at rehearsals and during the performances I never took my eyes off her.

Пришла дочь инженера Должикова, красивая, полная блондинка, одетая, как говорили у нас, во всё парижское. Она не играла, но на репетициях для нее ставили стул на сцене, и спектаклей не начинали раньше пока она не появлялась в первом ряду, сияя и изумляя всех своим нарядом. Ей, как столичной штучке, разрешалось во время репетиций делать замечания, и делала она их с милою, снисходительною улыбкой, и видно было, что на ваши представления она смотрела, как на детскую забаву. Про нее говорили, что она училась петь в петербургской консерватории и будто даже целую зиму пела в частной опере. Она мне очень нравилась, и обыкновенно на репетициях и во время спектакля я не спускал с нее глаз.

I had already picked up my notebook to begin prompting, when my sister unexpectedly appeared. Without taking off her coat and hat, she came up to me and said:

Я уже взял тетрадку, чтобы начать суфлировать, как неожиданно появилась сестра. Не снимая манто и шляпы, она подошла ко мне и сказала:

“Please, come with me.”

– Прошу тебя, пойдем.

I went. Backstage, in the doorway, stood Anyuta Blagovo, also in a hat, with a dark little veil. She was the daughter of the deputy chairman of the court, who had served in our town a long time, almost from the very founding of the district court. Since she was tall and well built, her participation in tableaux vivants was considered obligatory, and when she was made to represent some fairy or Glory, her face burned with shame; but she did not take part in the plays themselves, and would only drop in at rehearsals for a minute, on some errand, without going into the hall. And now it was plain that she had come only for a moment.

Я пошел. За сценой, в дверях стояла Анюта Благово, тоже в шляпке, с темною вуалькой. Это была дочь товарища председателя суда, служившего в нашем городе давно, чуть ли не с самого основания окружного суда. Так как она была высока ростом и хорошо сложена, то участие ее в живых картинах считалось обязательным, и когда она изображала какую-нибудь фею или Славу, то лицо ее горело от стыда; но в спектаклях она не участвовала, а заходила на репетиции только на минутку, по какому-нибудь делу, и не шла в зал. И теперь видно было, что она зашла только на минутку.

“My father has spoken about you,” she said drily, not looking at me and blushing. “Dolzhikov has promised you a place on the railway. Go to him tomorrow, he will be at home.”

– Мой отец говорил о вас, – сказала она сухо, не глядя на меня и краснея. – Должиков обещал вам место на железной дороге. Отправляйтесь к нему завтра, он будет дома.

I bowed and thanked her for her trouble.

Я поклонился и поблагодарил за хлопоты.

“And you may leave that,” she said, indicating the notebook.

– А это вы можете оставить, – сказала она, указав на тетрадку.

She and my sister went up to Madame Azhogina and whispered with her for a couple of minutes, glancing at me. They were consulting about something.

Она и сестра подошли к Ажогиной и минуты две шептались с нею, поглядывая на меня. Они советовались о чем-то.

“Indeed,” said Madame Azhogina softly, coming up to me and looking intently into my face, “indeed, if this distracts you from serious occupations” – she drew the notebook out of my hands – “you may hand it over to someone else. Don’t worry, my friend, go with God.”

– В самом деле, – сказала Ажогина тихо, подходя ко мне и пристально глядя в лицо, – в самом деле, если это отвлекает вас от серьезных занятий, – она потянула из моих рук тетрадь, – то вы можете передать кому-нибудь другому. Не беспокойтесь, мой друг, идите себе с богом.

I took my leave of her and went out abashed. Going down the stairs, I saw my sister and Anyuta Blagovo walking away; they were talking animatedly about something, no doubt about my entering the railway service, and were hurrying. My sister had never before been at a rehearsal, and now, evidently, her conscience was troubling her, and she was afraid lest my father find out that she had gone to the Azhogins’ without his permission.

Я простился с нею и вышел сконфуженный. Спускаясь вниз по лестнице, я видел, как уходили сестра и Анюта Благово; они оживленно говорили о чем-то, должно быть о моем поступлении на железную дорогу, и спешили. Сестра раньше никогда не бывала на репетициях, и теперь, вероятно, ее мучила совесть, и она боялась, как бы отец не узнал, что она без его позволения была у Ажогиных.

I went to see Dolzhikov the next day, at about one o’clock. A footman showed me into a very handsome room, which served the engineer both as a drawing room and, at the same time, as a study. Everything here was soft, elegant, and, for a man as unaccustomed to such things as I, even strange. Costly carpets, enormous armchairs, bronzes, paintings, gilt and plush frames; in the photographs scattered on the walls, very beautiful women, intelligent, lovely faces, free poses; from the drawing room a door led straight into the garden, onto a balcony; lilac was visible, and a table laid for breakfast, many bottles, a bouquet of roses; there was a smell of spring and expensive cigars, a smell of happiness – and everything seemed to want to say that here a man had lived, had labored, and had at last attained the happiness possible on earth. At the writing desk sat the engineer’s daughter, reading a newspaper.

Я отправился к Должикову на другой день, в первом часу. Лакей проводил меня в очень красивую комнату, которая была у инженера гостиной и в то же время рабочим кабинетом. Тут было всё мягко, изящно и для такого непривычного человека, как я, даже странно. Дорогие ковры, громадные кресла, бронза, картины, золотые и плюшевые рамы; на фотографиях, разбросанных по стенам, очень красивые женщины, умные, прекрасные лица, свободные позы; из гостиной дверь ведет прямо в сад, на балкон, видна сирень, виден стол, накрытый для завтрака, много бутылок, букет из роз, пахнет весной и дорогою сигарой, пахнет счастьем, – и всё, кажется, так и хочет сказать, что вот-де пожил человек, потрудился и достиг, наконец, счастья, возможного на земле. За письменным столом сидела дочь инженера и читала газету.

“You’ve come to see my father?” she asked. “He’s taking a shower, he’ll be here soon. Sit down for a while, please.”

– Вы к отцу? – спросила она. – Он принимает душ, сейчас придет. Посидите пока, прошу вас.

I sat down.

Я сел.

“You live across from us, don’t you?” she asked again, after a silence.

– Вы ведь, кажется, против нас живете? – спросила она опять, после некоторого молчания.

“Yes.”

– Да.

“Out of boredom I watch from the window every day, you must forgive me,” she went on, looking at her newspaper, “and I often see you and your sister. She always has such a kind, thoughtful expression.”

– Я от скуки каждый день наблюдаю из окна, уж вы извините, – продолжала она, глядя в газету, – и часто вижу вас и вашу сестру. У нее всегда такое доброе, сосредоточенное выражение.

Dolzhikov came in. He was wiping his neck with a towel.

Вошел Должиков. Он вытирал полотенцем шею.

“Papa, monsieur Poloznev,” said his daughter.

– Папа, monsieur Полознев, – сказала дочь.

“Yes, yes, Blagovo spoke to me about it,” he turned to me briskly, not offering his hand. “But listen, what can I possibly give you? What places have I got? You people are strange, gentlemen!” he went on loudly, in a tone as though he were reprimanding me. “Twenty of you come to me a day, you imagine I run some sort of department! I have a line to build, gentlemen, I have convict labor, I need mechanics, locksmiths, ditch-diggers, joiners, well-diggers, and all you can do is sit and write, nothing else! You’re all men of letters!”

– Да, да, мне говорил Благово, – живо обратился он ко мне, не подавая руки. – Но, послушайте, что же я могу вам дать? Какие у меня места? Странные вы люди, господа! – продолжал он громко и таким тоном, как будто делал мне выговор. – Ходит вас ко мне по двадцать человек в день, вообразили, что у меня департамент! У меня линия, господа, у меня каторжные работы, мне нужны механики, слесаря, землекопы, столяры, колодезники, а ведь все вы можете только сидеть и писать, больше ничего! Все вы писатели!

And from him there came the same breath of happiness as from his carpets and armchairs. Stout, healthy, with red cheeks, a broad chest, freshly washed, in a cotton shirt and loose trousers, he looked like a porcelain toy coachman. He had a round, curly little beard – not a single gray hair in it – a nose with a slight hook, and dark, clear, innocent eyes.

И от него пахнуло на меня тем же счастьем, что и от его ковров и кресел. Полный, здоровый, с красными щеками, с широкою грудью, вымытый, в ситцевой рубахе и шароварах, точно фарфоровый, игрушечный ямщик. У него была круглая, курчавая бородка – и ни одного седого волоска, нос с горбинкой, а глаза темные, ясные, невинные.

“What can you do?” he went on. “You can do nothing! I am an engineer, sir, I am a man of means, but before I was given a line of my own, I pulled the strap for a long time, I worked as an engine driver, I spent two years in Belgium as a common oiler. Judge for yourself, my dear fellow, what work could I possibly offer you?”

– Что вы умеете делать? – продолжал он. – Ничего вы не умеете! Я инженер-с, я обеспеченный человек-с, но, прежде чем мне дали дорогу, я долго тер лямку, я ходил машинистом, два года работал в Бельгии как простой смазчик. Посудите сами, любезнейший, какую работу я могу вам предложить?

“Of course, that’s so...” I mumbled, greatly embarrassed, unable to bear his clear, innocent eyes.

– Конечно, это так... – пробормотал я в сильном смущении, не вынося его ясных, невинных глаз.

“At the very least, do you know how to work a telegraph apparatus?” he asked, after a moment’s thought.

– По крайней мере, умеете ли вы управляться с аппаратом? – спросил он, подумав.

“Yes, I worked in the telegraph service.”

– Да, я служил на телеграфе.

“Hm... Well, we’ll see. Go for the time being to Dubechnya. I’ve already got a fellow sitting there, but he’s a terrible good-for- nothing.”

– Гм... Ну, там посмотрим. Отправляйтесь пока в Дубечню. Там у меня уже сидит один, но дрянь ужасная.

“And what will my duties consist of?” I asked.

– А в чем будут заключаться мои обязанности? – спросил я.

“We’ll see there. Go for the time being, I’ll give the orders. Only, please, no drinking with me, and don’t bother me with any requests. I’ll throw you out.”

– Там увидим. Отправляйтесь пока, я распоряжусь. Только, пожалуйста, у меня не пьянствовать и не беспокоить меня никакими просьбами. Выгоню.

He turned away from me and did not even nod his head. I bowed to him and to his daughter, who was reading her newspaper, and went out. My heart was so heavy that when my sister began to ask me how the engineer had received me, I could not utter a single word.

Он отошел от меня и даже головой не кивнул. Я поклонился ему и его дочери, читавшей газету, и вышел. На душе у меня было тяжело до такой степени, что когда сестра стала спрашивать, как принял меня инженер, то я не мог выговорить ни одного слова.

To go to Dubechnya I got up early in the morning, at sunrise. On our Big Gentry Street there was not a living soul, everyone was still asleep, and my footsteps rang out lonely and muffled. The poplars, covered with dew, filled the air with a tender fragrance. I felt sad and did not want to leave the town. I loved my native town. It seemed to me so beautiful and warm! I loved this greenery, the quiet sunny mornings, the ringing of our church bells; but the people with whom I lived in this town were tiresome to me, alien, and at times even repellent. I did not love them and did not understand them.

Чтобы идти в Дубечню, я встал рано утром, с восходом солнца. На нашей Большой Дворянской не было ни души, все еще спали, и шаги мои раздавались одиноко и глухо. Тополи, покрытые росой, наполняли воздух нежным ароматом. Мне было грустно и не хотелось уходить из города. Я любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и теплым! Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов; но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды и порой даже гадки. Я не любил и не понимал их.

I did not understand for what purpose and by what means all these sixty -five thousand people lived. I knew that Kimry earned its bread with boots, that Tula made samovars and rifles, that Odessa was a port town, but what our town was and what it did – this I did not know. Big Gentry Street and two or three cleaner streets besides lived on ready capital and on the salaries paid to officials from the treasury; but by what the remaining eight streets lived, which stretched parallel for some three versts and vanished beyond the hill, this was always an unfathomable riddle to me. And how these people lived, it was shameful to say! No garden, no theater, no decent orchestra; the town and club libraries were visited only by Jewish adolescents, so that the magazines and new books lay uncut for months; the rich and the educated slept in stuffy, cramped bedrooms, on wooden beds full of bedbugs, kept their children in disgustingly filthy rooms called nurseries, while the servants, even the old and respected ones, slept on the kitchen floor and covered themselves with rags. On meat days the houses smelled of borshch, and on fast days of sturgeon fried in sunflower oil. The food was tasteless, the water unwholesome. In the town council, at the governor’s, at the bishop’s, everywhere in every house, for years people had been saying that our town had no good and cheap water and that it was necessary to borrow two hundred thousand from the treasury for a water system; the very rich people, of whom there were perhaps three dozen in our town to be counted, and who, it happened, would lose whole estates at cards, also drank bad water and talked all their lives with great heat about the loan – and I did not understand this; it seemed to me it would be simpler to take the two hundred thousand out of their own pockets and be done with it.

Я не понимал, для чего и чем живут все эти шестьдесят пять тысяч людей. Я знал, что Кимры добывают себе пропитание сапогами, что Тула делает самовары и ружья, что Одесса портовый город, но что такое наш город и что он делает – я не знал. Большая Дворянская и еще две улицы почище жили на готовые капиталы и на жалованье, получаемое чиновниками из казны; но чем жили остальные восемь улиц, которые тянулись параллельно версты на три и исчезали за холмом, – это для меня было всегда непостижимою загадкой. И как жили эти люди, стыдно сказать! Ни сада, ни театра, ни порядочного оркестра; городская и клубная библиотеки посещались только евреями-подростками, так что журналы и новые книги по месяцам лежали неразрезанными; богатые и интеллигентные спали в душных, тесных спальнях, на деревянных кроватях с клопами, детей держали в отвратительно грязных помещениях, называемых детскими, а слуги, даже старые и почтенные, спали в кухне на полу и укрывались лохмотьями. В скоромные дни в домах пахло борщом, а в постные – осетриной, жаренной на подсолнечном масле. Ели невкусно, пили нездоровую воду. В думе, у губернатора, у архиерея, всюду в домах много лет говорили о том, что у нас в городе нет хорошей и дешевой воды и что необходимо занять у казны двести тысяч на водопровод; очень богатые люди, которых у нас в городе можно было насчитать десятка три и которые, случалось, проигрывали в карты целые имения, тоже пили дурную воду и всю жизнь говорили с азартом о займе – и я не понимал этого; мне казалось, было бы проще взять и выложить эти двести тысяч из своего кармана.

In the whole town I did not know a single honest man. My father took bribes and imagined that they were given him out of respect for his spiritual qualities; the gymnasium boys, in order to be moved up from class to class, went to board with their teachers, who took large sums of money from them; the wife of the district military commander, at recruiting time, took money from the recruits and even allowed herself to be treated, and at church could not manage to rise from her knees because she was drunk; doctors too took bribes at recruiting time, and the town doctor and the veterinarian levied a tax on the meat shops and taverns; at the district school certificates were sold that gave exemption in the third category; deans took from the clergy under them and from the church elders; in the town, tradesmen’s, medical, and all the other boards, every petitioner was called after with, “You ought to thank us!” – and the petitioner would come back to give thirty or forty kopecks. And those who took no bribes, such as, for instance, the officials of the judicial department, were haughty, offered two fingers to shake, were remarkable for their coldness and narrowness of judgment, played a great deal of cards, drank a great deal, married rich women, and undoubtedly had a harmful, corrupting influence on their surroundings. Only from the young, unmarried women was there any breath of moral purity; most of them had lofty aspirations, honest, pure souls; but they did not understand life and believed that bribes were given out of respect for spiritual qualities, and, once married, soon grew old, went to seed, and sank hopelessly into the mire of a vulgar, philistine existence.

Во всем городе я не знал ни одного честного человека. Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса в класс, поступали на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги; жена воинского начальника во время набора брала с рекрутов и даже позволяла угощать себя и рад в церкви никак не могла подняться с колен, так как была пьяна; во время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогом мясные лавки и трактиры; в уездном училище торговали свидетельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали с подчиненных причтов и церковных старост; в городской, мещанской, во врачебной и во всех прочих управах каждому просителю кричали вослед: "Благодарить надо!" – и проситель возвращался, чтобы дать 30 – 40 копеек. А те, которые взяток не брали, как, например, чины судебного ведомства, были надменны, подавали два пальца, отличались холодностью и узостью суждений, играли много в карты, много пили, женились на богатых и, несомненно, имели на среду вредное, развращающее влияние. Лишь от одних девушек веяло нравственною чистотой; у большинства из них были высокие стремления, честные, чистые души; но они не понимали жизни и верили, что взятки даются из уважения к душевным качествам, и, выйдя замуж, скоро старились, опускались и безнадежно тонули в тине пошлого, мещанского существования.

III

A railway was being built in our district. On the eve of holidays ragged men, whom people called “the rail gang” and feared, would go about the town in crowds. I often happened to see one of these ragged fellows, his face bloodied, hatless, being led off to the police, while behind him, as material evidence, someone carried a samovar or freshly washed, still-wet linen. “The rail gang” generally crowded around the taverns and the markets; they drank, ate, cursed foully, and saw off every passing woman of easy virtue with a piercing whistle. Our shopkeepers, to amuse this hungry rabble, would ply dogs and cats with vodka, or tie a kerosene tin to a dog’s tail, raise a whistle, and the dog would tear down the street, rattling the tin, howling in terror; it seemed to it that some monster was pursuing it at its heels, and it would run far out of town, into the fields, and there exhaust itself utterly; and in our town there were several dogs, forever trembling, tails between their legs, of whom people said that they had not survived such amusement and had gone out of their minds.

В нашей местности строилась железная дорога. Накануне праздников по городу толпами ходили оборванны, которых звали "чугункой" и которых боялись. Нередко приходилось мне видеть, как оборванца с окровавленною физиономией, без шапки, вели в полицию, я сзади, в виде вещественного доказательства, несли самовар или недавно вымытое, еще мокрое белье. "Чугунка" обыкновенно толпилась около кабаков и на базарах; она пила, ела, нехорошо бранилась и каждую мимо проходившую женщину легкого поведения провожала пронзительным свистом. Наши лавочники, чтобы позабавить эту голодную рвань, поили собак и кошек водкой или привязывали собаке к хвосту жестянку из-под керосина, поднимали свист, и собака мчалась по улице, гремя жестянкой, визжа от ужаса; ей казалось, что ее преследует по пятам какое-то чудовище, она бежала далеко за город, в поле и там выбивалась из сил; и у нас в городе было несколько собак, постоянно дрожавших, с поджатыми хвостами, про которых говорили, что они не перенесли такой забавы, сошли с ума.

The railway station was being built five versts from town. It was said that the engineers, in exchange for having the line come right up to the town itself, had asked for a bribe of fifty thousand, while the town council was willing to give only forty, and they had failed to agree over the remaining ten thousand, and now the townspeople regretted it, since a highway would have to be built out to the station, which would, according to the estimate, come out more expensive. All along the line the ties and rails were already laid, and construction trains ran, carrying building materials and workers, and the only holdup was over the bridges, which Dolzhikov was building, and here and there the stations were not yet finished.

Вокзал строился в пяти верстах от города. Говорили, что инженеры за то, чтобы дорога подходила к самому городу, просили взятку в пятьдесят тысяча а городское управление соглашалось дать только сорок, разошлись в десяти тысячах, и теперь горожане раскаивались, так как предстояло проводить до вокзала шоссе, которое по смете обходилось дороже. По всей линии были уже положены шпалы и рельсы, и ходили служебные поезда, возившие строительный материал и рабочих, и задержка была только за мостами, которые строил Должиков, да кое-где не были еще готовы станции.

Dubechnya – so our first station was called – was seventeen versts from town. I went on foot. The winter wheat and the spring grain were bright green, caught in the morning sun. The country was flat, cheerful, and in the distance the station, the burial mounds, the far-off estates stood out clearly... How good it was here, out in the open! And how I wanted to be filled with the sense of freedom, if only for this one morning, so as not to think about what was going on in town, not to think about my own needs, not to want to eat! Nothing interfered with my living so much as the sharp feeling of hunger, when my best thoughts became strangely mixed with thoughts of buckwheat porridge, of cutlets, of fried fish. There I stood alone in the field, looking up at a lark that hung in the air in one spot and poured out its song as if in hysterics, and I thought to myself: “It would be good to have some bread and butter now!” Or I would sit down by the road and close my eyes to rest, to listen to this wonderful May noise, and I would recall the smell of hot potatoes. Given my large stature and sturdy build, I generally had little to eat, and so my chief feeling through the day was hunger, and so, perhaps, I understood very well why such a multitude of people worked only for a piece of bread and could speak only of food.

Дубечня – так называлась наша первая станция – находилась в семнадцати верстах от города. Я шел пешком. Ярко зеленели озимь и яровые, охваченные утренним солнцем. Место было ровное, веселое, и вдали ясно вырисовывались вокзал, курганы, далекие усадьбы... Как хорошо было тут на воле! И как я хотел проникнуться сознанием свободы, хотя бы на одно это утро, чтобы не думать о том, что делалось в городе, не думать о своих нуждах, не хотеть есть! Ничто так не мешало мне жить, как острое чувство голода, когда мои лучшие мысли странно мешались с мыслями о гречневой каше, о котлетах, о жареной рыбе. Вот я стою один в поле и смотрю вверх на жаворонка, который повис в воздухе на одном месте и залился, точно в истерике, а сам думаю: "Хорошо бы теперь поесть хлеба с маслом!" Или вот сажусь у дороги и закрываю глаза, чтобы отдохнуть, прислушаться к этому чудесному майскому шуму, и мне припоминается, как пахнет горячий картофель. При моем большом росте и крепком сложении мне приходилось есть вообще мало, и потому главным чувством моим в течение дня был голод, и потому, быть может, я отлично понимал, почему такое множество людей работает только для куска хлеба и может говорить только о харчах.

At Dubechnya they were plastering the inside of the station and building an upper wooden story onto the water tower. It was hot, there was a smell of lime, and the workmen wandered listlessly among the heaps of wood shavings and rubbish; near his booth a switchman was asleep, and the sun beat straight into his face. Not a single tree. The telegraph wire hummed faintly, and hawks rested here and there upon it. Wandering likewise among the heaps, not knowing what to do, I recalled how the engineer, to my question of what my duties would consist of, had answered: “We’ll see.” But what was there to see in this wasteland? The plasterers were talking about the foreman and about some Fyodot Vasilyev; I did not understand them, and little by little a longing took hold of me – a physical longing, when you feel your arms, your legs, your whole large body and do not know what to do with them, where to put yourself.

В Дубечне штукатурили внутри станцию и строили верхний деревянный этаж у водокачки. Было жарко, пахло известкой, и рабочие вяло бродили по кучам щепы и мусора; около своей будки спал стрелочник, и солнце жгло ему прямо в лицо. Ни одного дерева. Слабо гудела телеграфная проволока, и на ней кое-где отдыхали ястреба. Бродя тоже по кучам, не зная, что делать, я вспоминал, как инженер на мой вопрос, в чем будут заключаться мои обязанности, ответил мне: "Там увидим". Но что можно было увидеть в этой пустыне? Штукатуры говорили про десятника и про какого-то Федота Васильева, я не понимал, и мною мало-помалу овладела тоска – тоска физическая, когда чувствуешь свои руки, ноги и всё свое большое тело и не знаешь, что делать с ними, куда деваться.

Having walked about for at least two hours, I noticed that from the station telegraph poles went off somewhere to the right of the line and, after a verst and a half or two, ended at a white stone fence; the workers told me that there was the office there, and at last I realized that it was there I needed to go.

Походив, по крайней мере с два часа, я заметил, что от станции куда-то вправо от линии шли телеграфные столбы и через полторы-две версты оканчивались у белого каменного забора; рабочие сказали, что там контора, и наконец я сообразил, что мне нужно именно туда.

This was a very old, long-abandoned estate. The fence of porous white stone had already weathered and crumbled in places, and on the wing that faced the field with its blank wall the roof was rusty, and here and there tin patches gleamed on it. Through the gate a spacious yard could be seen, overgrown with weeds, and the old manor house with shutters on the windows and a tall roof, red-brown with rust. On either side of the house, right and left, stood two identical wings; one had its windows boarded up, and near the other, with its windows open, linen hung on a rope and calves walked about. The last telegraph pole stood in the yard, and the wire from it ran to the window of the wing that faced the field with its blank wall. The door stood open; I went in. At the table by the telegraph apparatus sat a gentleman with a dark, curly head, in a jacket of sailcloth; he looked at me sternly, from under his brows, but at once smiled and said:

Это была очень старая, давно заброшенная усадьба. Забор из белого ноздреватого камня уже выветрился и обвалился местами, и на флигеле, который своею глухою стеной выходил в поле, крыша была ржавая, и на ней кое-где блестели латки из жести. В ворота был виден просторный двор, поросший бурьяном, и старый барский дом с жалюзи на окнах и с высокою крышей, рыжею от ржавчины. По сторонам дома, направо и налево, стояли два одинаковых флигеля; у одного окна были забиты досками, около другого, с открытыми окнами, висело на веревке белье и ходили телята. Последний телеграфный столб стоял во дворе, и проволока от него шла к окну того флигеля, который своею глухою стеной выходил в поле. Дверь была отворена, я вошел. За столом у телеграфного станка сидел какой-то господин с темною, кудрявою головой, в пиджаке из парусинки; он сурово, исподлобья поглядел на меня, но тотчас же улыбнулся и сказал:

“Hello there, Small Change!”

– Здравствуй, маленькая польза!

This was Ivan Cheprakov, my schoolmate from the gymnasium, who had been expelled from the second form for smoking tobacco. Once, long ago, in the autumn, we used to catch goldfinches, siskins, and hawfinches together and sell them at the market early in the morning, while our parents were still asleep. We used to lie in wait for flocks of migrating starlings and shoot at them with fine shot, then gather up the wounded ones, and some of them would die of us in terrible agony (I can still remember how they moaned at night in my cage), while others, which recovered, we would sell, brazenly swearing all the while that they were all males. Once at the market I had only a single starling left, which I offered to buyers for a long time and finally sold off for a kopeck. “Still, it’s a bit of small change!” I said to console myself, pocketing the kopeck, and from that time the street boys and the gymnasium boys nicknamed me Small Change; and even now boys and shopkeepers sometimes still tease me with that name, though besides me no one any longer remembers where the nickname came from.

Это был Иван Чепраков, мой товарищ по гимназии, которого исключили из второго класса за курение табаку. Мы вместе когда-то, в осеннее время, ловили щеглов, чижей и дубоносов и продавали их на базаре рано утром, когда еще наши родители спали. Мы подстерегали стайки перелетных скворцов и стреляли в них мелкою дробью, потом подбирали раненых, и одни у нас умирали в страшных мучениях (я до сих пор еще помню, как они ночью стонали у меня в клетке), других, которые выздоравливали, мы продавали и нагло божились при этом, что всё это одни самцы. Как-то раз на базаре у меня остался один только скворец, которого я долго предлагал покупателям и наконец сбыл за копейку. "Все-таки маленькая польза!" – сказал я себе в утешение, пряча эту копейку, и с того времени уличные мальчишки и гимназисты прозвали меня маленькою пользой; да и теперь еще мальчишки и лавочники, случалось, дразнили меня так, хотя, кроме меня, уже никто не помнил, откуда произошло это прозвище.

Cheprakov was not of sturdy build; narrow-chested, round-shouldered, long-legged. He wore a string for a necktie, no waistcoat at all, and his boots were worse than mine, with crooked heels. He blinked rarely and had an impetuous expression, as if he were about to snatch something, and was forever fussing about.

Чепраков был не крепкого сложения; узкогрудый, сутулый, длинноногий. Галстук веревочкой, жилетки не было вовсе, а сапоги хуже моих – с кривыми каблуками. Он редко мигал глазами и имел стремительное выражение, будто собирался что-то схватить, и всё суетился.

“Wait a moment,” he was saying, fussing. “Now listen!... What was it I was just saying?”

– Да ты постой, – говорил он, суетясь. – Да ты послушай!.. О чем, бишь, я только что говорил?

We fell to talking. I learned that the estate in which I now found myself had until quite recently belonged to the Cheprakovs and had only last autumn passed to the engineer Dolzhikov, who reckoned that keeping money in land was more profitable than in securities, and had already bought three decent estates in our parts, taking over the debts along with them; Cheprakov’s mother, at the sale, had stipulated the right to live for two more years in one of the side wings, and had begged a place at the office for her son.

Мы разговорились. Я узнал, что имение, в котором я теперь находился, еще недавно принадлежало Чепраковым и только прошлою осенью перешло к инженеру Должикову, который полагал, что держать деньги в земле выгоднее, чем в бумагах, и уже купил в наших краях три порядочных имения с переводом долга; мать Чепракова при продаже выговорила себе право жить в одном из боковых флигелей еще два года и выпросила для сына место при конторе.

“Of course he’d buy it!” Cheprakov said of the engineer. “The amount he skins off the contractors alone! He skins everybody!”

– Еще бы ему не покупать! – сказал Чепраков про инженера. – С одних подрядчиков дерет сколько! Со всех дерет!

Then he took me off to dinner, deciding fussily that I would live with him in the wing, the two of us together, and take my meals at his mother’s.

Потом он повел меня обедать, решив суетливо, что жить я буду с ним вдвоем во флигеле, а столоваться у его матери.

“She’s a skinflint,” he said, “but she won’t charge you much.”

– Она у меня скряга, – сказал он, – но дорого с тебя не возьмет.

In the small rooms where his mother lived it was very cramped; all of them, even the entryway and the front hall, were cluttered with furniture that had been brought here from the big house after the sale of the estate; and the furniture was all old-fashioned, of mahogany. Madame Cheprakova, a very stout, elderly lady with slanting, Chinese- looking eyes, sat by the window in a large armchair, knitting a stocking. She received me ceremoniously.

В маленьких комнатах, где жила его мать, было очень тесно; все они, даже сени и передняя, были загромождены мебелью, которую после продажи имения перенесли сюда из большого дома; и мебель была всё старинная, из красного дерева. Госпожа Чепракова, очень полная, пожилая дама, с косыми китайскими глазами, сидела у окна в большом кресле и вязала чулок. Приняла она меня церемонно.

“This, mamma, is Poloznev,” Cheprakov introduced me. “He’s going to be working here.”

– Это, мамаша, Полознев, – представил меня Чепраков. – Он будет служить тут.

“Are you a nobleman?” she asked in a strange, unpleasant voice; it seemed to me as though fat were gurgling in her throat.

– Вы дворянин? – спросила она странным, неприятным голосом; мне показалось, будто у нее в горле клокочет жир.

“Yes,” I answered.

– Да, – ответил я.

“Sit down.”

– Садитесь.

Dinner was poor. All that was served was a pie with bitter curd cheese and milk soup. Elena Nikiforovna, our hostess, kept winking oddly the whole time, now with one eye, now with the other. She talked, she ate, but in her whole figure there was already something deathly, and one seemed almost to sense the smell of a corpse. Life barely flickered in her, and there flickered too the awareness that she was a lady, a landowner, who had once had her own serfs, that she was a general’s widow, whom the servants were obliged to address as your excellency; and when these pitiful remnants of life flared up in her for a moment, she would say to her son:

Обед был плохой. Подавали только пирог с горьким творогом и молочный суп. Елена Никифоровна, хозяйка, всё время как-то странно подмигивала то одним глазом, то другим. Она говорила, ела, но во всей ее фигуре было уже что-то мертвенное и даже как будто чувствовался запах трупа. Жизнь в ней едва теплилась, теплилось и сознание, что она – барыня-помещица, имевшая когда-то своих крепостных, что она – генеральша, которую прислуга обязана величать превосходительством; и когда эти жалкие остатки жизни вспыхивали в ней на мгновение, то она говорила сыну:

“Jean, you’re not holding your knife properly!”

– Жан, ты не так держишь нож!

Or else she would say to me, drawing a heavy breath, with the affected manner of a hostess wishing to entertain her guest:

Или же говорила мне, тяжело переводя дух, с жеманством хозяйки, желающей занять гостя:

“And we, you know, have sold our estate. Of course it’s a pity, we had grown used to it here, but Dolzhikov has promised to make Jean the stationmaster of Dubechnya, so we shan’t be leaving here, we shall go on living here at the station, and that’s quite the same as living on the estate. Isn’t the engineer such a fine-looking man? Don’t you find him very handsome?”

– А мы, знаете, продали наше имение. Конечно, жаль, привыкли мы тут, но Должиков обещал сделать Жана начальником станции Дубечни, так что мы не уедем отсюда, будем жить тут на станции, а это всё равно, что в имении. Инженер такой добрый! Не находите ли вы, что он очень красив?

Not long ago the Cheprakovs had lived in wealth, but after the general’s death everything had changed. Elena Nikiforovna had taken to quarreling with the neighbors, taking people to court, underpaying the stewards and the workmen; she was always afraid of being robbed – and in the course of some ten years Dubechnya had become unrecognizable.

Еще недавно Чепраковы жили богато, но после смерти генерала всё изменилось. Елена Никифоровна стала ссориться с соседями, стала судиться, недоплачивать приказчикам и рабочим; всё боялась, как бы ее не ограбили – и в какие-нибудь десять лет Дубечня стала неузнаваемою.

Behind the big house was an old garden, already gone wild, choked with weeds and brushwood. I walked along the terrace, still sturdy and handsome; through the glass door could be seen a room with a parquet floor, evidently the drawing room; an old piano, and on the walls engravings in broad mahogany frames – and nothing more. Of the old flowerbeds only peonies and poppies had survived, raising their white and bright red heads out of the grass; along the paths, stretching out and crowding one another, grew young maples and elms, already stripped by the cows. It was dense, and the garden seemed impassable, but this was only near the house, where poplars, pines, and old lindens of the same age still stood, survivors of the former avenues; farther on, the garden was cleared for haymaking, and there it was no longer sultry, no cobwebs got into one’s mouth and eyes, and a breeze blew; the farther in, the more open it grew, and out in the open cherry trees, plums, and spreading apple trees grew, disfigured by props and canker, and pear trees so tall that one could hardly believe they were pears. This part of the garden was rented out by the townswomen who traded in the market, and it was guarded from thieves and starlings by a simple-minded peasant who lived in a hut.

Позади большого дома был старый сад, уже одичавший, заглушенный бурьяном и кустарником. Я прошелся по террасе, еще крепкой и красивой; сквозь стеклянную дверь видна была комната с паркетным полом, должно быть, гостиная; старинное фортепиано да на стенах гравюры в широких рамах из красного дерева – и больше ничего. От прежних цветников уцелели одни пионы и маки, которые поднимали из травы свои белые и ярко-красные головы; по дорожкам, вытягиваясь, мешая друг другу, росли молодые клены и вязы, уже ощипанные коровами. Было густо, и сад казался непроходимым, но это только вблизи дома, где еще стояли тополи, сосны и старые липы-сверстницы, уцелевшие от прежних аллей, а дальше за ними сад расчищали для сенокоса, и тут уже не парило, паутина не лезла в рот и в глаза, подувал ветерок; чем дальше вглубь, тем просторнее, и уже росли на просторе вишни, сливы, раскидистые яблони, обезображенные подпорками и гангреной, и груши такие высокие, что даже не верилось, что это груши. Эту часть сада арендовали наши городские торговки, и сторожил ее от воров и скворцов мужик-дурачок, живший в шалаше.

The garden, growing ever thinner, turning into a real meadow, sloped down to the river, overgrown with green reeds and willow brush; near the mill dam there was a deep, fish-filled pool, a small mill with a thatched roof rumbled angrily, and frogs croaked frantically. On the smooth, mirror-like water occasional circles spread, and river lilies trembled, disturbed by frisky fish. On the far side of the river lay the little village of Dubechnya. The quiet blue pool beckoned, promising coolness and peace. And now all of this – the pool, the mill, and the cozy banks – belonged to the engineer!

Сад, всё больше редея, переходя в настоящий луг, спускался к реке, поросшей зеленым камышом и ивняком; около мельничной плотины был плёс, глубокий и рыбный, сердито шумела небольшая мельница с соломенною крышей, неистово квакали лягушки. На воде, гладкой, как зеркало, изредка ходили круги да вздрагивали речные лилии, потревоженные веселою рыбой. По ту сторону речки находилась деревушка Дубечня. Тихий голубой плёс манил к себе, обещая прохладу и покой. И теперь всё это – и плёс, и мельница, и уютные берега принадлежали инженеру!

And so my new service began. I received telegrams and sent them on, wrote out various statements, and made fair copies of the demands, complaints, and reports sent to our office by illiterate foremen and masters. But for the greater part of the day I did nothing, only walked about the room waiting for telegrams, or set a boy in the wing and went off myself into the garden for a stroll, until the boy came running to say that the apparatus was clicking. I dined at Madame Cheprakova’s. Meat was served very rarely, the dishes were all milk dishes, and on Wednesdays and Fridays, fast dishes, and on those days pink plates were brought to the table, which were called the fasting plates. Madame Cheprakova was forever winking – this was a habit of hers – and in her presence I always felt uneasy.

И вот началась моя новая служба. Я получал телеграммы и отправлял их дальше, писал разные ведомости и переписывал начисто требовательные записи, претензии и рапорты, которые присылались к нам в контору безграмотными десятниками и мастерами. Но большую часть дня я ничего не делал, а ходил по комнате, ожидая телеграмм, или сажал во флигели мальчика, а сам уходил в сад и гулял, пока мальчик не прибегал сказать, что стучит аппарат. Обедал я у госпожи Чепраковой. Мясо подавали очень редко, блюда всё были молочные, а в среды и в пятницы – постные, и в эти дни подавались к столу розовые тарелки, которые назывались постными. Чепракова постоянно подмигивала – это была у нее такая привычка, и в ее присутствии мне всякий раз становилось не по себе.

Since there was not enough work in the wing even for one, Cheprakov did nothing at all, but only slept or went off with his gun to the pool to shoot ducks. In the evenings he would get drunk in the village or at the station, and before going to sleep he would look at himself in a little mirror and shout:

Так как работы во флигеле не хватало и на одного, то Чепраков ничего не делал, а только спал или уходил с ружьем на плёс стрелять уток. По вечерам он напивался в деревне или на станции и перед тем, как спать, смотрелся в зеркальце и кричал:

“Good evening, Ivan Cheprakov!”

– Здравствуй, Иван Чепраков!

When drunk he turned very pale and kept rubbing his hands and laughing, as though neighing: hee-hee-hee! Out of mischief he would strip stark naked and run about the field. He ate flies and said they tasted a little sour.

Пьяный он был очень бледен и всё потирал руки и смеялся, точно ржал: ги-ги-ги! Из озорства он раздевался донага и бегал по полю голый. Ел мух и говорил, что они кисленькие.

One day after dinner he came running to the wing, out of breath, and said:

Как-то после обеда он прибежал во флигель, запыхавшись, и сказал:

“Come along, your sister’s arrived.”

– Ступай, там сестра твоя приехала.

I went out. Indeed, by the steps of the big house stood a hired town carriage. My sister had arrived, and with her Anyuta Blagovo and some other gentleman in a military tunic. Coming closer, I recognized the military man: it was Anyuta’s brother, the doctor.

Я вышел. В самом деле, у крыльца большого дома стояла городская извозчичья линейка. Приехала моя сестра, а с нею Анюта Благово и еще какой-то господин в военном кителе. Подойдя ближе, я узнал военного: это был брат Анюты, доктор.

“We’ve come to you for a picnic,” he said. “Is that all right?”

– Мы к вам на пикник приехали, – сказал он. – Ничего?

My sister and Anyuta wanted to ask how I was living here, but both were silent and only looked at me. I too was silent. They understood that I did not like it here, and my sister’s eyes filled with tears, while Anyuta Blagovo turned red. We went into the garden. The doctor walked ahead of everyone, saying rapturously:

Сестра и Анюта хотели спросить, как мне тут живется, но обе молчали и только смотрели на меня. Я тоже молчал. Они поняли, что мне тут не нравится, и у сестры навернулись слезы, а Анюта Благово стала красной. Пошли в сад. Доктор шел впереди всех и говорил восторженно:

“What air! My word, what air!”

– Вот так воздух! Мать честная, вот так воздух!

By his appearance he was still altogether a student. Both in his speech and in his walk he was like a student, and the look in his gray eyes was just as lively, simple, and open as that of a good student. Beside his tall, beautiful sister he seemed weak, slight; and his little beard was thin, and his voice too was thin – a thin little tenor, pleasant enough, though. He served somewhere in a regiment and had now come home on leave to his family, and he said that in the autumn he would go to Petersburg to sit for his examination as a doctor of medicine. He already had a family of his own – a wife and three children; he had married young, while still in his second year at the university, and now in town it was said of him that he was unhappy in his family life and no longer lived with his wife.

По наружному виду это был еще совсем студент. И говорил, и ходил он, как студент, и взгляд его серых глаз был такой же живой, простой и открытый, как у хорошего студента. Рядом со своею высокою и красивою сестрой он казался слабым, жидким; и бородка у него была жидкая, и голос тоже – жиденький тенорок, довольно, впрочем, приятный. Он служил где-то в полку и теперь приехал в отпуск к своим и говорил, что осенью поедет в Петербург держать экзамен на доктора медицины. У него уже была своя семья – жена и трое детей; женился он рано, когда еще был на втором курсе, и теперь в городе рассказывали про него, что он несчастлив в семейной жизни и уже не живет с женой.

“What time is it now?” my sister was worrying. “We ought to get back early, papa let me go to my brother’s only until six o’clock.”

– Который теперь час? – беспокоилась сестра. – Нам бы пораньше вернуться, папа отпустил меня к брату только до шести часов.

“Ah, that father of yours!” the doctor sighed.

– Ох, уж ваш папа! – вздохнул доктор.

I set the samovar going. On the rug before the terrace of the big house we drank tea, and the doctor, kneeling, drank from his saucer and said that he was experiencing bliss. Then Cheprakov went for the key and unlocked the glass door, and we all went into the house. It was dim and mysterious in there, smelling of mushrooms, and our footsteps made a hollow noise, as though there were a cellar under the floor. The doctor, standing, touched the keys of the piano, and it answered him faintly, with a trembling, hoarse, but still harmonious chord; he tried out his voice and sang some romance, wincing and impatiently tapping his foot whenever one of the keys turned out to be mute. My sister was no longer thinking of going home, but walked about the room in agitation, saying:

Я поставил самовар. На ковре перед террасой большого дома мы пили чай, и доктор, стоя на коленях, пил из блюдечка и говорил, что он испытывает блаженство. Потом Чепраков сходил за ключом и отпер стеклянную дверь, и все мы вошли в дом. Было здесь сумрачно, таинственно, пахло грибами, и шаги наши издавали гулкий шум, точно под полом был подвал. Доктор, стоя, тронул клавиши фортепиано, и оно ответило ему слабо, дрожащим, сиплым, но еще стройным аккордом; он попробовал голос и запел какой-то романс, морщась и нетерпеливо стуча ногой, когда какой-нибудь клавиш оказывался немым. Моя сестра уже не собиралась домой, а в волнении ходила по комнате и говорила:

"I’m having fun! I’m having ever so much fun!"

– Мне весело! Мне очень, очень весело!

There was wonder in her voice, as though it seemed incredible to her that she too could feel good at heart. This was the first time in my life I had seen her so cheerful. She had even grown prettier. In profile she was plain – her nose and mouth jutted forward somehow, and she wore an expression as if she were pouting – but she had beautiful dark eyes, a pale, very delicate complexion, and a touching air of kindness and sorrow, and when she spoke she seemed sweet-faced, even lovely. Both of us, she and I, took after our mother – broad in the shoulders, strong, enduring – but her pallor had something sickly in it; she coughed often, and now and then I caught in her eyes the look one sees in people who are seriously ill but for some reason conceal it. In her present gaiety there was something childlike, artless, as though the joy that our stern upbringing had smothered and stifled in our childhood had suddenly woken in her soul now and broken free.

В ее голосе слышалось удивление, точно ей казалось невероятным, что у нее тоже может быть хорошо на душе. Это первый раз в жизни я видел ее такою веселою. Она даже похорошела. В профиль она была некрасива, у нее нос и рот как-то выдавались вперед и было такое выражение, точно она дула, но у нее были прекрасные темные глаза, бледный, очень нежный цвет лица и трогательное выражение доброты и печали, и когда она говорила, то казалась миловидною и даже красивою. Мы оба, я и она, уродились в нашу мать, широкие в плечах, сильные, выносливые, но бледность у нее была болезненная, она часто кашляла, и в глазах у нее я иногда подмечал выражение, какое бывает у людей, которые серьезно больны, но почему-то скрывают это. В ее теперешней веселости было что-то детское, наивное, точно та радость, которую во время нашего детства пригнетали и заглушали суровым воспитанием, вдруг проснулась теперь в душе и вырвалась на свободу.

But when evening came and the horses were brought round, my sister grew quiet, seemed to shrink into herself, and took her seat on the wagonette with the air of a prisoner sitting down in the dock.

Но когда наступил вечер и подали лошадей, сестра притихла, осунулась и села на линейку с таким видом, как будто это была скамья подсудимых.

So off they all went, and the noise died away... I remembered that Anyuta Blagovo had not said a single word to me the whole time.

Вот они все уехали, шум затих... Я вспомнил, что Анюта Благово за всё время не сказала со мною ни одного слова.

"A remarkable girl," I thought. "A remarkable girl!"

"Удивительная девушка! – подумал я. – Удивительная девушка!"

St. Peter’s Fast had begun, and we were already being fed nothing but lenten fare every day. Idleness and the uncertainty of my position weighed on me like a physical ache, and, dissatisfied with myself, listless, hungry, I wandered about the estate, waiting only for the mood to strike me to leave.

Наступил Петровский пост, и нас уже каждый день кормили постным. От праздности и неопределенности положения меня тяготила физическая тоска, и я, недовольный собою, вялый, голодный, слонялся по усадьбе и только ждал подходящего настроения, чтобы уйти.

One evening, as dusk was coming on, when Redka was sitting with us in the wing, Dolzhikov walked in unexpectedly, badly sunburned and gray with dust. He had spent three days out at his section of the line and had now come to Dubechnya by locomotive, walking the rest of the way from the station on foot. While he waited for the carriage that was to come from town, he went round the estate with his steward, giving orders in a loud voice, then sat with us in the wing for a whole hour writing letters; telegrams kept arriving for him, and he tapped out the replies himself. The three of us stood by, silent, at attention.

Как-то перед вечером, когда у нас во флигеле сидел Редька, неожиданно вошел Должиков, сильно загоревший и серый от пыли. Он три дня пробыл на своем участке и теперь приехал в Дубечню на паровозе, а к нам со станции пришел пешком. В ожидании экипажа, который должен был прийти из города, он со своим приказчиком обошел усадьбу, громким голосом давая приказания, потом целый час сидел у нас во флигеле и писал какие-то письма; при нем на его имя приходили телеграммы, и он сам выстукивал ответы. Мы трое стояли молча, навытяжку.

"What disorder!" he said, glancing with distaste at the ledger. "In two weeks I’m moving the office to the station, and I don’t even know what I’m to do with the lot of you, gentlemen."

– Какие беспорядки! – сказал он, брезгливо заглянув в ведомость. – Через две недели я перевожу контору на станцию и уж не знаю, что мне с вами делать, господа.

"I do try, your excellency," Cheprakov brought out.

– Я стараюсь, ваше высокородие, – проговорил Чепраков.

"Yes, I can see how you try. All you know how to do is draw your wages," the engineer went on, looking at me. "Always counting on connections, to faire la carrière make a career (French). the easy way, and quick about it. Well, I don’t look at connections. Nobody pulled strings for me. Before I was given a line of my own I worked as an engine-driver, worked in Belgium as a common oiler. And you, Panteley, what are you doing here?" he asked, turning to Redka. "Drinking with them?"

– То-то, вижу, как вы стараетесь. Только жалованье умеете получать, – продолжал инженер, глядя на меня. – Всё надеетесь на протекцию, как бы поскорее и полегче faire la carriere сделать карьеру (франц.).. Ну, я не посмотрю на протекцию. За меня никто не хлопотал-с. Прежде чем мне дали дорогу, я ходил машинистом, работал в Бельгии как простой смазчик-с. А ты, Пантелей, что здесь делаешь? – спросил он, повернувшись к Редьке. – Пьянствуешь с ними?

For some reason he called every simple workman Panteley, while people like me and Cheprakov he despised and, behind our backs, called drunkards, brutes, riffraff. In general he was harsh with the minor employees, fining them and driving them from their posts coldly, without explanation.

Он всех простых людей почему-то называл Пантелеями, а таких, как я и Чепраков, презирал и за глаза обзывал пьяницами, скотами, сволочью. Вообще к мелким служащим он был жесток и штрафовал, и гонял их со службы холодно, без объяснений.

At last the horses came round for him. In parting he promised to dismiss the lot of us in two weeks, called his steward a blockhead, and then, sprawling in the carriage, rolled off toward town.

Наконец, приехали за ним лошади. Он на прощанье пообещал уволить всех нас через две недели, обозвал приказчика болваном и затем, развалившись в коляске, покатил в город.

"Andrei Ivanych," I said to Redka, "take me on as one of your workmen."

– Андрей Иваныч, – сказал я Редьке, – возьмите меня к себе в рабочие.

"Well, why not!"

– Ну, что ж!

And we set off together in the direction of town. When the station and the estate had fallen far behind us, I asked:

И мы пошли вместе по направлению к городу. Когда станция и усадьба остались далеко за нами, я спросил:

"Andrei Ivanych, why did you come to Dubechnya just now?"

– Андрей Иваныч, зачем вы давеча приходили в Дубечню?

"First, my lads are working on the line, and second, I came to pay the general’s widow her interest. Last year I borrowed fifty from her, and now I’m paying her back a ruble a month."

– Первое, ребята мои работают на линии, а второе – приходил к генеральше проценты платить. Летошний год я у нее полсотню взял и плачу теперь ей по рублю в месяц.

The painter stopped and took hold of my button.

Маляр остановился и взял меня за пуговицу.

"Misail Alexeich, our angel," he went on, "I understand it this way: if any man, simple or gentleman, takes so much as the smallest percentage, he’s already a villain. Truth cannot live in such a man."

– Мисаил Алексеич, ангел вы наш, – продолжал он, – я так понимаю, ежели какой простой человек или господин берет даже самый малый процент, тот уже есть злодей. В таком человеке не может правда существовать.

Gaunt, pale, fearsome Redka closed his eyes, shook his head, and pronounced in the tone of a philosopher:

Тощий, бледный, страшный Редька закрыл глаза, покачал головой и изрек тоном философа:

"The plant-louse eats the grass, rust eats the iron, and the lie eats the soul. Lord, save us sinners!"

– Тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу. Господи, спаси нас грешных!

Redka was unpractical and reckoned things poorly; he took on more work than he could manage, and when it came to settling accounts he grew anxious, lost his head, and so was nearly always out of pocket. He painted, glazed windows, papered walls, and even took on roofing jobs, and I remember how, for the sake of some trifling order, he would run about for three days at a time hunting up roofers. He was an excellent craftsman – there were days he earned as much as ten rubles – and if not for his determination, come what may, to be his own master and be called a contractor, he would very likely have had good money put by.

Редька был непрактичен и плохо умел соображать; набирал он работы больше, чем мог исполнить, и при расчете тревожился, терялся и потому почти всегда бывал в убытке. Он красил, вставлял стекла, оклеивал стены обоями и даже принимал на себя кровельные работы, и я помню, как он, бывало, из-за ничтожного заказа бегал дня по три, отыскивая кровельщиков. Это был превосходный мастер, случалось ему иногда зарабатывать до десяти рублей в день, и если бы не это желание – во что бы то ни стало быть главным и называться подрядчиком, то у него, вероятно, водились бы хорошие деньги.

He himself was paid by the job, but he paid me and the other lads by the day, anywhere from seventy kopecks to a ruble. As long as the hot, dry weather held, we did various outdoor jobs, mostly painting roofs. Unused to it, my feet burned as if I were walking on a red-hot stove-plate, and when I put on felt boots my feet grew stifling hot inside them. But that was only at the start; afterward I got used to it, and everything went smoothly. I was living now among people for whom labor was a duty and an inevitability, who worked like dray-horses, often without any awareness of the moral significance of labor and indeed never even using the word "labor" in conversation; and among them I too felt myself a dray-horse, growing ever more filled with the sense that what I did was a duty and an inevitability, and this made life easier, sparing me from every doubt.

Сам он получал издельно, а мне и другим ребятам платил поденно, от семидесяти копеек до рубля в день. Пока стояла жаркая и сухая погода, мы исполняли разные наружные работы, главным образом красили крыши. С непривычки моим ногам было горячо, точно я ходил по раскаленной плите, а когда надевал валенки, то ногам было душно. Но это только на первых порах, потом же я привык, и всё пошло, как по маслу. Я жил теперь среди людей, для которых труд был обязателен и неизбежен и которые работали, как ломовые лошади, часто не сознавая нравственного значения труда и даже никогда не употребляя в разговоре самого слова "труд"; около них и я тоже чувствовал себя ломовиком, всё более проникаясь обязательностью и неизбежностью того, что я делал, и это облегчало мне жизнь, избавляя от всяких сомнений.

At first everything interested me, everything was new, as though I had been born again. I could sleep on the ground, could go barefoot – and that is an extraordinary pleasure – could stand in a crowd of common folk without troubling anyone, and when a cabman’s horse fell in the street, I would run and help lift it, not afraid of soiling my clothes. And above all, I was living at my own expense and was a burden to no one!

В первое время всё занимало меня, всё было ново, точно я вновь родился. Я мог спать на земле, мог ходить босиком, – а это чрезвычайно приятно; мог стоять в толпе простого народа, никого не стесняя, и когда на улице падала извозчичья лошадь, то я бежал и помогал поднять ее, не боясь запачкать свое платье. А главное, я жил на свой собственный счет и никому не был в тягость!

Painting roofs, especially with our own linseed oil and paint, was reckoned a very profitable job, and so even such fine craftsmen as Redka did not scorn this coarse, tedious work. In short trousers, his thin purple legs bare, he walked about the roof looking like a stork, and I could hear him, as he worked his brush, sighing heavily and saying:

Окраска крыш, особенно с нашею олифой и краской, считалась очень выгодным делом, и потому этою грубой, скучной работой не брезговали даже такие хорошие мастера, как Редька. В коротких брючках, с тощими лиловыми ногами, он ходил по крыше, похожий на аиста, и я слышал, как, работая кистью, он тяжело вздыхал и говорил:

"Woe, woe unto us sinners!"

– Горе, горе нам, грешным!

He walked about a roof as freely as across a floor. Though he was ill and pale as a corpse, his agility was extraordinary; like the young men, he would paint the dome and cupolas of a church without scaffolding, using only ladders and a rope, and it was a little frightening when, standing up there at that height, far from the ground, he would draw himself up to his full height and pronounce, to no one in particular:

По крыше он ходил так же свободно, как по полу. Несмотря на то, что он был болен и бледен, как мертвец, прыткость у него была необыкновенная; он так же, как молодые, красил купол и главы церкви без подмостков, только при помощи лестниц и веревки, и было немножко страшно, когда он тут, стоя на высоте, далеко от земли, выпрямлялся во весь свой рост и изрекал неизвестно для кого:

"The plant-louse eats the grass, rust eats the iron, and the lie eats the soul!"

– Тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу!

Or else, thinking over something, he would answer his own thoughts aloud:

Или же, думая о чем-нибудь, отвечал вслух своим мыслям:

"Anything’s possible! Anything’s possible!"

– Всё может быть! Всё может быть!

When I came home from work, all those who sat on the benches by the gates – shop assistants, boys, and their masters – would send various remarks after me, mocking and spiteful, and at first this upset me and seemed simply monstrous.

Когда я возвращался с работы домой, то все эти, которые сидели у ворот на лавочках, все приказчики, мальчишки и их хозяева пускали мне вслед разные замечания, насмешливые и злобные, и это на первых порах волновало меня и казалось просто чудовищным.

"Not much use in him!" came from all sides. "The painter! Ochre-face!"

– Маленькая польза! – слышалось со всех сторон. – Маляр! Охра!

And no one treated me so ungraciously as precisely those who only recently had themselves been simple folk, earning their bread by manual labor. In the market rows, when I passed by the ironmonger’s, they would douse me with water as if by accident, and once even threw a stick at me. And one fishmonger, a gray-haired old man, blocked my way and said, looking at me with spite:

И никто не относился ко мне так немилостиво, как именно те, которые еще так недавно сами были простыми людьми и добывали себе кусок хлеба черным трудом. В торговых рядах, когда я проходил мимо железной лавки, меня, как бы нечаянно, обливали водой и раз даже швырнули в меня палкой. А один купец-рыбник, седой старик, загородил мне дорогу и сказал, глядя на меня со злобой:

"It’s not you I pity, fool that you are! It’s your father I pity!"

– Не тебя, дурака, жалко! Отца твоего жалко!

And my acquaintances, when we met, seemed for some reason embarrassed. Some looked at me as at an eccentric, a buffoon; others were sorry for me; still others did not know how to treat me, and it was hard to make them out. One day, in one of the lanes off our Bolshaya Dvoryanskaya, I met Anyuta Blagovo. I was on my way to work, carrying two long brushes and a pail of paint. Recognizing me, Anyuta flushed.

А мои знакомьте при встречах со мною почему-то конфузились. Одни смотрели на меня, как на чудака и шута, другим было жаль меня, третьи же не знали, как относиться ко мне, и понять их было трудно. Как-то днем, в одном из переулков около нашей Большой Дворянской, я встретил Анюту Благово. Я шел на работу и нес две длинных кисти и ведро с краской. Узнав меня, Анюта вспыхнула.

"Please don’t bow to me in the street..." she said, nervously, sternly, in a trembling voice, not offering me her hand, and tears suddenly glistened in her eyes. "If, as you think, all this is so necessary, then so be it... so be it, but I ask you, do not meet me!"

– Прошу вас не кланяться мне на улице... – проговорила она нервно, сурово, дрожащим голосом, не подавая мне руки, и на глазах у нее вдруг заблестели слезы. – Если, по-вашему, всё это так нужно, то пусть... пусть, но прошу вас, не встречайтесь со мною!

I was no longer living on Bolshaya Dvoryanskaya, but in the suburb of Makarikha, with my old nurse Karpovna, a kind but gloomy old woman, who always had a foreboding of something bad, was afraid of every kind of dream, and even in the bees and wasps that flew into her room saw ill omens. And that I had become a workman, in her view, boded nothing good.

Я уже жил не на Большой Дворянской, а в предместье Макарихе, у своей няни Карповны, доброй, но мрачной старушки, которая всегда предчувствовала что-нибудь дурное, боялась всех снов вообще и даже в пчелах и в осах, которые залетали к ней в комнату, видела дурные приметы. И то, что я сделался рабочим, по ее мнению, не предвещало ничего хорошего.

"Your poor head is lost!" she would say sorrowfully, shaking her head. "Lost!"

– Пропала твоя головушка! – говорила она печально, покачивая головой. – Пропала!

Living with her in the little house was her foster son Prokofy, a butcher, an enormous, clumsy fellow of about thirty, red-haired, with stiff mustaches. Meeting me in the hallway, he would silently and respectfully make way for me, and if he was drunk, would give me a five-fingered salute. In the evenings he would eat his supper, and through the plank partition I could hear him grunting and sighing as he drank one glass after another.

С нею в домике жил ее приемыш Прокофий, мясник, громадный, неуклюжий малый лет тридцати, рыжий, с жесткими усами. Встречаясь со мною в сенях, он молча и почтительно уступал мне дорогу, и если был пьян, то всей пятерней делал мне под козырек. По вечерам он ужинал, и сквозь дощатую перегородку мне слышно было, как он крякал и вздыхал, выпивая рюмку за рюмкой.

"Mamasha!" he would call in an undertone.

– Мамаша! – звал он вполголоса.

"Well?" Karpovna would answer, who loved her foster son beyond reason. "What is it, sonny?"

– Ну? – отзывалась Карповна, любившая без памяти своего приемыша. – Что, сынок?

"I can grant you an indulgence, Mamasha. In this earthly life I’ll feed you in your old age, in this vale of tears, and when you die, I’ll bury you at my own expense. I’ve said it, and it’s true."

– Я вам, мамаша, могу снисхождение сделать. В сей земной жизни буду вас питать на старости лет в юдоли, а когда помрете, на свой счет похороню. Сказал – и верно.

I got up every day before sunrise and went to bed early. We painters ate a great deal and slept soundly, and only for some reason at night my heart pounded hard. I did not quarrel with my comrades. Cursing, desperate oaths, and wishes – that one’s eyes should burst, say, or that cholera should seize one – never stopped the whole day long, but for all that we lived amicably enough among ourselves. The lads suspected me of being some sort of religious sectarian and good-naturedly poked fun at me, saying that even my own father had disowned me, and at the same time told me that they themselves rarely looked into God’s house and that many of them had not been to confession in ten years, justifying their own dissoluteness on the grounds that a painter among people is like a jackdaw among birds.

Вставал я каждый день до восхода солнца, ложился рано. Ели мы, маляры, очень много и спали крепко, и только почему-то по ночам сильно билось сердце. С товарищами я не ссорился. Брань, отчаянные клятвы и пожелания вроде того, например, чтобы лопнули глаза или схватила холера, не прекращались весь день, но, тем не менее, все-таки жили мы между собою дружно. Ребята подозревали во мне религиозного сектанта и добродушно подшучивали надо мною, говоря, что от меня даже родной отец отказался, и тут же рассказывали, что сами они редко заглядывают в храм божий и что многие из них по десяти лет на духу не бывали, и такое свое беспутство оправдывали тем, что маляр среди людей всё равно, что галка среди птиц.

The lads respected me and treated me with deference; they evidently liked that I did not drink, did not smoke, and led a quiet, sober life. The one thing that shocked them unpleasantly was that I did not join in the stealing of linseed oil and did not go round with them begging tips from customers. Stealing the master’s oil and paint was customary among painters and was not counted as theft, and it is remarkable that even so upright a man as Redka, on leaving a job, always carried off a little white lead and oil with him. And even the respectable old men who owned their own houses in Makarikha were not ashamed to beg for tips, and it was vexing and shameful when the lads, in a crowd, would congratulate some nonentity on the start or finish of a job and, receiving a ten-kopeck piece from him, thank him with abject bows.

Ребята уважали меня и относились ко мне с почтением; им, очевидно, нравилось, что я не пью, не курю и веду тихую, степенную жизнь. Их только неприятно шокировало, что я не участвую в краже олифы и вместе с ними не хожу к заказчикам просить на чай. Кража хозяйской олифы и краски была у маляров в обычае и не считалась кражей, и замечательно, что даже такой справедливый человек, как Редька, уходя с работы, всякий раз уносил с собою немножко белил и олифы. А просить на чай не стыдились даже почтенные старики, имевшие в Макарихе собственные дома, и было досадно и стыдно, когда ребята гурьбой поздравляли какое-нибудь ничтожество с первоначатием или окончанием и, получив от него гривенник, униженно благодарили.

With customers they carried themselves like cunning courtiers, and Shakespeare’s Polonius came to my mind almost every day.

С заказчиками они держали себя, как лукавые царедворцы, и мне почти каждый день вспоминался шекспировский Полоний.

"Ah, it looks like rain," the customer would say, glancing at the sky.

– А, должно быть, дождь будет, – говорил заказчик, глядя на небо.

"It will, it will without fail!" the painters would agree.

– Будет, беспременно будет! – соглашались маляры.

"Though, actually, the clouds aren’t rain clouds. Perhaps there won’t be any."

– Впрочем, облака не дождевые. Пожалуй, не будет дождя.

"There won’t, your excellency! To be sure, there won’t."

– Не будет, ваше высокородие! Верно, не будет.

Behind their backs, they took an ironic view of customers in general, and when, for instance, they saw some gentleman sitting on his balcony with a newspaper, they would remark:

Заглазно они относились к заказчикам вообще иронически, и когда, например, видели барина, сидящего на балконе с газетой, то замечали:

"Reading his paper, and likely nothing to eat."

– Газету читает, а есть, небось, нечего.

I did not go home to my family. Coming back from work, I often found notes waiting for me, short and anxious, in which my sister wrote to me about our father: that at dinner he had been strangely pensive and had eaten nothing, or had staggered, or had shut himself up in his room and not come out for a long while. Such news troubled me, and I could not sleep, and it even happened that I walked at night along Bolshaya Dvoryanskaya past our house, peering at the dark windows and trying to guess whether all was well at home. On Sundays my sister would come to see me, but on the sly, as though she came not to me but to our old nurse. And if she did come in to me, it was very pale, with eyes red from crying, and she would at once begin to weep.

Дома у своих я не бывал. Возвращаясь с работы, я часто находил у себя записки, короткие и тревожные, в которых сестра писала мне об отце: то он был за обедом как-то особенно задумчив и ничего не ел, то пошатнулся, то заперся у себя и долго не выходил. Такие известия волновали меня, я не мог спать и, случалось даже, ходил ночью по Большой Дворянской мимо нашего дома, вглядываясь в темные окна и стараясь угадать, всё ли дома благополучно. По воскресеньям приходила ко мне сестра, но украдкой, будто не ко мне, а к няньке. И если входила ко мне, то очень бледная, с заплаканными глазами, и тотчас же начинала плакать.

"Our father will not survive this!" she would say. "If, God forbid, something happens to him, your conscience will torment you your whole life long. It’s terrible, Misail! In our mother’s name I implore you – mend your ways!"

– Наш отец не перенесет этого! – говорила она. – Если, не дай бог, с ним случится что-нибудь, то тебя всю жизнь будет мучить совесть. Это ужасно, Мисаил! Именем нашей матери умоляю тебя: исправься!

"My dear sister," I would say, "how am I to mend my ways, when I am convinced that I am acting according to my conscience? Try to understand!"

– Сестра, дорогая моя, – говорил я, – как исправляться, если я убежден, что поступаю по совести? Пойми!

"I know it’s according to your conscience, but perhaps it could be done some other way, so as not to grieve anyone."

– Я знаю, что по совести, но, может быть, это можно как-нибудь иначе, чтобы никого не огорчать.

"Oh, dear Lord!" the old woman would sigh behind the door. "Your poor head is lost! There’ll be trouble, my dears, there’ll be trouble!"

– Ох, батюшки! – вздыхала за дверью старуха. – Пропала твоя головушка! Быть беде, родимые мои, быть беде!

One Sunday Dr. Blagovo turned up at my place unexpectedly. He wore a tunic over a silk shirt and tall lacquered boots.

В одно из воскресений ко мне неожиданно явился доктор Благово. Он был в кителе поверх шелковой рубахи и в высоких лакированных сапогах.

"Here I am, come to see you!" he began, shaking my hand firmly, in the student fashion. "I hear about you every day and keep meaning to come and have a heart-to-heart talk with you, as they say. It’s dreadfully dull in town, not a living soul, no one to say a word to. It’s hot, holy mother!" he went on, taking off his tunic and remaining in nothing but his silk shirt. "My dear fellow, allow me to talk with you!"

– А я к вам! – начал он, крепко, по-студенчески пожимая мне руку. – Каждый день слышу про вас и всё собираюсь к вам потолковать, как говорится, по душам. В городе страшная скука, нет ни одной живой души, не с кем слово сказать. Жарко, мать пречистая! – продолжал он, снимая китель и оставаясь в одной шелковой рубахе. – Голубчик, позвольте с вами поговорить!

I myself was bored and had long wanted to be in the company of someone other than painters. I was sincerely glad to see him.

Мне самому было скучно и давно уже хотелось побыть в обществе не маляров. Я искренно обрадовался ему.

"Let me begin," he said, sitting down on my bed, "by saying that I sympathize with you from the bottom of my heart and deeply respect this life of yours. Here in town they don’t understand you, and indeed there’s no one to understand you, since, as you yourself know, here, with very few exceptions, it’s all Gogolian swinish snouts. But I guessed what you were even then, at the picnic. You’re a noble soul, an honest, exalted man! I respect you and count it a great honor to shake your hand!" he went on rapturously. "To change one’s life so sharply and abruptly, as you have done, one must have lived through a complicated inner process, and to go on now living this life, remaining constantly at the height of one’s convictions, you must labor intensely, day after day, with both mind and heart. Now, to begin our conversation, tell me – don’t you think that if you had spent this force of will, this strain, all this potential, on something else – becoming, say, a great scholar or an artist in time – your life would take in more and go deeper, and be more productive in every respect?"

– Начну с того, – сказал он, садясь на мою постель, – что я вам сочувствую от всей души и глубоко уважаю эту вашу жизнь. Здесь в городе вас не понимают, да и некому понимать, так как, сами знаете, здесь, за весьма малыми исключениями, всё гоголевские свиные рыла. Но я тогда же на пикнике сразу угадал вас. Вы – благородная душа, честный, возвышенный человек! Уважаю вас и считаю за великую честь пожать вашу руку! – продолжал он восторженно. – Чтобы изменить так резко и круто свою жизнь, как сделали это вы, нужно было пережить сложный душевный процесс, и, чтобы продолжать теперь эту жизнь и постоянно находиться на высоте своих убеждений, вы должны изо дня в день напряженно работать и умом, и сердцем. Теперь, для начала нашей беседы, скажите, не находите ли вы, что если бы силу воли, это напряжение, всю эту потенцию, вы затратили на что-нибудь другое, например, на то, чтобы сделаться со временем великим ученым или художником, то ваша жизнь захватывала бы шире и глубже и была бы продуктивнее во всех отношениях?

We fell to talking, and when the conversation turned to physical labor, I expressed the following thought: it is necessary that the strong should not enslave the weak, that the minority should not be a parasite upon the majority, or a pump chronically sucking the best sap out of it – that is, it is necessary that all, without exception, strong and weak, rich and poor alike, should take an equal part in the struggle for existence, each for himself, and in this respect there is no better leveling instrument than physical labor, made a general obligation binding on everyone.

Мы разговорились, и когда у нас зашла речь о физическом труде, то я выразил такую мысль: нужно, чтобы сильные не порабощали слабых, чтобы меньшинство не было для большинства паразитом или насосом, высасывающим из него хронически лучшие соки, то есть нужно, чтобы все без исключения – и сильные и слабые, богатые и бедные, равномерно участвовали в борьбе за существование, каждый сам за себя, а в этом отношении нет лучшего нивелирующего средства, как физический труд, в качестве общей, для всех обязательной повинности.

"So, in your view, everyone without exception ought to engage in physical labor?" the doctor asked.

– Стало быть, по-вашему, физическим трудом должны заниматься все без исключения? – спросил доктор.

"Yes."

– Да.

"And don’t you think that if everyone, including the best people, the thinkers and the great scholars, taking part in the struggle for existence each for himself, were to spend their time breaking gravel and painting roofs, that might pose a serious danger to progress?"

– А не находите ли вы, что если все, в том числе и лучшие люди, мыслители и великие ученые, участвуя в борьбе за существование каждый сам за себя, станут тратить время на битье щебня и окраску крыш, то это может угрожать прогрессу серьезною опасностью?

"Where’s the danger in that?" I asked. "After all, progress lies in works of love, in the fulfillment of the moral law. If you enslave no one, are a burden to no one, what further progress do you need?"

– В чем же опасность? – спросил я. – Ведь прогресс – в делах любви, в исполнении нравственного закона. Если вы никого не порабощаете, никому не в тягость, то какого вам нужно еще прогресса?

"But allow me!" Blagovo suddenly flared up, standing. "But allow me! If a snail in its shell busies itself with personal self-perfection and pokes about in the moral law, do you call that progress?"

– Но позвольте! – вдруг вспылил Благово, вставая. – Но, позвольте! Если улитка в своей раковине занимается личным самосовершенствованием и ковыряется в нравственном законе, то вы это называете прогрессом?

"Why ’pokes about’?" I said, offended. "If you don’t compel your neighbors to feed you, clothe you, carry you about, defend you from your enemies – in a life that is built entirely on slavery – isn’t that progress? To my mind that’s the truest progress there is, and perhaps the only kind possible or needful for man."

– Почему же – ковыряется? – обиделся я. – Если вы не заставляете своих ближних кормить вас, одевать, возить, защищать вас от врагов, то в жизни, которая вся построена на рабстве, разве это не прогресс? По-моему, это прогресс самый настоящий и, пожалуй, единственно возможный и нужный для человека.

"The bounds of universal, world progress lie in infinity, and to speak of some ’possible’ progress, limited by our needs or by temporary views, is, forgive me, even strange."

– Пределы общечеловеческого, мирового прогресса в бесконечности, и говорить о каком-то "возможном" прогрессе, ограниченном нашими нуждами или временными воззрениями, это, извините, даже странно.

"If the bounds of progress lie in infinity, as you say, then its aims are undefined," I said. "To live and not know definitely what one is living for!"

– Если пределы прогресса в бесконечности, как вы говорите, то, значит, цели его неопределенны, – сказал я. – Жить и не знать определенно, для чего живешь!

"So be it! But this ’not knowing’ isn’t as dull as your ’knowing.’ I’m climbing a staircase called progress, civilization, culture – I climb and climb, not knowing definitely where I’m going, but truly, it’s worth living for the sake of that wondrous staircase alone; while you know what you’re living for – so that some shouldn’t enslave others, so that the artist and the man who grinds his paints for him should dine the same. But that’s a shopkeeper’s, kitchen-maid’s, gray side of life, and isn’t it repugnant to live for that alone? If some insects enslave others, then to the devil with them, let them devour one another! It’s not them we must think about – they’ll die and rot in any case, however you try to save them from bondage – we must think of that great unknown quantity that awaits all mankind in the distant future."

– Пусть! Но это "не знать" не так скучно, как ваше "знать". Я иду по лестнице, которая называется прогрессом, цивилизацией, культурой, иду и иду, не зная определенно, куда иду, но, право, ради одной этой чудесной лестницы стоит жить; а вы знаете, ради чего живете – ради того, чтобы одни не порабощали других, чтобы художник и тот, кто растирает для него краски, обедали одинаково. Но ведь это мещанская, кухонная, серая сторона жизни, и для нее одной жить – неужели не противно? Если одни насекомые порабощают других, то и черт с ними, пусть съедают друг друга! Не о них нам надо думать – ведь они всё равно помрут и сгниют, как ни спасайте их от рабства, – надо думать о том великом иксе, который ожидает всё человечество в отдаленном будущем.

Blagovo argued with me heatedly, but at the same time it was plain that some extraneous thought was troubling him.

Благово спорил со мною горячо, но в то же время было заметно, что его волнует какая-то посторонняя мысль.

"Your sister must not be coming," he said, glancing at his watch. "Yesterday she was at our house and said she’d be at yours. You keep harping on – slavery, slavery..." he went on. "But that’s a private question, and all such questions are resolved by mankind gradually, of themselves."

– Должно быть, ваша сестра не придет, – сказал он, посмотрев на часы. – Вчера она была у наших и говорила, что будет у вас. Вы всё толкуете – рабство, рабство... – продолжал он. – Но ведь это вопрос частный, и все такие вопросы решаются человечеством постепенно, само собой.

We began talking of gradualness. I said that the question of whether to do good or evil each person decides for himself, without waiting for mankind to arrive at the solution of the question through gradual development. Besides, gradualness is a two-edged stick. Alongside the process of the gradual development of humane ideas, one observes also the gradual growth of ideas of another kind. Serfdom is gone, but capitalism is growing. And at the very height of the ideas of liberation, just as in the days of Batu Khan, the majority feeds, clothes, and defends the minority, while remaining itself hungry, ragged, and defenseless. Such an order gets along perfectly well with any currents or trends whatsoever, because the art of enslavement is likewise cultivated gradually. We no longer flog our lackeys in the stable, but we give slavery refined forms – at the very least, we manage to find justification for it in every particular case. We have our ideas, ideas notwithstanding, but if it were possible now, at the end of the nineteenth century, to load onto the workers even our most unpleasant physiological functions, we would load them on, and then, of course, we would say in our own defense that if the best people, the thinkers and the great scholars, were to spend their golden time on these functions, progress might be gravely endangered.

Заговорили о постепенности. Я сказал, что вопрос – делать добро или зло – каждый решает сам за себя, не дожидаясь, когда человечество подойдет к решению этого вопроса путем постепенного развития. К тому же постепенность – палка о двух концах. Рядом с процессом постепенного развития идей гуманных наблюдается и постепенный рост идей иного рода. Крепостного права нет, зато растет капитализм. И в самый разгар освободительных идей, так же, как во времена Батыя, большинство кормит, одевает и защищает меньшинство, оставаясь само голодным, раздетым и беззащитным. Такой порядок прекрасно уживается с какими угодно веяниями и течениями, потому что искусство порабощения тоже культивируется постепенно. Мы уже не дерем на конюшне наших лакеев, но мы придаем рабству утонченные формы, по крайней мере, умеем находить для него оправдание в каждом отдельном случае. У нас идеи – идеями, но если бы теперь, в конце XIX века, можно было взвалить на рабочих еще также наши самые неприятные физиологические отправления, то мы взвалили бы и потом, конечно, говорили бы в свое оправдание, что если, мол, лучшие люди, мыслители и великие ученые станут тратить свое золотое время на эти отправления, то прогрессу может угрожать серьезная опасность.

But then my sister came. Seeing the doctor, she grew flustered, alarmed, and at once began saying it was time for her to go home, to Father.

Но вот пришла и сестра. Увидев доктора, она засуетилась, встревожилась и тотчас же заговорила о том, что ей пора домой, к отцу.

"Kleopatra Alexeyevna," Blagovo said persuasively, pressing both hands to his heart, "what will become of your father if you spend some half-hour with me and your brother?"

– Клеопатра Алексеевна, – сказал Благово убедительно, прижимая обе руки к сердцу, – что станется с вашим батюшкой, если вы проведете со мною и братом каких-нибудь полчаса?

He was simple-hearted and knew how to communicate his own animation to others. My sister, after a moment’s thought, laughed and grew suddenly cheerful, just as she had at the picnic. We went out into the field and, settling ourselves on the grass, went on with our conversation, looking at the town, where all the windows facing west seemed bright gold because the sun was setting.

Он был простосердечен и умел сообщать свое оживление другим. Моя сестра, подумав минуту, рассмеялась и повеселела вдруг, внезапно, как тогда на пикнике. Мы пошли в поле и, расположившись на траве, продолжали наш разговор и смотрели на город, где все окна, обращенные на запад, казались ярко-золотыми оттого, что заходило солнце.

After that, every time my sister came to see me, Blagovo would appear too, and the two of them would greet each other as though their meeting at my place were purely accidental. My sister would listen to the doctor and me arguing, and at such times her expression was joyfully rapt, touched, and inquiring, and it seemed to me that before her eyes another world was gradually opening, such as she had never seen even in her dreams and was now trying to make out. Without the doctor she was quiet and sad, and if she wept now, sitting on my bed, it was for reasons she did not speak of.

После этого, всякий раз, когда приходила ко мне сестра, являлся и Благово, и оба здоровались с таким видом, как будто встреча их у меня была нечаянной. Сестра слушала, как я и доктор спорили, и в это время выражение у нее было радостно восторженное, умиленное и пытливое, и мне казалось, что перед ее глазами открывался мало-помалу иной мир, какого она раньше не видала даже во сне и какой старалась угадать теперь. Без доктора она была тиха и грустна, и если теперь иногда плакала, сидя на моей постели, то уже по причинам, о которых не говорила.

In August Redka told us to get ready to go out on the line. A day or two before we were "driven" out of town, my father came to see me. He sat down and, unhurried, without looking at me, wiped his red face, then took out of his pocket our town Herald and read aloud, slowly, with emphasis on every word, that a boy of my own age, the son of the manager of the State Bank office, had been appointed head of a department in the treasury.

В августе Редька приказал нам собираться на линию. Дня за два перед тем, как нас "погнали" за город, ко мне пришел отец. Он сел и не спеша, не глядя на меня, вытер свое красное лицо, потом достал из кармана наш городской "Вестник" и медленно, с ударением на каждом слове, прочел о том, что мой сверстник, сын управляющего конторою Государственного банка, назначен начальником отделения в казенной палате.

"And now look at yourself," he said, folding the newspaper. "A beggar, a ragamuffin, a scoundrel! Even tradesmen and peasants get an education to become somebody, and you, a Poloznev, with noble, well-born ancestors, strive for the gutter! But I have not come here to talk with you – I’ve already given up on you," he went on in a strangled voice, rising. "I’ve come to find out where your sister is, wretch that you are! She left the house after dinner, and it’s past seven now, and she isn’t back. She’s taken to going off often without telling me, she’s less respectful than she used to be – and I see your wicked, base influence in it. Where is she?"

– А теперь взгляни на себя, – сказал он, складывая газету, – нищий, оборванец, негодяй! Даже мещане и крестьяне получают образование, чтобы стать людьми, а ты, Полознев, имеющий знатных, благородных предков, стремиться в грязь! Но я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать с тобою; на тебя я уже махнул рукой, – продолжал он придушенным голосом, вставая. – Я пришел затем, чтобы узнать: где твоя сестра, негодяй? Она ушла из дому после обеда, и вот уже восьмой час, а ее нет. Она стала часто уходить, не говоря мне, она уже менее почтительна, – и я вижу тут твое злое, подлое влияние. Где она?

In his hands was the umbrella I knew so well, and I had already grown flustered and drawn myself up like a schoolboy, expecting my father to start beating me, but he noticed the glance I threw at the umbrella, and that, apparently, restrained him.

В руках у него был знакомый мне зонтик, и я уже растерялся и вытянулся, как школьник, ожидая, что отец начнет бить меня, но он заметил взгляд мой, брошенный на зонтик, и, вероятно, это сдержало его.

"Live as you please!" he said. "I withdraw my blessing from you!"

– Живи, как хочешь! – сказал он. – Я лишаю тебя моего благословения!

"Dear Lord above," my old nurse muttered behind the door. "Your poor, unhappy head! Oh, my heart senses it, it senses it!"

– Батюшки-светы, – бормотала за дверью нянька. – Бедная, несчастная твоя головушка! Ох, чует мое сердце, чует!

I worked out on the line. All through August the rain never let up, it was damp and cold; the grain was not being carted in from the fields, and on the large farms where they mowed by machine, the wheat lay not in stooks but in heaps, and I remember how these sad heaps grew darker with every day, the grain sprouting inside them. Work was hard; the downpour ruined everything we managed to do. We were not allowed to live or sleep in the station buildings, and we huddled in dirty, damp dugouts where the railway gang lived in summer, and at night I could not sleep for the cold and for the woodlice crawling over my face and hands. And when we worked near the bridges, the railway gang would come to us of an evening in a crowd purely to beat up the painters – for them it was a kind of sport. They beat us, stole our brushes from us, and, to provoke us and draw us into a fight, spoiled our work – smearing the signal-boxes with green paint, for instance. To crown all our troubles, Redka took to paying us most irregularly. All the painting work on the section had been contracted out, then sub-contracted, and sub-contracted again down to Redka, with each middleman taking his twenty percent. The work itself was unprofitable, and now there was the rain besides; time was wasted, we were not working, yet Redka was bound to pay the lads by the day. The hungry painters all but beat him, calling him a swindler, a bloodsucker, a Judas who’d sell Christ himself, and he, poor fellow, sighed, threw up his hands to heaven in despair, and went again and again to Madame Cheprakova for money.

Я работал на линии. Весь август непрерывно шли дожди, было сыро и холодно; с полей не свозили хлеба, и в больших хозяйствах, где косили машинами, пшеница лежала не в копнах, а в кучах, и я помню, как эти печальные кучи с каждым днем становились всё темнее, и зерно прорастало в них. Работать было трудно; ливень портил всё, что мы успевали сделать. Жить и спать в станционных зданиях нам не позволялось, и ютились мы в грязных, сырых землянках, где летом жила "чугунка", и по ночам я не мог спать от холода и оттого, что по лицу и по рукам ползали мокрицы. А когда работали около мостов, то по вечерам приходила к нам гурьбой "чугунка" только затем, чтобы бить маляров, – для нее это был род спорта. Нас били, выкрадывали у нас кисти и, чтобы раздразнить нас и вызвать на драку, портили нашу работу, например, вымазывали будки зеленою краской. В довершение всех наших бед, Редька стал платить крайне неисправно. Все малярные работы на участке были сданы подрядчику, этот сдал другому, и уже этот сдал Редьке, выговорив себе процентов двадцать. Работа сама по себе была невыгодна, а тут еще дожди; время пропадало даром, мы не работали, а Редька был обязан платить ребятам поденно. Голодные маляры едва не били его, обзывали жуликом, кровопийцей, Иудой-христопродавцем, а он, бедняга, вздыхал, в отчаянии воздевал к небу руки и то и дело ходил к госпоже Чепраковой за деньгами.

VII

A rainy, muddy, dark autumn set in. Work grew scarce, and I would sit at home idle for three days at a stretch, or else do various jobs that were not painting at all – hauling earth for a rough ceiling fill, for instance, at twenty kopecks a day. Dr. Blagovo left for Petersburg. My sister stopped coming to see me. Redka lay ill at home, expecting death from one day to the next.

Наступила дождливая, грязная, темная осень. Наступила безработица, и я дня по три сидел дома без дела или же исполнял разные не малярные работы, например, таскал землю для черного наката, получая за это по двугривенному в день. Доктор Благово уехал в Петербург. Сестра не приходила ко мне. Редька лежал у себя дома больной, со дня на день ожидая смерти.

And my own mood was autumnal too. Perhaps because, having become a workman, I now saw our town’s life only from its seamy side, almost every day I was making discoveries that simply drove me to despair. Those fellow townsmen of mine of whom I had earlier had no opinion, or who from the outside had seemed perfectly decent, now turned out to be base, cruel people, capable of any meanness. We simple folk were cheated, short-changed, made to wait for hours on end in cold entryways or kitchens, insulted and treated with the utmost coarseness. In the autumn I was papering the reading room and two other rooms in our club; I was paid seven kopecks a roll but told to sign for twelve, and when I refused to do it, a respectable-looking gentleman in gold spectacles, one of the club elders, I suppose, said to me:

И настроение было осеннее. Быть может оттого, что, ставши рабочим, я уже видел нашу городскую жизнь только с ее изнанки, почти каждый день мне приходилось делать открытия, приводившие меня просто в отчаяние. Те мои сограждане, о которых раньше я не был никакого мнения или которые с внешней стороны представлялись вполне порядочными, теперь оказывались людьми низкими, жестокими, способными на всякую гадость. Нас, простых людей, обманывали, обсчитывали, заставляли по целым часам дожидаться в холодных сенях или в кухне, нас оскорбляли и обращались с нами крайне грубо. Осенью в нашем клубе я оклеивал обоями читальню и две комнаты; мне заплатили по семь копеек за кусок, но приказали расписаться – по двенадцати, и когда я отказался исполнить это, то благообразный господин в золотых очках, должно быть, один из старшин клуба, сказал мне:

"If you go on talking so much, you scoundrel, I’ll smash your face in for you."

– Если ты, мерзавец, будешь еще много разговаривать, то я тебе всю морду побью.

And when a footman whispered to him that I was the son of the architect Poloznev, he grew embarrassed, flushed, but at once recovered and said:

И когда лакей шепнул ему, что я сын архитектора Полознева, то он сконфузился, покраснел, но тотчас же оправился и сказал:

"Well, to the devil with him!"

– А черт с ним!

In the shops they palmed off rotten meat on us workers, spoiled flour and tea leaves already steeped once; in church the police shoved us about; in the hospitals the feldshers and nurses fleeced us, and if in our poverty we gave them no bribes, they took their revenge by feeding us from filthy dishes; at the post office the lowliest clerk thought himself entitled to treat us like animals, shouting crudely and insolently, "Wait your turn! Where are you shoving?" Even the yard dogs treated us unkindly, flying at us with a peculiar spite. But the thing that struck me most of all in my new position was the utter absence of justice – precisely what the common people describe as having "forgotten God." Not a day went by without some swindle. Merchants who sold us our linseed oil cheated, and contractors cheated, and the lads cheated, and the customers themselves cheated. Needless to say, there could be no talk of any rights of ours, and our own earned money we had to beg for every time, like alms, standing bareheaded at the back porch.

В лавках нам, рабочим, сбывали тухлое мясо, лёглую муку и спитой чай; в церкви нас толкала полиция, в больницах нас обирали фельдшера и сиделки, и если мы по бедности не давали им взяток, то нас в отместку кормили из грязной посуды; на почте самый маленький чиновник считал себя вправе обращаться с нами, как с животными, и кричать грубо и нагло: "Обожди! Куда лезешь?" Даже дворовые собаки – и те относились к нам недружелюбно и бросались на нас с какою-то особенною злобой. Но главное, что больше всего поражало меня в моем новом положении, это совершенное отсутствие справедливости, именно то самое, что у народа определяется словами: "Бога забыли". Редкий день обходился без мошенничества. Мошенничали и купцы, продававшие нам олифу, и подрядчики, и ребята, и сами заказчики. Само собою, ни о каких наших правах не могло быть и речи, и свои заработанные деньги мы должны были всякий раз выпрашивать, как милостыню, стоя у черного крыльца без шапок.

I was papering one of the rooms adjoining the reading room at the club; in the evening, as I was already getting ready to leave, the engineer Dolzhikov’s daughter came into the room, a stack of books in her hands.

Я оклеивал в клубе одну из комнат, смежных с читальней; вечером, когда я уже собирался уходить, в эту комнату вошла дочь инженера Должикова, с пачкой книг в руках.

I bowed to her.

Я поклонился ей.

"Ah, how do you do!" she said, recognizing me at once and holding out her hand. "I’m very glad to see you."

– А, здравствуйте! – сказала она, тотчас же узнав меня и протягивая руку. – Очень рада вас видеть.

She smiled and, with curiosity and bewilderment, looked over my smock, the pail of paste, the wallpaper spread out on the floor; I grew confused, and she too felt awkward.

Она улыбалась и осматривала с любопытством и с недоумением мою блузу, ведро с клейстером, обои, растянутые на полу; я смутился, и ей тоже стало неловко.

"Forgive me for staring at you like this," she said. "I’ve heard a great deal about you. Dr. Blagovo especially – he’s simply in love with you. And I’ve already made your sister’s acquaintance; a sweet, likable girl, but I could in no way convince her that there’s anything dreadful in your simplifying your life. On the contrary, you’re now the most interesting man in town."

– Вы извините, что я на вас смотрю так, – сказала она. – Мне много говорили о вас. Особенно доктор Благово – он просто влюблен в вас. И с сестрой вашей я уже познакомилась; милая, симпатичная девушка, но я никак не могла убедить ее, что в вашем опрощении нет ничего ужасного. Напротив, вы теперь самый интересный человек в городе.

She glanced again at the pail of paste, at the wallpaper, and went on:

Она опять поглядела на ведро с клейстером, на обои и продолжала:

"I asked Dr. Blagovo to introduce me to you properly, but apparently he forgot, or didn’t get around to it. However that may be, we’re acquainted now, and if you would call on me sometime, without ceremony, I should be extremely obliged to you. I so want to have a talk! I’m a simple person," she said, holding out her hand to me, "and I hope you’ll feel no constraint with me. My father isn’t here, he’s in Petersburg."

– Я просила доктора Благово познакомить меня с вами поближе, но, очевидно, он забыл или не успел. Как бы ни было, мы все-таки знакомы, и если бы вы пожаловали ко мне как-нибудь запросто, то я была бы вам чрезвычайно обязана. Мне так хочется поговорить! Я простой человек, – сказала она, протягивая мне руку, – и, надеюсь, у меня вы будете без стеснения. Отца нет, он в Петербурге.

She went off into the reading room, her dress rustling, and I, when I got home, could not fall asleep for a long time.

Она ушла в читальню, шурша платьем, а я, придя домой, долго не мог уснуть.

That same cheerless autumn, some kind soul, evidently wishing to ease my existence a little, sent me now and then tea and lemons, now cakes, now roast hazel-grouse. Karpovna said it was always a soldier who brought it, but from whom, no one knew; and the soldier asked whether I was well, whether I dined every day, and whether I had warm clothing. When the frosts set in, in the same way, while I was out, a soldier brought me a soft knitted scarf, which gave off a delicate, barely perceptible scent of perfume, and I guessed who my kind fairy godmother was. The scarf smelled of lily of the valley, Anyuta Blagovo’s favorite scent.

В эту же невеселую осень какая-то добрая душа, очевидно, желая хотя немного облегчить мое существование, изредка присылала мне то чаю и лимонов, то печений, то жареных рябчиков. Карповна говорила, что приносил это всякий раз солдат, а от кого – неизвестно; и солдат расспрашивал, здоров ли я, каждый ли день я обедаю и есть ли у меня теплое платье. Когда наступили морозы, мне таким же образом, в мое отсутствие, с солдатом прислали мягкий вязаный шарф, от которого шел нежный, едва уловимый запах духов, и я угадал, кто была моя добрая фея. От шарфа пахло ландышами, любимыми духами Анюты Благово.

Toward winter there was more work to be had, and things grew more cheerful. Redka came back to life, and we went to work instead in the cemetery church, priming the iconostasis for gilding. It was clean, peaceful work and, as our lads said, quick going. A good deal could be got through in a single day, and besides, time flew by unnoticed. No cursing, no laughter, no loud talk. The very place demanded quiet and decorum and disposed one to calm, serious thoughts. Absorbed in our work, we stood or sat motionless, like statues; there was a deathly stillness, as befits a cemetery, so that if a tool fell or the fire crackled in a lamp, the sound rang out sharp and resonant – and we would look round. After a long silence a humming would be heard, as though bees were flying; that was someone at the porch, unhurried, chanting a burial service for an infant in a low voice; or the icon-painter, painting a dove and stars around it on the cupola, would begin softly whistling and then, catching himself, fall silent at once; or Redka, answering his own thoughts, would say with a sigh, "Anything’s possible! Anything’s possible!"; or overhead a slow, mournful bell would toll, and the painters would remark that it must be some rich man’s corpse being carried by...

К зиме набралось больше работы, стало веселей. Редька опять ожил, и мы вместо работали в кладбищенской церкви, где шпатлевали иконостас для позолоты. Это была работа чистая, покойная и, как говорили наши, спорая. В один день можно было много сработать, и притом время бежало быстро, незаметно. Ни брани, ни смеха, ни громких разговоров. Само место обязывало к тишине и благочинию и располагало к тихим, серьезным мыслям. Погруженные в работу, мы стояли или сидели неподвижно, как статуи; была тишина мертвая, какая подобает кладбищу, так что если падал инструмент или трещал огонь в лампадке, то звуки эти раздавались гулко и резко – и мы оглядывались. После долгой тишины слышалось гуденье, точно летели пчелы; это у притвора, не торопясь, вполголоса, отпевали младенца; или живописец, писавший на куполе голубя и вокруг него звезды, начинал тихо посвистывать и, спохватившись, тотчас же умолкал; или Редька, отвечая своим мыслям, говорил со вздохом: "Все может быть! Всё может быть!"; или над нашими головами раздавался медленный заунывный звон, и маляры замечали, что это, должно быть, богатого покойника несут...

I spent my days in that stillness, in the church twilight, and in the long evenings I played billiards or went to the theater gallery in my new tricot suit, which I had bought with my own earnings. Performances and concerts had already begun at the Azhogins’; the scenery was now painted by Redka alone. He told me the plots of the plays and the tableaux vivants he had occasion to see at the Azhogins’, and I listened to him with envy. I longed badly to go to the rehearsals, but I did not dare call on the Azhogins.

Дни проводил я в этой тишине, в церковных сумерках, а в длинные вечера играл на бильярде или ходил в театр на галерею, в своей новой триковой паре, которую я купил себе на заработанные деньги. У Ажогиных уже начались спектакли и концерты; декорации писал теперь один Редька. Он рассказывал мне содержание пьес и живых картин, какие ему приходилось видеть у Ажогиных, и я слушал его с завистью. Меня сильно тянуло на репетиции, но идти к Ажогиным я не решался.

A week before Christmas Dr. Blagovo arrived. And again we argued, and in the evenings played billiards. When he played he took off his coat and unbuttoned his shirt at the chest, evidently trying, for some reason, to give himself the air of a desperate reveler. He drank little, but noisily, and contrived to leave as much as twenty rubles an evening in a shabby, cheap tavern like the Volga.

За неделю до Рождества приехал доктор Благово. И опять мы спорили и по вечерам играли на бильярде. Играя он снимал сюртук и расстегивал на груди рубаху и вообще старался почему-то придать себе вид отчаянного кутилы. Пил он немного, но шумно, и ухитрялся оставлять в таком плохом, дешевом трактире, как "Волга", по двадцати рублей в вечер.

My sister took to coming to see me again; every time the two of them saw each other they were both surprised, but from her happy, guilty face it was plain that these meetings were no accident. One evening, as we were playing billiards, the doctor said to me:

Опять у меня стала бывать сестра; оба они, увидев друг друга, всякий раз удивлялись, но по радостному, виноватому лицу ее видно было, что встречи эти были не случайные. Как-то вечером, когда мы играли на бильярде, доктор сказал мне:

"Listen, why don’t you call on Dolzhikova? You don’t know Marya Viktorovna – she’s clever, charming, a simple, kind soul."

– Послушайте, отчего вы не бываете у Должиковой? Вы не знаете Марии Викторовны, это умница, прелесть, простая, добрая душа.

I told him how the engineer had received me in the spring.

Я рассказал ему, как весною принял меня инженер.

"Nonsense!" the doctor laughed. "The engineer is one thing, she’s another. Really, my dear fellow, don’t slight her, go and see her sometime. Let’s go tomorrow evening, say. Shall we?"

– Пустое! – рассмеялся доктор. – Инженер – сам по себе, а она – сама по себе. Право, голубчик, не обижайте ее, сходите к ней как-нибудь. Например, давайте сходим к ней завтра вечером. Хотите?

He talked me into it. The next evening, putting on my new tricot suit and feeling nervous, I set off for Dolzhikova’s. The footman no longer seemed to me so haughty and frightening, nor the furniture so luxurious, as on that morning when I had come here as a petitioner. Marya Viktorovna was expecting me and met me like an old acquaintance, pressing my hand firmly and warmly. She wore a gray woolen dress with wide sleeves, and her hair was done in the style that, in our town, a year later, when it came into fashion, was called "dog’s ears." The hair at her temples was combed back over her ears, which made her face seem somehow broader, and this time she struck me as very like her father, whose face was broad and ruddy, with something of the coachman about its cast. She was handsome and elegant, but not young – she looked about thirty, though in fact she was twenty-five, no more.

Он уговорил меня. На другой день вечером, надевши свою новую триковую пару и волнуясь, я отправился к Должиковой. Лакей уже не показался мне таким надменным и страшным и мебель такою роскошною, как в то утро, когда я являлся сюда просителем. Мария Викторовна ожидала меня и встретила, как старого знакомого, и пожала руку крепко, дружески. Она была в сером суконном платье с широкими рукавами и в прическе, которую у нас в городе, год спустя, когда она вошла в моду, называли "собачьими ушами". Волосы с висков были зачесаны на уши, и от этого лицо у Марии Викторовны стало как будто шире, и она показалась мне в этот раз очень похожей на своего отца, у которого лицо было широкое, румяное, и в выражении было что-то ямщицкое. Она была красива и изящна, но не молода, лет тридцати на вид, хотя на самом деле ей было двадцать пять, не больше.

"Dear doctor, how grateful I am to him!" she was saying, seating me. "If not for him, you would never have come to see me. I’m bored to death! Father’s gone away and left me alone, and I don’t know what to do with myself in this town."

– Милый доктор, как я ему благодарна! – говорила она, сажая меня. – Если бы не он, то вы не пришли бы ко мне. Мне скучно до смерти! Отец уехал и оставил меня одну, и я не знаю, что мне делать в этом городе.

Then she began asking me where I was working now, how much I earned, where I lived.

Затем она стала расспрашивать меня, где я теперь работаю, сколько получаю, где живу.

"Do you spend on yourself only what you earn?" she asked.

– Вы тратите на себя только то, что зарабатываете? – спросила она.

"Yes."

– Да.

"A happy man!" she sighed. "It seems to me all the evil in life comes from idleness, from boredom, from emptiness of soul, and all that is inevitable once one grows used to living at others’ expense. Don’t think I’m posing – I say this to you sincerely: it’s neither interesting nor pleasant to be rich. ’Make friends for yourselves by means of unrighteous wealth’ – it’s said that way because there is not, and cannot be, any righteous wealth at all."

– Счастливый человек! – вздохнула она. – В жизни всё зло, мне кажется, от праздности, от скуки, от душевной пустоты, а всё это неизбежно, когда привыкаешь жить на счет других. Не подумайте, что я рисуюсь, искренно вам говорю: неинтересно и неприятно быть богатым. Приобретайте друзей богатством неправедным – так сказано, потому что вообще нет и не может быть богатства праведного.

She looked round at the furniture with a serious, cold expression, as if wanting to count it, and went on:

Она с серьезным, холодным выражением оглядела мебель, точно хотела сосчитать ее, и продолжала:

"Comfort and convenience have a magic power; little by little they draw in even people of strong will. There was a time when Father and I lived modestly and simply, and now look at us. Would you believe it," she said, shrugging her shoulders, "we spend up to twenty thousand a year! In the provinces!"

– Комфорт и удобства обладают волшебною силой; они мало-помалу затягивают людей даже с сильною волей. Когда-то отец и я жили небогато и просто, а теперь видите как. Слыханное ли дело, – сказала она, пожав плечами, – мы проживаем до двадцати тысяч в год! В провинции!

"Comfort and convenience must be looked on as an inevitable privilege of capital and education," I said, "and it seems to me the comforts of life can be combined with any labor at all, even the heaviest and dirtiest. Your father is rich, and yet, as he himself says, he has had to serve as an engine-driver and as a common oiler."

– На комфорт и удобства приходится смотреть как на неизбежную привилегию капитала и образования, – сказал я, – и мне кажется, что удобства жизни можно сочетать с каким угодно, даже с самым тяжелым и грязным трудом. Ваш отец богат, однако же, как он говорит, ему пришлось побывать и в машинистах, и в простых смазчиках.

She smiled and shook her head doubtfully.

Она улыбнулась и с сомнением покачала головой.

"Papa sometimes eats bread soaked in kvass, too," she said. "A pastime, a whim!"

– Папа иногда ест и тюрю с квасом, – сказала она. – Забава, прихоть!

At that moment the doorbell rang, and she rose.

В это время послышался звонок, и она встала.

"The educated and the rich ought to work like everyone else," she went on, "and if there’s to be comfort, let it be the same for all. There should be no privileges of any kind. Well, enough philosophy, God be with it. Tell me something amusing. Tell me about the painters. What are they like? Funny?"

– Образованные и богатые должны работать, как все, – продолжала она, – а если комфорт, то одинаково для всех. Никаких привилегий не должно быть. Ну, бог с нею, с философией. Расскажите мне что-нибудь веселенькое. Расскажите мне про маляров. Какие они? Смешные?

The doctor came in. I began telling her about the painters, but, unused to it, felt shy and told it like an ethnographer, seriously and listlessly. The doctor too told several anecdotes from the life of tradesmen. He swayed as he walked, wept, went down on his knees, and even, playing a drunk man, lay down on the floor. It was a real piece of acting, and Marya Viktorovna, watching him, laughed till she cried. Then he played the piano and sang in his pleasant, thin tenor, while Marya Viktorovna stood beside him choosing what he should sing and correcting him when he made a mistake.

Пришел доктор. Я стал рассказывать про маляров, но с непривычки стеснялся и рассказывал, как этнограф, серьезно и вяло. Доктор тоже рассказал несколько анекдотов из жизни мастеровых. Он пошатывался, плакал, становился на колени и даже, изображая пьяного, ложился на пол. Это была настоящая актерская игра, и Мария Викторовна, глядя на него, хохотала до слез. Потом он играл на рояле и пел своим приятным жиденьким тенором, а Мария Викторовна стояла возле и выбирала для него, что петь, и поправляла, когда он ошибался.

"I hear you sing too?" I asked.

– Я слышал, вы тоже поете? – спросил я.

"Too!" the doctor said, horrified. "She’s a wonderful singer, an artist, and you – too! What a thing to say!"

– Тоже! – ужаснулся доктор. – Она – чудная певица, артистка, а вы – тоже! Эка хватил!

"I once studied seriously," she answered my question, "but I’ve given it up now."

– Я когда-то занималась серьезно, – ответила она на мой вопрос, – но теперь бросила.

Sitting on a low stool, she told us about her life in Petersburg and acted out well-known singers, mimicking their voices and their manner of singing; she drew in the doctor’s album, then drew me, drawing badly, but both of us came out looking like ourselves. She laughed, played the mischief, made charming little faces, and this suited her far better than talk about ill-gotten wealth, and it seemed to me that when she had spoken to me earlier about wealth and comfort she had not been serious, but imitating someone. She was a superb comic actress. In my mind I set her beside our young ladies, and even the handsome, solid Anyuta Blagovo could not bear the comparison with her; the difference was enormous, like that between a fine cultivated rose and a wild briar.

Сидя на низкой скамеечке, она рассказывала нам про свою жизнь в Петербурге и изображала в лицах известных певцов, передразнивая их голоса и манеру петь; рисовала в альбоме доктора, потом меня, рисовала плохо, но оба мы вышли похожи. Она смеялась, шалила, мило гримасничала, и это больше шло к ней, чем разговоры о богатстве неправедном, и мне казалось, что говорила она со мною давеча о богатстве и комфорте не серьезно, а подражая кому-то. Это была превосходная комическая актриса. Я мысленно ставил ее рядом с нашими барышнями, и даже красивая, солидная Анюта Благово не выдерживала сравнения с нею; разница была громадная, как между хорошей культурной розой и диким шиповником.

The three of us had supper together. The doctor and Marya Viktorovna drank red wine, champagne, and coffee with cognac; they clinked glasses and drank to friendship, to intelligence, to progress, to freedom, and did not grow drunk, only flushed and laughed often for no reason, to the point of tears. So as not to seem dull, I too drank red wine.

Мы втроем ужинали. Доктор и Мария Викторовна пили красное вино, шампанское и кофе с коньяком; они чокались и пили за дружбу, за ум, за прогресс, за свободу и не пьянели, а только раскраснелись и часто хохотали без причины, до слез. Чтобы не показаться скучным, и я тоже пил красное вино.

"Gifted, richly endowed natures," said Dolzhikova, "know how to live, and go their own way; but ordinary people, like me, for instance, know nothing and can do nothing on their own; there’s nothing left for them but to notice some deep social current and swim wherever it carries them."

– Талантливые, богато одаренные натуры, – сказала Должикова, – знают, как им жить, и идут своею дорогой; средние же люди, как я, например, ничего не знают и ничего сами не могут; им ничего больше не остается, как подметить какое-нибудь глубокое общественное течение и плыть, куда оно понесет.

"Can one notice what doesn’t exist?" asked the doctor.

– Разве можно подметить то, чего нет? – спросил доктор.

"No, because we don’t see it."

– Нет, потому что мы не видим.

"Is that so? Social currents – that’s something the new literature invented. We have none here."

– Так ли? Общественные течения – это новая литература выдумала. Их нет у нас.

An argument began.

Начался спор.

"There are no deep social currents here, and never have been," the doctor was saying loudly. "There’s no end to what the new literature has invented! It’s even invented some sort of educated toilers in the village, when if you searched every village here you’d find at best a Never-Mind-the-Trough in a jacket or a black frock coat, making four mistakes in the word ’still.’ Cultured life hasn’t even begun here yet. The same savagery, the same solid boorishness, the same pettiness as five hundred years ago. Currents, trends – but it’s all trivial, miserable, dragged in to serve wretched, penny-ha’penny little interests – and can one really see anything serious in them? If it should seem to you that you’ve noticed some deep social current, and, following it, you devote your life to such tasks in the fashionable modern taste as liberating insects from slavery or abstaining from beefsteak, then – I congratulate you, madam. What we need is to learn, to learn and learn, and as for deep social currents, we can wait: we haven’t grown up to them yet, and, in all conscience, we understand nothing in them."

– Никаких глубоких общественных течений у нас нет и не было, – говорил доктор громко. – Мало ли чего не выдумала новая литература! Она выдумала еще каких-то интеллигентных тружеников в деревне, а у нас обыщите все деревни и найдете разве только Неуважай-Корыто в пиджаке или в черном сюртуке, делающего в слове "еще" четыре ошибки. Культурная жизнь у нас еще не начиналась. Та же дикость, то же сплошное хамство, то же ничтожество, что и пятьсот лет назад. Течения, веяния, но ведь всё это мелко, мизерабельно, притянуто к пошлым, грошовым интересикам – и неужели в них можно видеть что-нибудь серьезное? Если вам покажется, что вы подметили глубокое общественное течение, и, следуя за ним, вы посвятите вашу жизнь таким задачам в современном вкусе, как освобождение насекомых от рабства или воздержание от говяжьих котлет, то – поздравляю вас, сударыня. Учиться нам нужно, учиться и учиться, а с глубокими общественными течениями погодим: мы еще не доросли до них и, по совести, ничего в них не понимаем.

"You don’t understand, but I do," said Marya Viktorovna. "You’re being dreadfully dull today, God knows why!"

– Вы не понимаете, а я понимаю, – сказала Мария Викторовна. – Вы сегодня бог знает какой скучный!

"Our task is to learn and learn, to try to accumulate as much knowledge as possible, because serious social currents exist where there is knowledge, and the happiness of future mankind lies only in knowledge. Here’s to science!"

– Наше дело – учиться и учиться, стараться накоплять возможно больше знаний, потому что серьезные общественные течения там, где знания, и счастье будущего человечества только в знании. Пью за науку!

"One thing is certain: one must arrange one’s life somehow differently," said Marya Viktorovna, after a pause for thought, "and the life that has been lived up to now is worth nothing. Let’s not talk about it."

– Одно несомненно: надо устраивать себе жизнь как-нибудь по-иному, – сказала Мария Викторовна, помолчав и подумав, – а та жизнь, какая была до сих пор, ничего не стоит. Не будем говорить о ней.

When we left her, it was already striking two in the cathedral.

Когда мы вышли от нее, то в соборе било уже два часа.

"Did you like her?" asked the doctor. "A fine girl, isn’t she?"

– Понравилась? – спросил доктор. – Не правда ли, славная?

On the first day of Christmas we dined at Marya Viktorovna’s, and afterward, all through the holidays, we went to see her almost every day. No one called on her but the two of us, and she was right when she said that besides me and the doctor she had no acquaintance at all in the town. We spent most of our time in conversation; sometimes the doctor brought a book or a journal with him and read aloud to us. In fact he was the first educated man I had met in my life. I cannot judge how much he knew, but he was forever displaying his knowledge, since he wanted others to know as much as he did. When he spoke of anything to do with medicine, he was unlike any of our town doctors, and made some new, particular impression, and it seemed to me that if he wished he might have become a real scholar. And this was, perhaps, the only man who had any serious influence on me at that time. Seeing him, and reading the books he gave me, I began, little by little, to feel a need for knowledge that might give some spirit to my joyless labor. It already seemed strange to me that I had not known before, for instance, that the whole world is made up of sixty simple substances, had not known what boiled linseed oil was, what paints were, and had somehow managed without such knowledge. Knowing the doctor raised me morally, too. I often argued with him, and though I usually held to my own opinion, still, thanks to him, I gradually began to notice that not everything was clear to me, and I began trying to work out for myself opinions as definite as possible, so that the promptings of my conscience should be definite and contain nothing vague. All the same, this most educated and best man in the town was still far from perfection. In his manners, in his habit of turning every conversation into an argument, in his pleasant tenor voice and even in his affectionate ways, there was something coarse, seminary-bred, and when he took off his frock coat and stood there in nothing but his silk shirt, or tossed a tip to the waiter at the tavern, it always seemed to me that culture was culture, but the Tatar was still stirring in him.

В первый день Рождества мы обедали у Марии Викторовны и потом, в продолжение всех праздников, ходили к ней почти каждый день. У нее никто не бывал, кроме нас, и она была права, когда говорила, что, кроме меня и доктора, у нее в городе нет никого знакомых. Время мы проводили большею частью в разговорах; иногда доктор приносил с собою какую-нибудь книгу или журнал и читал нам вслух. В сущности, это был первый образованный человек, какого я встретил в жизни. Не могу судить, много ли он знал, но он постоянно обнаруживал свои знания, так как хотел, чтобы и другие также знали. Когда он говорил о чем-нибудь относящемся к медицине, то не походил ни на одного из наших городских докторов, а производил какое-то новое, особенное впечатление, и мне казалось, что если бы он захотел, то мог бы стать настоящим ученым. И это, пожалуй, был единственный человек, который в то время имел серьезное влияние на меня. Видаясь с ним и прочитывая книги, какие он давал мне, я стал мало-помалу чувствовать потребность в знаниях, которые одухотворяли бы мой невеселый труд. Мне уже казалось странным, что раньше я не знал, например, что весь мир состоит из шестидесяти простых тел, не знал, что такое олифа, что такое краски, и как-то мог обходиться без этих знаний. Знакомство с доктором подняло меня и нравственно. Я часто спорил с ним, и хотя обыкновенно оставался при своем мнении, но всё же, благодаря ему, я мало-помалу стал замечать, что для самого меня не всё было ясно, и я уже старался выработать в себе возможно определенные убеждения, чтобы указания совести были определенны и не имели бы в себе ничего смутного. Тем не менее все-таки этот самый образованный и лучший человек в городе далеко еще не был совершенством. В его манерах, в привычке всякий разговор сводить на спор, в его приятном теноре и даже в его ласковости было что-то грубоватое, семинарское, и когда он снимал сюртук и оставался в одной шелковой рубахе или бросал в трактире лакею на чай, то мне казалось всякий раз, что культура – культурой, а татарин всё еще бродит в нем.

On the Epiphany he went off again to Petersburg. He left in the morning, and after dinner my sister came to see me. Without taking off her fur coat and cap, she sat silent, very pale, staring at one point. She was shivering, and it was plain she was fighting off a chill.

На Крещение он опять уехал в Петербург. Он уехал утром, а после обеда пришла ко мне сестра. Не снимая шубы и шапки, она сидела молча, очень бледная, и смотрела в одну точку. Ее познабливало, и видно было, что она перемогалась.

"You must have caught cold," I said.

– Ты, должно быть, простудилась, – сказал я.

Her eyes filled with tears; she got up and went to Karpovna without a word to me, as though I had wronged her. And a little later I heard her saying, in a tone of bitter reproach:

Глаза у нее наполнились слезами, она встала и пошла к Карповне, не сказав мне ни слова, точно я обидел ее. И немного погодя я слышал, как она говорила тоном горького упрека:

"Nanny, what have I lived for until now? What for? Tell me: haven’t I ruined my youth? In the best years of my life to know nothing but keeping accounts, pouring tea, counting kopecks, entertaining guests, and thinking there’s nothing higher in the world than that! Nanny, understand, I too have human longings, I want to live, and they’ve made me into some sort of housekeeper. It’s dreadful, dreadful!"

– Нянька, для чего я жила до сих пор? Для чего? Ты скажи: разве я не погубила своей молодости? В лучшие годы своей жизни только и знать, что записывать расходы, разливать чай, считать копейки, занимать гостей и думать, что выше этого ничего нет на свете! Нянька, пойми, ведь и у меня есть человеческие запросы, и я хочу жить, а из меня сделали какую-то ключницу. Ведь это ужасно, ужасно!

She flung the keys against the door, and they fell with a clang into my room. They were the keys to the sideboard, to the kitchen cupboard, to the cellar, and to the tea caddy – the very keys my mother used to carry once.

Она швырнула ключи в дверь, и они со звоном упали в моей комнате. Это были ключи от буфета, от кухонного шкапа, от погреба и от чайной шкатулки – те самые ключи, которые когда-то еще носила моя мать.

"Ah, oh, dear Lord!" the old woman cried in horror. "Holy saints!"

– Ах, ох, батюшки! – ужасалась старуха. – Святители-угодники!

On her way home my sister came in to gather up the keys, and said:

Уходя домой, сестра зашла ко мне, чтобы подобрать ключи, и сказала:

"Forgive me. Something strange has been coming over me lately."

– Ты извини меня. Со мною в последнее время делается что-то странное.

VIII

Once, coming home late in the evening from Marya Viktorovna’s, I found a young police officer in my room, in a new uniform; he was sitting at my table leafing through a book.

Как-то, вернувшись от Марии Викторовны поздно вечером, я застал у себя в комнате молодого околоточного в новом мундире; он сидел за моим столом и перелистывал книгу.

"There you are at last!" he said, getting up and stretching. "This is the third time I’ve come to see you. The governor has ordered you to come to him tomorrow at exactly nine in the morning. Without fail."

– Наконец-то! – сказал он, вставая и потягиваясь. – Я к вам уже в третий раз прихожу. Губернатор приказал, чтобы вы пришли к нему завтра ровно в девять часов утра. Непременно.

He made me sign a paper promising to carry out his excellency’s order to the letter, and left. This late visit from the police officer, and the unexpected summons to the governor, affected me most oppressively. I had had a fear of gendarmes, policemen, and men of the law since earliest childhood, and now I was tormented by an anxiety as though I really were guilty of something. I could not fall asleep at all. Nanny and Prokofy were also upset and not sleeping. On top of it Nanny’s ear was aching, and she groaned and several times broke into tears from the pain. Hearing that I was awake, Prokofy came in carefully with a little lamp and sat down by the table.

Он взял с меня подписку, что я в точности исполню приказ его превосходительства, и ушел. Это позднее посещение околоточного и неожиданное приглашение к губернатору подействовали на меня самым угнетающим образом. У меня с раннего детства остался страх перед жандармами, полицейскими, судейскими, и теперь меня томило беспокойство, будто я в самом деле был виноват в чем-то. И я никак не мог уснуть. Нянька и Прокофий тоже были взволнованы и не спали. К тому же еще у няньки болело ухо, она стонала и несколько раз принималась плакать от боли. Услышав, что я не сплю, Прокофий осторожно вошел ко мне с лампочкой и сел у стола.

"You ought to have some pepper vodka," he said, after thinking it over. "In this vale of tears, once you’ve had a drink, it’s not so bad. And if Mamasha would only pour some pepper vodka into her ear, that would do a world of good."

– Вам бы перцовки выпить... – сказал он, подумав. – В сей юдоли как выпьешь, оно и ничего. И ежели бы мамаше влить в ухо перцовки, то большая польза.

At three o’clock he got ready to go to the slaughterhouse for meat. I knew I would not sleep again before morning, and, to pass the time somehow until nine o’clock, I went along with him. We walked with a lantern, while his boy Nikolka, a lad of about thirteen with blue frostbite marks on his face, a perfect brigand to look at, drove behind us in a sledge, urging the horse on in a hoarse voice.

В третьем часу он собрался в бойню за мясом. Я знал, что мне уже не уснуть до утра, и, чтобы как-нибудь скоротать время до девяти часов, я отправился вместе с ним. Мы шли с фонарем, а его мальчик Николка, лет тринадцати, с синими пятнами на лице от ознобов, по выражению – совершенный разбойник, ехал за нами в санях, хриплым голосом понукая лошадь.

"They’ll be giving you a talking-to at the governor’s, I expect," Prokofy said to me on the way. "There’s a governor’s learning, and an archimandrite’s learning, and an officer’s learning, and a doctor’s learning, and every rank has its own learning. And you won’t keep to your own learning, and that they can’t allow you."

– Вас у губернатора, должно, наказывать будут, – говорил мне дорогой Прокофий. – Есть губернаторская наука, есть архимандритская наука, есть офицерская наука, есть докторская наука, и для каждого звания есть своя наука. А вы не держитесь своей науки, и этого вам нельзя дозволить.

The slaughterhouse stood beyond the cemetery, and before this I had seen it only from a distance. It was three gloomy sheds surrounded by a grey fence, from which, when the wind blew from that direction, a stifling stench came on hot summer days. Now, going into the yard, I could not make out the sheds in the darkness; I kept running into horses and sledges, some empty and some already loaded with meat; men walked about with lanterns, swearing revoltingly. Prokofy and Nikolka swore too, just as vilely, and the air was filled with a continual din of swearing, coughing, and the neighing of horses.

Бойня находилась за кладбищем, и раньше я видел ее только издали. Это были три мрачных сарая, окруженные серым забором, от которых, когда дул с их стороны ветер, летом в жаркие дни несло удушливою вонью. Теперь, войдя во двор, в потемках я не видел сараев; мне всё попадались лошади и сани, пустые и уже нагруженные мясом; ходили люди с фонарями и отвратительно бранились. Бранились и Прокофий, и Николка, так же гадко, и в воздухе стоял непрерывный гул от брани, кашля и лошадиного ржанья.

There was a smell of carcasses and dung. A thaw was setting in, the snow was already mixed with mud, and in the darkness it seemed to me I was walking through puddles of blood.

Пахло трупами и навозом. Таяло, снег уже перемешался с грязью, и мне в потемках казалось, что я хожу по лужам крови.

Having loaded the sledge full of meat, we set off for the market, to the meat stall. It began to grow light. Cooks came along one after another with baskets, and elderly ladies in cloaks. Prokofy, an axe in his hand, in a white apron spattered with blood, swore fearfully, crossed himself at the church, shouted at the top of his voice across the whole market, assuring everyone that he was selling meat at his own price and even at a loss to himself. He gave short weight, he cheated on the change, the cooks saw it, but, deafened by his shouting, did not protest, only called him a butcher-fiend. Raising and lowering his terrible axe, he struck picturesque poses and each time, with a ferocious expression, let out a "hek!", and I was afraid that he might really chop off someone’s head or hand.

Набравши полные сани мяса, мы отправились на рынок в мясную лавку. Стало светать. Пошли одна за другою кухарки с корзинами и пожилые дамы в салопах. Прокофий с топором в руке, в белом, обрызганном кровью фартуке, страшно клялся, крестился на церковь, кричал громко на весь рынок, уверяя, что он отдает мясо по своей цене и даже себе в убыток. Он обвешивал, обсчитывал, кухарки видели это, но, оглушенные его криком, не протестовали, а только обзывали его катом. Поднимая и опуская свой страшный топор, он принимал картинные позы и всякий раз со свирепым выражением издавал звук "гек!", и я боялся, как бы в самом дело он не отрубил кому-нибудь голову или руку.

I spent the whole morning at the meat stall, and when at last I went to see the governor, my coat smelled of meat and blood. My state of mind was such as if I had been sent, by someone’s order, to hunt a bear with a spear. I remember a high staircase with a striped carpet, and a young official in a frock coat with bright buttons, who silently pointed me to a door with both hands and ran off to announce me. I went into a hall furnished luxuriously but coldly and without taste, and it was particularly unpleasant to the eye, the tall narrow mirrors set into the wall-piers and the bright yellow curtains at the windows; it was plain that governors came and went, but the furnishings stayed the same. The young official again pointed me to a door with both hands, and I made my way to a large green table, behind which stood an army general with the Order of Vladimir at his neck.

Я пробыл в мясной лавке всё утро, и когда, наконец, пошел к губернатору, то от моей шубы пахло мясом и кровью. Душевное состояние у меня было такое, будто я, по чьему-то приказанию, шел с рогатиной на медведя. Я помню высокую лестницу с полосатым ковром и молодого чиновника во фраке со светлыми пуговицами, который, молча, двумя руками, указал мне на дверь и побежал доложить. Я вошел в зал, в котором обстановка была роскошна, но холодна и безвкусна, и особенно неприятно резали глаза высокие и узкие зеркала в простенках и ярко-желтые портьеры на окнах; видно было, что губернаторы менялись, а обстановка оставалась всё та же. Молодой чиновник опять указал мне двумя руками на дверь, и я направился к большому зеленому столу, за которым стоял военный генерал с Владимиром на шее.

"Mr. Poloznev, I asked you to come," he began, holding some letter in his hand and opening his mouth wide and round, like the letter O, "I asked you to come in order to inform you of the following. Your respected father has applied, in writing and by word of mouth, to the marshal of the provincial nobility, asking him to summon you and point out to you the whole unsuitability of your conduct with the rank of nobleman which you have the honor to bear. His excellency Alexander Pavlovich, rightly supposing that your conduct might serve as a temptation to others, and finding that persuasion on his part alone would not be sufficient, but that serious administrative intervention is necessary, has set before me, in this letter, his views on the matter, which I share."

– Господин Полознев, я просил вас явиться, – начал он, держа в руке какое-то письмо и раскрывая рот широко и кругло, как буква о, – я просил вас явиться, чтобы объявить вам следующее. Ваш уважаемый батюшка письменно и устно обращался к губернскому предводителю дворянства, прося его вызвать вас и поставить вам на вид всё несоответствие поведения вашего со званием дворянина, которое вы имеете честь носить. Его превосходительство Александр Павлович, справедливо полагая, что поведение ваше может служить соблазном, и находя, что тут одного убеждения с его стороны было бы недостаточно, а необходимо серьезное административное вмешательство, представил мне вот в этом письме свои соображения относительно вас, которые я разделяю.

He said this quietly, respectfully, standing upright, as though I were his superior, and looking at me not at all sternly. His face was flabby, worn, all in wrinkles, with bags under the eyes; he dyed his hair, and altogether one could not tell from his appearance how old he was – forty or sixty.

Он говорил это тихо, почтительно, стоя прямо, точно я был его начальником, и глядя на меня совсем не строго. Лицо у него было дряблое, поношенное, всё в морщинах, под глазами отвисали мешки, волоса он красил, и вообще по наружности нельзя было определить, сколько ему лет – сорок или шестьдесят.

"I hope," he went on, "that you will appreciate the delicacy of the honorable Alexander Pavlovich, who applied to me not officially, but privately. I too have asked you here unofficially, and am speaking to you not as governor, but as a sincere admirer of your father. And so I ask you – either change your conduct and return to the duties proper to your rank, or else, to avoid setting a bad example, remove yourself to some other place where you are not known and where you may occupy yourself with whatever you please. Otherwise I shall be obliged to take extreme measures."

– Надеюсь, – продолжал он, – что вы оцените деликатность почтенного Александра Павловича, который обратился ко мне не официально, а частным образом. Я также пригласил вас неофициально и говорю с вами не как губернатор, а как искренний почитатель вашего родителя. Итак, прошу вас – или изменить ваше поведение и вернуться к обязанностям, приличным вашему званию, или же, во избежание соблазна, переселиться в другое место, где вас не знают и где вы можете заниматься чем вам угодно. В противном же случае я должен буду принять крайние меры.

He stood silent for half a minute, his mouth open, looking at me.

Он с полминуты простоял молча, с открытым ртом, глядя на меня.

"Are you a vegetarian?" he asked.

– Вы вегетарианец? – спросил он.

"No, your excellency, I eat meat."

– Нет, ваше превосходительство, я ем мясо.

He sat down and drew some paper toward himself; I bowed and went out.

Он сел и потянул к себе какую-то бумагу; я поклонился и вышел.

It was not worth going to work before dinner. I went home to sleep, but could not fall asleep from the unpleasant, sickly feeling left in me by the slaughterhouse and the conversation with the governor, and, having waited out the day until evening, upset and gloomy, I went to see Marya Viktorovna. I told her how I had been to see the governor, and she looked at me in bewilderment, as though she did not believe me, and then suddenly burst out laughing, merrily, loudly, mischievously, as only good-natured people with a taste for laughter know how.

До обеда уже не стоило идти на работу. Я отправился домой спать, но не мог уснуть от неприятного, болезненного чувства, навеянного на меня бойней и разговором с губернатором, и, дождавшись вечера, расстроенный, мрачный, пошел к Марии Викторовне. Я рассказывал ей о том, как я был у губернатора, а она смотрела на меня с недоумением, точно не верила, и вдруг захохотала весело, громко, задорно, как умеют хохотать только добродушные, смешливые люди.

"If only one could tell that story in Petersburg!" she said, nearly falling over with laughter and bending down over her table. "If only one could tell that story in Petersburg!"

– Если бы это рассказать в Петербурге! – проговорила она, едва не падая от смеха и склоняясь к своему столу. – Если бы это рассказать в Петербурге!

Now we saw each other often, as much as twice a day. Almost every day after dinner she drove out to the cemetery, and while waiting for me she read the inscriptions on the crosses and monuments; sometimes she went into the church and, standing near me, watched me work. The quiet, the artless labor of the painters and gilders, the good sense of Radish, and the fact that outwardly I was no different from the other workmen and worked just as they did, in nothing but a waistcoat and worn-out shoes, and that they addressed me familiarly – all this was new to her, and touched her. Once, in her presence, a painter working overhead on a dove called down to me:

Теперь мы виделись уже часто, раза по два в день. Она почти каждый день после обеда приезжала на кладбище и, поджидая меня, читала надписи на крестах и памятниках; иногда входила в церковь и, стоя возле меня, смотрела, как я работаю. Тишина, наивная работа живописцев и позолотчиков, рассудительность Редьки и то, что я наружно ничем не отличался от других мастеровых и работал, как они, в одной жилетке и в опорках, и что мне говорили ты – это было ново для нее и трогало ее. Однажды при ней живописец, писавший наверху голубя, крикнул мне:

"Misail, hand me the white lead!"

– Мисаил, дай-ка мне белил!

I carried the white lead up to him, and when afterward I climbed down the flimsy scaffolding, she watched me, moved almost to tears, and smiled.

Я отнес ему белил, и, когда потом спускался вниз по жидким подмосткам, она смотрела на меня, растроганная до слез, и улыбалась.

"What a dear you are!" she said.

– Какой вы милый! – сказала она.

Since childhood I had kept a memory of how a green parrot once escaped from its cage at one of our rich men’s houses, and how afterward this handsome bird wandered about the town for a whole month, drifting lazily from garden to garden, solitary and homeless. And Marya Viktorovna reminded me of that bird.

У меня с детства осталось в памяти, как у одного из наших богачей вылетел из клетки зеленый попугай и как потом эта красивая птица целый месяц бродила по городу, лениво перелетая из сада в сад, одинокая, бесприютная. И Мария Викторовна напоминала мне эту птицу.

"Besides the cemetery, I have positively nowhere else to go now," she told me, laughing. "The town has bored me to disgust. At the Azhogins they read aloud, they sing, they lisp their sweet nothings – I can’t stand them lately; your sister is a recluse, Mademoiselle Blagovo hates me for some reason, and I don’t care for the theater. Where would you have me go?"

– Кроме кладбища, мне теперь положительно негде бывать, – говорила она мне со смехом. – Город прискучил до отвращения. У Ажогиных читают, поют, сюсюкают, я не переношу их в последнее время; ваша сестра – нелюдимка, m-lle Благово за что-то ненавидит меня, театра я не люблю. Куда прикажете деваться?

When I called on her I smelled of paint and turpentine, my hands were dark – and she liked that; she also wanted me to come to her in nothing but my ordinary working clothes; but in her drawing room those clothes made me self-conscious, I felt embarrassed, as though I were in uniform, and so, whenever I got ready to see her, I always put on my new tricot suit. And this she did not like.

Когда я бывал у нее, от меня пахло краской и скипидаром, руки мои были темны – и ей это нравилось; она хотела также, чтобы я приходил к ней не иначе как в своем обыкновенном рабочем платье; но в гостиной это платье стесняло меня, я конфузился, точно был в мундире, и потому, собираясь к ней, всякий раз надевал свою новую триковую пару. И это ей не нравилось.

"And you, admit it, haven’t yet quite grown used to your new part," she said to me once. "The working clothes embarrass you, you feel awkward in them. Tell me, isn’t it because you lack confidence, because you’re not satisfied? This very kind of labor you’ve chosen, this house-painting of yours – does it really satisfy you?" she asked, laughing. "I know that paint makes things handsomer and more durable, but after all these things belong to townspeople, to the rich, and in the end amount to a luxury. Besides, you yourself have said more than once that everyone ought to earn his bread with his own hands, and yet you earn money, not bread. Why not hold to the literal sense of your own words? One ought to earn bread precisely – that is, one ought to plow, sow, mow, thresh, or do something that has a direct bearing on farming – herd cows, say, dig the earth, build huts..." She opened a pretty little cupboard that stood by her writing table, and said:

– А вы, сознайтесь, не вполне еще освоились с вашею новою ролью, – сказала она мне однажды. – Рабочий костюм стесняет вас, вам неловко в нем. Скажите, не оттого ли это, что в вас нет уверенности и что вы не удовлетворены? Самый род труда, который вы избрали, эта ваша малярия – неужели она удовлетворяет вас? – спросила она, смеясь. – Я знаю, окраска делает предметы красивее и прочнее, но ведь эти предметы принадлежат горожанам, богачам, и, в конце концов, составляют роскошь. К тому же вы сами не раз говорили, что каждый должен добывать себе хлеб собственными руками, между тем вы добываете деньги, а не хлеб. Почему бы не держаться буквального смысла ваших слов? Нужно добывать именно хлеб, то есть нужно пахать, сеять, косить, молотить или делать что-нибудь такое, что имеет непосредственное отношение к сельскому хозяйству, например, пасти коров, копать землю, рубить избы... Она открыла хорошенький шкап, стоявший около ее письменного стола, и сказала:

"I tell you all this because I want to let you in on a secret of mine. Voilà! This is my farming library. Here’s the field, and the vegetable garden, and the orchard, and the cattle yard, and the apiary. I read them greedily, and I’ve already studied every last drop of the theory. My dream, my sweet daydream: as soon as March comes, I’m going off to our Dubechnya. It’s wonderful there, marvelous! Isn’t it so? The first year I’ll just be looking things over and getting used to it, and by the second year I’ll already be working in earnest myself, sparing nothing, as they say. Father has promised to give me Dubechnya, and I shall do with it whatever I like."

– Всё это я вам к тому говорю, что мне хочется посвятить вас в свою тайну. Voila! Это моя сельскохозяйственная библиотека. Тут и поле, и огород, и сад, и скотный двор, и пасека. Я читаю с жадностью и уже изучила в теории всё до капельки. Моя мечта, моя сладкая грёза: как только наступит март, уеду в нашу Дубечню. Дивно там, изумительно! Не правда ли? В первый год я буду приглядываться к делу и привыкать, а на другой год уже сама стану работать по-настоящему, не щадя, как говорится, живота. Отец обещал подарить мне Дубечню, и я буду делать в ней всё, что захочу.

Flushed, moved almost to tears, and laughing, she dreamed aloud of how she would live at Dubechnya and what an interesting life it would be. And I envied her. March was already near, the days were growing longer and longer, and on bright sunny noons there was a drip from the roofs and a smell of spring in the air; I myself longed for the country.

Раскрасневшись, волнуясь до слез и смеясь, она мечтала вслух о том, как она будет жить в Дубечне и какая это будет интересная жизнь. А я завидовал ей. Март был уже близко, дни становились всё больше и больше, и в яркие солнечные полдни капало с крыш и пахло весной; мне самому хотелось в деревню.

And when she said she would move to live at Dubechnya, I pictured vividly how I should be left alone in town, and I felt that I was jealous of her – jealous of her cupboard of books and of her farming. I neither knew nor loved farming, and I wanted to tell her that farming was a slavish occupation, but I remembered that my father had said something very like it more than once, and I held my tongue.

И когда она сказала, что переедет жить в Дубечню, мне живо представилось, как я останусь в городе один, и я почувствовал, что ревную ее к шкапу с книгами и к сельскому хозяйству. Я не знал и не любил сельского хозяйства и хотел было сказать ей, что сельское хозяйство есть рабское занятие, но вспомнил, что нечто подобное было уже не раз говорено моим отцом, и промолчал.

Great Lent came on. The engineer Viktor Ivanych arrived from Petersburg, whose very existence I had begun to forget. He arrived unexpectedly, without even a telegram to warn us. When I came, as usual, in the evening, he – washed, close-cropped, looking ten years younger – was pacing the drawing room and telling some story; his daughter, kneeling on the floor, was taking boxes, bottles, and books out of the trunks and handing them all to the footman Pavel. Seeing the engineer, I involuntarily took a step back, but he stretched out both hands to me and said, smiling and showing his white, strong, coachman’s teeth:

Наступил Великий пост. Приехал из Петербурга инженер Виктор Иваныч, о существовании которого я уже стал забывать. Приехал он неожиданно, не предупредив даже телеграммой. Когда я пришел, по обыкновению, вечером, он, умытый, подстриженный, помолодевший лет на десять, ходил по гостиной и что-то рассказывал; дочь его, стоя на коленях, вынимала из чемоданов коробки, флаконы, книги и подавала всё это лакею Павлу. Увидав инженера, я невольно сделал шаг назад, а он протянул ко мне обе руки и сказал, улыбаясь, показывая свои белые, крепкие, ямщицкие зубы:

"Well, here he is, here he is! Delighted to see you, Mr. Painter! Masha’s told me everything, she’s sung you a whole panegyric here. I understand and approve entirely!" he went on, taking me by the arm. "Being a decent working man is far more sensible and honest than wearing out government paper and a cockade on your forehead. I worked with my own two hands in Belgium once, and afterward went two years as an engine-driver..."

– Вот и он, вот и он! Очень рад видеть вас, господин маляр! Маша всё рассказала, она тут спела вам целый панегирик. Вполне вас понимаю и одобряю! – продолжал он, беря меня под руку. – Быть порядочным рабочим куда умнее и честнее, чем изводить казенную бумагу и носить на лбу кокарду. Я сам работал в Бельгии, вот этими руками, потом ходил два года машинистом...

He was in a short jacket and slippers, at home in his own house, walking with the rolling gait of a man with gout, rubbing his hands together. Humming something under his breath, he kept purring softly, twitching all over with the pleasure of having come home at last and taken his favorite shower.

Он был в коротком пиджаке и по-домашнему в туфлях, ходил, как подагрик, слегка переваливаясь и потирая руки. Что-то напевая, он тихо мурлыкал и всё пожимался от удовольствия, что, наконец, вернулся домой и принял свой любимый душ.

"There’s no arguing about it," he said to me at supper, "there’s no arguing, you’re all charming, sympathetic people, but for some reason, gentlemen, the moment you take up manual labor or set about saving the peasant, it all ends up, somehow, in a kind of sectarianism. Aren’t you a sectarian yourself? Look, you don’t drink vodka. What’s that if not sectarianism?"

– Спора нет, – говорил он мне за ужином, – спора нет, все вы милые, симпатичные люди, но почему-то, господа, как только вы беретесь за физический труд или начинаете спасать мужика, то всё это у вас в конце концов сводится к сектантству. Разве вы не сектант? Вот вы не пьете водки. Что же это, как не сектантство?

To please him I drank some vodka. I drank some wine too. We sampled cheeses, sausages, pâtés, pickles, and every sort of hors d’oeuvre the engineer had brought with him, and wines received from abroad during his absence. The wines were excellent. For some reason the engineer got his wines and cigars from abroad duty-free; someone sent him caviar and smoked fish for nothing; he paid no rent for his flat, since the house owner supplied kerosene to the railway line; and altogether he and his daughter gave me the impression that everything best in the world was at their service, and came to them entirely free of charge.

Чтобы доставить ему удовольствие, я выпил водки. Выпил и вина. Мы пробовали сыры, колбасы, паштеты, пикули и всевозможные закуски, которые привез с собою инженер, и вина, полученные в его отсутствие из-за границы. Вина были превосходны. Почему-то вина и сигары инженер получал из-за границы беспошлинно: икру и балыки кто-то присылал ему даром, за квартиру он не платил, так как хозяин дома поставлял на линию керосин; и вообще на меня он и его дочь производили такое впечатление, будто всё лучшее в мире было к их услугам и получалось ими совершенно даром.

I went on visiting them, but no longer so willingly. The engineer put me out of countenance, and in his presence I felt constrained. I could not bear his clear, innocent eyes; his talk wearied me, was repugnant to me; and it wearied me too to remember that it was not so long ago that I had been subordinate to this well-fed, ruddy man, and that he had treated me with merciless rudeness. True, he now took me by the waist, patted me affectionately on the shoulder, approved of my way of life, but I felt that he still despised my insignificance as before, and put up with me only to please his daughter; and I could no longer laugh and say whatever I liked, but kept to myself, unsociable, always expecting that before long he would call me Panteley, as he did his footman Pavel. How my provincial, petty-bourgeois pride was outraged! I, a proletarian, a house-painter, going every day to rich people, strangers to me, whom the whole town looked on as foreigners, drinking their expensive wines every day and eating extraordinary food – my conscience would not be reconciled to it! Going to their house I gloomily avoided the people I passed and looked from under my brows, as though I really were some sort of sectarian, and coming home from the engineer’s I was ashamed of how well I had eaten.

Я продолжал бывать у них, но уже не так охотно. Инженер стеснял меня, и в его присутствии я чувствовал себя связанным. Я не выносил его ясных, невинных глаз, рассуждения его томили меня, были мне противны; томило и воспоминание о том, что еще так недавно я был подчинен этому сытому, румяному человеку и что он был со мною немилосердно груб. Правда, он брал меня за талию, ласково хлопал по плечу, одобрял мою жизнь, но я чувствовал, что он по-прежнему презирает мое ничтожество и терпит меня только в угоду своей дочери; и я уже не мог смеяться и говорить, что хочу, и держался нелюдимом, и всё ждал, что, того и гляди, он обзовет меня Пантелеем, как своего лакея Павла. Как возмущалась моя провинциальная, мещанская гордость! Я, пролетарий, маляр, каждый день хожу к людям богатым, чуждым мне, на которых весь город смотрит, как на иностранцев, и каждый день пью у них дорогие вина и ем необыкновенное – с этим не хотела мириться моя совесть! Идя к ним, я угрюмо избегал встречных и глядел исподлобья, точно в самом деле был сектантом, а когда уходил от инженера домой, то стыдился своей сытости.

But the main thing was that I was afraid of being carried away. Whether I was walking down the street, or working, or talking with the lads, I thought all the time only of how in the evening I would go to Marya Viktorovna’s, and pictured to myself her voice, her laugh, her walk. Getting ready to see her, I would stand a long time before Nanny’s crooked mirror, tying my necktie; my tricot suit seemed hideous to me, and I suffered, and at the same time despised myself for being so petty. When she called to me from another room that she wasn’t dressed yet and asked me to wait, I could hear her dressing; it stirred me, I felt as though the floor were sinking away beneath me. And when I saw a woman’s figure in the street, even at a distance, I could not help comparing; it seemed to me then that all our women and girls were vulgar, absurdly dressed, did not know how to carry themselves; and these comparisons roused in me a feeling of pride: Marya Viktorovna was better than all of them! And at night I dreamed of her and of myself.

А главное, я боялся увлечься. Шел ли я по улице, работал ли, говорил ли с ребятами, я всё время думал только о том, как вечером пойду к Марии Викторовне, и воображал себе ее голос, смех, походку. Собираясь к ней, я всякий раз долго стоял у няньки перед кривым зеркалом, завязывая себе галстук, моя триковая пара казалась мне отвратительною, и я страдал и в то же время презирал себя за то, что я так мелочен. Когда она кричала мне из другой комнаты, что она не одета, и просила подождать, я слышал, как она одевалась; это волновало меня, я чувствовал, будто подо мною опускается пол. А когда я видел на улице, хотя бы издали, женскую фигуру, то непременно сравнивал; мне казалось тогда, что все наши женщины и девушки вульгарны, нелепо одеты, не умеют держать себя; и эти сравнения возбуждали во мне чувство гордости: Мария Викторовна лучше всех! А по ночам я видел ее и себя во сне.

Once at supper, the engineer and I between us ate a whole lobster. Walking home afterward, I recalled that at supper the engineer had twice called me "my dear fellow," and I decided that in that house I was petted like some great unhappy dog that had strayed from its master, that I was being made a plaything of, and that when I grew tiresome I would be chased off like a dog. I felt ashamed and hurt, hurt to the point of tears, as though I had been insulted, and, looking up at the sky, I swore to put an end to all this.

Как-то за ужином мы вместе с инженером съели целого омара. Возвращаясь потом домой, я вспомнил, что инженер за ужином два раза сказал мне "любезнейший", и я рассудил, что в этом доме ласкают меня, как большого несчастного пса, отбившегося от своего хозяина, что мною забавляются, и, когда я надоем, меня прогонят, как пса. Мне стало стыдно и больно, больно до слез, точно меня оскорбили, и я, глядя на небо, дал клятву положить всему этому конец.

The next day I did not go to the Dolzhikovs’. Late in the evening, when it was quite dark and rain was falling, I walked along Bolshaya Dvoryanskaya, looking at the windows. At the Azhogins’ everyone was already asleep, and only in one of the end windows was a light still burning; that was old Madame Azhogina embroidering by three candles in her own room, imagining that she was struggling against prejudice. Our house was dark, but across the street, at the Dolzhikovs’, the windows were lit, though nothing could be made out through the flowers and curtains. I kept walking up and down the street; the cold March rain drenched me. I heard my father come home from the club; he knocked at the gate, a moment later a light showed in the window, and I saw my sister, hurrying with a lamp, smoothing her thick hair with one hand as she went. Then my father paced the drawing room from corner to corner, talking about something, rubbing his hands, while my sister sat motionless in an armchair, thinking of something, not listening to him.

На другой день я не пошел к Должиковым. Поздно вечером, когда было совсем темно и лил дождь, я прошелся по Большой Дворянской, глядя на окна. У Ажогиных уже спали, и только в одном из крайних окон светился огонь; это у себя в комнате старуха Ажогина вышивала при трех свечах, воображая, что борется с предрассудками. У наших было темно, а в доме напротив, у Должиковых, окна светились, но ничего нельзя было разглядеть сквозь цветы и занавески. Я всё ходил по улице; холодный мартовский дождь поливал меня. Я слышал, как мой отец вернулся из клуба; он постучал в ворота, через минуту в окне показался огонь, и я увидел сестру, которая шла торопливо с лампой и на ходу одною рукой поправляла свои густые волосы. Потом отец ходил в гостиной из угла в угол и говорил о чем-то, потирая руки, а сестра сидела в кресле неподвижно, о чем-то думая, не слушая его.

But then they went off, the light went out... I glanced back at the engineer’s house – and there too it was already dark. In the darkness, in the rain, I felt myself hopelessly alone, abandoned to the mercy of fate, felt how, compared with this loneliness of mine, compared with suffering – present suffering, and that which still lay before me in life – all my affairs, my desires, and everything I had thought and said till now, were petty. Alas, the affairs and thoughts of living creatures are far from being as significant as their sorrows! And without giving any clear account to myself of what I was doing, I pulled with all my strength at the bell-rope by the Dolzhikovs’ gate, tore it off, and ran down the street like a schoolboy, gripped by fear, thinking that any moment someone would come out and recognize me. When I stopped at the end of the street to catch my breath, all that could be heard was the rain roaring, and, far off somewhere, the watchman rapping on his iron plate.

Но вот они ушли, огонь погас... Я оглянулся на дом инженера – и тут уже было темно. В темноте, под дождем, я почувствовал себя безнадежно одиноким, брошенным на произвол судьбы, почувствовал, как в сравнении с этим моим одиночеством, в сравнении со страданием, настоящим и с тем, которое мне еще предстояло в жизни, мелки все мои дела, желания и всё то, что я до сих пор думал, говорил. Увы, дела и мысли живых существ далеко не так значительны, как их скорби! И не отдавая себе ясно отчета в том, что я делаю, я изо всей силы дернул за звонок у ворот Должикова, порвал его и побежал по улице, как мальчишка, испытывая страх и думая, что сейчас непременно выйдут и узнают меня. Когда я остановился в конце улицы, чтобы перевести дух, слышно было только, как шумел дождь да как где-то далеко по чугунной доске стучал сторож.

For a whole week I did not go to the Dolzhikovs’. The tricot suit was sold. There was no house-painting work, and I went hungry again, earning ten or twenty kopecks a day wherever I could, at hard, unpleasant labor. Wading knee-deep in the cold mud, straining my chest, I wanted to drown out my memories, and it was as though I were taking revenge on myself for all those cheeses and preserves I had been treated to at the engineer’s; but still, the moment I lay down in bed, hungry and wet, my sinful imagination would at once begin painting wondrous, seductive pictures for me, and I confessed to myself, with astonishment, that I loved, that I loved passionately, and I fell into a deep, sound sleep, feeling that from this convict’s life my body was only growing stronger and younger.

Я целую неделю не ходил к Должиковым. Триковая пара была продана. Малярной работы не было, я опять жил впроголодь, добывая себе по 10 – 20 копеек в день, где придется, тяжелою, неприятною работой. Болтаясь по колена в холодной грязи, надсаживая грудь, я хотел заглушить воспоминания и точно мстил себе за все те сыры и консервы, которыми меня угощали у инженера; но всё же, едва я ложился в постель, голодный и мокрый, как мое грешное воображение тотчас же начинало рисовать мне чудные, обольстительные картины, и я с изумлением сознавался себе, что я люблю, страстно люблю, и засыпал крепко и здорово, чувствуя, что от этой каторжной жизни мое тело становится только сильнее и моложе.

One evening, out of season, snow began to fall and a wind blew from the north, as though winter were coming on again. Returning from work that evening, I found Marya Viktorovna in my room. She was sitting in her fur coat, both hands in her muff.

В один из вечеров некстати пошел снег и подуло с севера, точно опять наступала зима. Вернувшись с работы в этот вечер, я застал в своей комнате Марию Викторовну. Она сидела в шубке, держа обе руки в муфте.

"Why don’t you come to see me?" she asked, raising her clear, intelligent eyes, while I, overcome with joy, stood before her at attention, as before my father when he was about to beat me; she looked into my face, and it was plain from her eyes that she understood why I was embarrassed.

– Отчего вы не бываете у меня? – спросила она, поднимая свои умные, ясные глаза, а я сильно смутился от радости и стоял перед ней навытяжку, как перед отцом, когда тот собирался бить меня; она смотрела мне в лицо, и по глазам ее было видно, что она понимает, почему я смущен.

"Why don’t you come to see me?" she repeated. "If you don’t want to come, then here I’ve come myself."

– Отчего вы не бываете у меня? – повторила она. – Если вы не хотите бывать, то вот я сама пришла.

She rose and came close to me.

Она встала и близко подошла ко мне.

"Don’t abandon me," she said, and her eyes filled with tears. "I’m alone, I’m entirely alone!"

– Не покидайте меня, – сказала она, и глаза ее наполнились слезами. – Я одна, я совершенно одна!

She burst into tears and said, hiding her face in her muff:

Она заплакала и проговорила, закрывая лицо муфтой:

"Alone! It’s hard for me to live, very hard, and in the whole world I have no one but you. Don’t abandon me!"

– Одна! Мне тяжело жить, очень тяжело, и на всем свете нет у меня никого, кроме вас. Не покидайте меня!

Searching for a handkerchief to wipe away her tears, she smiled; we were silent for a while, then I put my arms around her and kissed her, scratching my cheek till it bled on the pin that held her cap in place.

Ища платка, чтобы утереть слезы, она улыбнулась; мы молчали некоторое время, потом я обнял ее и поцеловал, при этом оцарапал себе щеку до крови булавкой, которою была приколота ее шапка.

And we began to talk as though we had long, long been close to one another...

И мы стали говорить так, как будто были близки друг другу уже давно-давно...

Two days later she sent me to Dubechnya, and I was unspeakably glad of it. Walking to the station, and then sitting in the train carriage, I laughed for no reason, and people looked at me as though I were drunk. Snow was falling and there was frost in the mornings, but the roads had already darkened, and rooks wheeled cawing over them.

Дня через два она послала меня в Дубечню, и я был несказанно рад этому. Когда я шел на вокзал и потом сидел в вагоне, то смеялся без причины, и на меня смотрели, как на пьяного. Шел снег и был мороз по утрам, но дороги уже потемнели, и над ними, каркая, носились грачи.

At first I had thought to arrange quarters for the two of us, myself and Masha, in the side wing, opposite Madame Cheprakova’s wing, but it turned out that pigeons and ducks had long lived there, and it was impossible to clear it out without destroying a great many nests. There was nothing for it but to move, like it or not, into the uncomfortable rooms of the big house with its shutters. The peasants called this house "the mansion"; it had over twenty rooms, and for furniture only a single piano and a child’s little armchair that lay in the attic, and even if Masha had brought all her furniture from town, we still could not have got rid of the impression of gloomy emptiness and cold. I chose three small rooms with windows onto the garden and from early morning till night cleaned them up, putting in new panes of glass, papering the walls, filling in the cracks and holes in the floor. It was light, pleasant work. Every so often I ran down to the river to see whether the ice was breaking up; I kept imagining that the starlings had come back. And at night, thinking of Masha, I listened, with an inexpressibly sweet feeling, with a rapture that caught at my breath, to the rats scurrying and the wind droning and drumming over the ceiling; it seemed as though some old house-spirit were coughing up in the attic.

Сначала я предполагал устроить помещение для нас обоих, для меня и Маши, в боковом флигеле, против флигеля госпожи Чепраковой, но в нем, как оказалось, издавна жили голуби и утки, и очистить его было невозможно без того, чтобы не разрушить множества гнезд. Пришлось волей-неволей отправляться в неуютные комнаты большого дома с жалюзи. Мужики называли этот дом палатами; в нем было больше двадцати комнат, а мебели только одно фортепиано да детское креслице, лежавшее на чердаке, и если бы Маша привезла из города всю свою мебель, то и тогда все-таки нам не удалось бы устранить этого впечатления угрюмой пустоты и холода. Я выбрал три небольших комнаты с окнами в сад и с раннего утра до ночи убирал их, вставляя новые стекла, оклеивая обоями, заделывая в полу щели и дыры. Это был легкий, приятный труд. То и дело я бегал к реке взглянуть, не идет ли лед; всё мне чудилось, что прилетели скворцы. А ночью, думая о Маше, я с невыразимо сладким чувством, с захватывающею радостью прислушивался к тому, как шумели крысы и как над потолком гудел и стучал ветер; казалось, что на чердаке кашлял старый домовой.

The snow was deep; a great deal more fell at the end of March, but it melted quickly, as if by magic, the spring floods rushed by so violently that by early April the starlings were already chattering and yellow butterflies were flying about the garden. It was glorious weather. Every day toward evening I walked to town to meet Masha, and what a pleasure it was to step barefoot along the drying, still-soft road! Halfway there I would sit down and look at the town, not venturing to go closer to it. The sight of it troubled me. I kept thinking: how will my acquaintances treat me when they learn of my love? What will Father say? What troubled me most of all was the thought that my life had grown complicated, and that I had entirely lost the power to govern it, and that it was carrying me off, like a balloon, God knows where. I no longer thought about how I was to earn my bread, how I was to live, but thought – truly, I don’t remember what.

Снег был глубокий; его много еще подвалило в конце марта, но он растаял быстро, как по волшебству, вешние воды прошли буйно, так что в начале апреля уже шумели скворцы и летали в саду желтые бабочки. Была чудесная погода. Я каждый день перед вечером ходил к городу встречать Машу, и что это было за наслаждение ступать босыми ногами по просыхающей, еще мягкой дороге! На полпути я садился и смотрел на город, не решаясь подойти к нему близко. Вид его смущал меня. Я всё думал: как отнесутся ко мне мои знакомые, узнав о моей любви? Что скажет отец? Особенно же смущала меня мысль, что жизнь моя осложнилась и что я совсем потерял способность управлять ею, и она, точно воздушный шар, уносила меня бог знает куда. Я уже не думал о том, как мне добыть себе пропитание, как жить, а думал – право, не помню о чем.

Masha would arrive in a carriage; I would get in beside her, and we would drive together to Dubechnya, merry and free. Or, having waited out the sunset, I would go home displeased, gloomy, wondering why Masha had not come, and at the gate of the estate, or in the garden, an unexpectedly dear apparition would meet me unawares – she! It would turn out that she had come by train and walked from the station. What a triumph that was! In a plain woolen dress, in a little kerchief, with a modest parasol, but trim and slender, in expensive foreign boots – she was a talented actress playing the part of a simple townswoman. We would go over our farm and decide whose room would be where, where we would have our avenues, our vegetable garden, our apiary. We already had hens, ducks, and geese, whom we loved because they were ours. We already had oats, clover, timothy, buckwheat, and garden seed laid in ready for sowing, and every time we would go over it all and discuss at length what kind of harvest we might expect, and everything Masha said to me seemed to me extraordinarily clever and wonderful. It was the happiest time of my life.

Маша приезжала в коляске; я садился к ней, и мы ехали вместе в Дубечню, веселые, свободные. Или, дождавшись захода солнца, я возвращался домой недовольный, скучный, недоумевая, отчего не приехала Маша, а у ворот усадьбы или в саду меня встречало неожиданно милое привидение – она! Оказывалось, что она приехала по железной дороге и со станции пришла пешком. Какое это было торжество! В простеньком шерстяном платье, в косыночке, со скромным зонтиком, но затянутая, стройная, в дорогих заграничных ботинках – это была талантливая актриса, игравшая мещаночку. Мы осматривали наше хозяйство и решали, где будет чья комната, где у нас будут аллеи, огород, пасека. У нас уже были куры, утки и гуси, которых мы любили за то, что они были наши. У нас уже были приготовлены для посева овес, клевер, тимошка, греча и огородные семена, и мы всякий раз осматривали всё это и обсуждали подолгу, какой может быть урожай, и всё, что говорила мне Маша, казалось мне необыкновенно умным и прекрасным. Это было самое счастливое время моей жизни.

Soon after Thomas’ Week we were married in our parish church, in the village of Kurilovka, three versts from Dubechnya. Masha wanted everything done modestly; at her wish our best men were peasant lads, one deacon sang, and we drove back from church in a small jolting tarantass, with her herself holding the reins. Of guests from town we had only my sister Kleopatra, to whom Masha had sent a note some three days before the wedding. My sister wore a white dress and gloves. During the wedding ceremony she wept quietly, from tenderness and joy, her face wearing a motherly, infinitely kind expression. She seemed intoxicated with our happiness and smiled as though breathing in some sweet fume, and, watching her during our wedding, I understood that for her there was nothing in the world higher than love, earthly love, and that she dreamed of it secretly, timidly, but constantly and passionately. She embraced and kissed Masha and, not knowing how to express her rapture, said to her of me:

Вскоре после Фоминой недели мы венчались в нашей приходской церкви, в селе Куриловке, в трех верстах от Дубечни. Маша хотела, чтобы всё устроилось скромно; по ее желанию, шаферами у нас были крестьянские парни, пел один дьячок, и возвращались мы из церкви на небольшом тряском тарантасе, и она сама правила. Из городских гостей у нас была только моя сестра Клеопатра, которой дня за три до свадьбы Маша послала записку. Сестра была в белом платье и в перчатках. Во время венчания она тихо плакала от умиления и радости, выражение лица у нее было материнское, бесконечно доброе. Она опьянела от нашего счастья и улыбалась, будто вдыхала в себя сладкий чад, и, глядя на нее во время нашего венчания, я понял, что для нее на свете нет нечего выше любви, земной любви, и что она мечтает о ней тайно, робко, но постоянно и страстно. Она обнимала и целовала Машу и, не зная, как выразить свой восторг, говорила ей про меня:

"He’s kind! He’s very kind!"

– Он добрый! Он очень добрый!

Before leaving us, she changed back into her ordinary dress and led me into the garden to talk with me alone.

Перед тем, как уехать от нас, она переоделась в свое обыкновенное платье и повела меня в сад, чтобы поговорить со мною наедине.

"Father is very grieved that you wrote him nothing," she said, "you ought to have asked his blessing. But in fact he’s very pleased. He says that this marriage will raise you in the eyes of all society, and that under Marya Viktorovna’s influence you’ll start taking life more seriously. In the evenings now we talk of nothing but you, and yesterday he even said ’our Misail.’ That made me glad. It seems he has something in mind, and I think he wants to show you an example of magnanimity and be the first to speak of a reconciliation. It’s quite possible he’ll come out here to see you one of these days."

– Отец очень огорчен, что ты ничего не написал ему, – сказала она, – нужно было попросить у него благословения. Но, в сущности, он очень доволен. Он говорит, что эта женитьба поднимет тебя в глазах всего общества и что под влиянием Марии Викторовны ты станешь серьезнее относиться к жизни. Мы по вечерам теперь говорим только о тебе, и вчера он даже выразился так: "наш Мисаил". Это меня порадовало. По-видимому, он что-то задумал, и мне кажется, он хочет показать тебе пример великодушия и первый заговорит о примирении. Очень возможно, что на днях он приедет сюда к вам.

She crossed me hurriedly several times and said:

Она несколько раз торопливо перекрестила меня и сказала:

"Well, God be with you, be happy. Anyuta Blagovo is a very clever girl, and she says of your marriage that God is sending you a new trial. Well, what of it? In married life there aren’t only joys, but sufferings too. There’s no doing without that."

– Ну, бог с тобою, будь счастлив. Анюта Благово очень умная девушка, она говорит про твою женитьбу, что это бог посылает тебе новое испытание. Что ж? В семейной жизни не одни радости, но и страдания. Без этого нельзя.

Seeing her off, Masha and I walked about three versts on foot; then, coming back, we walked slowly and in silence, as though resting. Masha held my hand, my heart was light, and I no longer wanted to speak of love; after the wedding we had grown even closer and dearer to one another, and it seemed to us that nothing could ever part us now.

Провожая ее, я и Маша прошли пешком версты три; потом, возвращаясь, мы шли тихо и молча, точно отдыхали. Маша держала меня за руку, на душе было легко и уже не хотелось говорить о любви; после венчания мы стали друг другу еще ближе и родней, и нам казалось, что уже ничто не может разлучить нас.

"Your sister is a dear creature," said Masha, "but it looks as though she’s been tormented a long time. Your father must be a terrible man."

– Твоя сестра – симпатичное существо, – сказала Маша, – но похоже, будто ее долго мучили. Должно быть, твой отец ужасный человек.

I began to tell her how my sister and I had been brought up, and how truly tormenting and senseless our childhood had been. Learning that not so long ago my father had beaten me, she shuddered and pressed close to me.

Я стал рассказывать ей, как воспитывали меня и сестру и как, в самом деле, было мучительно и бестолково наше детство. Узнав, что еще так недавно меня бил отец, она вздрогнула и прижалась ко мне.

"Don’t tell me any more," she said. "It’s terrible."

– Не рассказывай больше, – проговорила она. – Это страшно.

Now she no longer left my side. We lived in the big house, in three rooms, and every evening we firmly locked the door leading into the empty part of the house, as though someone we did not know and were afraid of lived there. I got up early, at first light, and set at once to some work or other. I mended carts, laid out paths in the garden, dug beds, painted the roof of the house. When it came time to sow the oats, I tried my hand at harrowing, dragging, sowing, and did it all conscientiously, keeping pace with the laborer; I grew weary, my face and legs burned for hours from the rain and the sharp cold wind, and at night I dreamed of plowed earth. But the fieldwork held no attraction for me. I did not know farming and did not love it; perhaps because my forebears had not been tillers of the soil, and pure town blood ran in my veins. I loved nature tenderly, loved the fields and meadows and vegetable gardens, but the peasant turning the earth with his plow, urging on his wretched horse, ragged, soaked, his neck stretched out, was for me an expression of a coarse, wild, ugly force, and, watching his clumsy movements, I could not help thinking every time of some long-past, legendary life, when men did not yet know the use of fire. The stern bull that walked with the peasants’ herd, and the horses when they went thundering with their hooves through the village, filled me with fear, and everything even moderately large, strong, and fierce – be it a ram with horns, a gander, or a chained dog – struck me as an expression of that same coarse, wild force. This prejudice spoke especially strongly in me in bad weather, when heavy clouds hung over the black plowed field. And chiefly, when I was plowing or sowing and two or three people stood watching me do it, I had no sense that this labor was inevitable and obligatory, and it seemed to me that I was merely amusing myself. And I preferred to do something about the yard, and nothing pleased me so much as painting the roof.

Теперь уже она не расставалась со мною. Мы жили в большом доме, в трех комнатах, и по вечерам крепко запирали дверь, которая вела в пустую часть дома, точно там жил кто-то, кого мы не знали и боялись. Я вставал рано, с рассветом, и тотчас же принимался за какую-нибудь работу. Я починял телеги, проводил в саду дорожки, копал гряды, красил крышу на доме. Когда пришло время сеять овес, я пробовал двоить, скородить, сеять, и делал всё это добросовестно, не отставая от работника; я утомлялся, от дождя и от резкого холодного ветра у меня подолгу горели лицо и ноги, по ночам снилась мне вспаханная земля. Но полевые работы не привлекали меня. Я не знал сельского хозяйства и не любил его; это, быть может, оттого, что предки мои не были земледельцами и в жилах моих текла чисто городская кровь. Природу я любил нежно, любил и поле, и луга, и огороды, но мужик, поднимающий сохою землю, понукающий свою жалкую лошадь, оборванный, мокрый, с вытянутою шеей, был для меня выражением грубой, дикой, некрасивой силы, и, глядя на его неуклюжие движения, я всякий раз невольно начинал думать о давно прошедшей, легендарной жизни, когда люди не знали еще употребления огня. Суровый бык, ходивший с крестьянским стадом, и лошади, когда они, стуча копытами, носились по деревне, наводили на меня страх, и всё мало-мальски крупное, сильное и сердитое, был ли то баран с рогами, гусак или цепная собака, представлялось мне выражением всё той же грубой, дикой силы. Это предубеждение особенно сильно говорило во мне в дурную погоду, когда над черным вспаханным полем нависали тяжелые облака. Главное же, когда я пахал или сеял, а двое-трое стояли и смотрели, как я это делаю, то у меня не было сознания неизбежности и обязательности этого труда, и мне казалось, что я забавляюсь. И я предпочитал делать что-нибудь во дворе, и ничто мне так не нравилось, как красить крышу.

I used to walk through the garden and across the meadow to our mill. It was rented by Stepan, a Kurilovka peasant, handsome, swarthy, with a thick black beard, looking every inch a strongman. He did not like the miller’s trade and thought it dull and unprofitable, and lived at the mill only so as not to have to live at home. He was a harness-maker by trade, and there was always a pleasant smell of tar and leather about him. He did not care for talk, was listless, motionless, and forever humming "oo-lyu-lyu-lyu" as he sat on the bank or in the doorway. His wife and mother-in-law sometimes came to him from Kurilovka, both pale-faced, languid, meek women; they bowed low to him and addressed him as "you, Stepan Petrovich." And he, answering their bow with neither movement nor word, would sit apart on the bank and hum softly, "oo-lyu-lyu-lyu." An hour or two would pass in silence. The mother-in-law and the wife, after whispering together, would get up and gaze at him a while, waiting for him to turn around, then bow low and say, in sweet, singsong voices:

Я ходил через сад и через луг на нашу мельницу. Ее арендовал Степан, куриловский мужик, красивый, смуглый, с густою черною бородой, на вид – силач. Мельничного дела он не любил и считал его скучным и невыгодным, а жил на мельнице только для того, чтобы не жить дома. Он был шорник, и около него всегда приятно пахло смолой и кожей. Разговаривать он не любил, был вял, неподвижен и всё напевал "у-лю-лю-лю", сидя на берегу или на пороге. К нему приходили иногда из Куриловки его жена и теща, обе белолицые, томные, кроткие; они низко кланялись ему и называли его "вы, Степан Петрович". А он, не ответив на их поклон ни движением, ни словом, садился в стороне на берегу и напевал тихо: "у-лю-лю-лю". Проходил в молчании час-другой. Теща и жена, пошептавшись, вставали и некоторое время глядели на него, ожидая, что он оглянется, потом низко кланялись и говорили сладкими, певучими голосами:

"Farewell, Stepan Petrovich!"

– Прощайте, Степан Петрович!

And they would go. Afterward, putting away the bundle of ring-shaped rolls or the shirt they had left him, Stepan would sigh and say, with a wink in their direction:

И уходили. После того, убирая оставленный ими узел с баранками или рубаху, Степан вздыхал и говорил, мигнув в их сторону:

"Womenfolk!"

– Женский пол!

The mill, with its two pairs of stones, worked day and night. I helped Stepan, and I liked it, and when he went off somewhere I was glad to take his place.

Мельница в два постава работала днем и ночью. Я помогал Степану, это мне нравилось, и когда он уходил куда-нибудь, я охотно оставался вместо него.

After the warm, clear weather, the season of mud and rain set in; all through May it rained, it was cold. The noise of the mill wheels and of the rain disposed one to laziness and sleep. The floor trembled, there was a smell of flour, and this too brought on drowsiness. Stepan’s wife, in a short sheepskin jacket, in tall men’s galoshes, appeared twice a day and always said the same thing:

После теплой, ясной погоды наступила распутица; весь май шли дожди, было холодно. Шум мельничных колес и дождя располагал к лени и ко сну. Дрожал пол, пахло мукой, и это тоже нагоняло дремоту. Жена в коротком полушубке, в высоких, мужских калошах, показывалась раза два в день и говорила всегда одно и то же:

"And they call this summer! Worse than October!"

– И это называется летом! Хуже, чем в октябре!

Together we drank tea, cooked porridge, or sat for hours in silence, waiting to see whether the rain would let up. Once, when Stepan had gone off somewhere to a fair, Masha spent the whole night at the mill. When we got up it was impossible to tell what hour it was, since rain clouds had covered the whole sky; only sleepy cocks were crowing in Dubechnya, and corncrakes were calling in the meadow; it was still very, very early... My wife and I went down to the millpond and pulled up the fish-trap that Stepan had set the day before, in our presence. In it a big perch was thrashing about, and a crayfish, brandishing its claw aloft, bristled with rage.

Вместе мы пили чай, варили кашу или по целым часам сидели молча, ожидая, не утихнет ли дождь. Раз, когда Степан ушел куда-то на ярмарку, Маша пробыла на мельнице всю ночь. Когда мы встали, то нельзя было понять, который час, так как дождевые облака заволокли всё небо; только пели сонные петухи в Дубечне и кричали дергачи на лугу; было еще очень, очень рано... Мы с женой спустились к плёсу и вытащили вершу, которую накануне при нас забросил Степан. В ней бился один большой окунь и, задирая вверх клешню, топорщился рак.

"Let them go," said Masha. "Let them be happy too."

– Выпусти их, – сказала Маша. – Пусть и они будут счастливы.

Because we had got up so early and then did nothing all day, that day seemed very long, the longest of my life. Toward evening Stepan came back, and I went home to the house.

Оттого, что мы встали очень рано и потом ничего не делали, этот день казался очень длинным, самым длинным в моей жизни. Перед вечером вернулся Степан, и я пошел домой, в усадьбу.

"Your father came today," Masha told me.

– Сегодня приезжал твой отец, – сказала мне Маша.

"Where is he, then?" I asked.

– Где же он? – спросил я.

"He’s gone. I didn’t receive him."

– Уехал. Я его не приняла.

Seeing that I stood there in silence, that I was sorry for my father, she said:

Видя, что я стою и молчу, что мне жаль моего отца, она сказала:

"One must be consistent. I didn’t receive him, and had word given to him that he needn’t trouble himself and come to us any more."

– Надо быть последовательным. Я не приняла и велела передать ему, чтобы он уже больше не беспокоился и не приезжал к нам.

A minute later I was already outside the gate, walking toward town to have it out with my father. It was muddy, slippery, cold. For the first time since our wedding I suddenly felt sad, and in my mind, wearied by that long grey day, there flashed the thought that perhaps I was not living as I ought. I grew tired, little by little a faintheartedness and laziness took hold of me, I had no wish to move or think, and, after going a little way, I gave up and turned back.

Через минуту я уже был за воротами и шел в город, чтобы объясниться с отцом. Было грязно, скользко, холодно. В первый раз после свадьбы мне стало вдруг грустно, и в мозгу моем, утомленном этим длинным серым днем, промелькнула мысль, что, быть может, я живу не так, как надо. Я утомился, мало-помалу мною овладели слабодушие, лень, не хотелось двигаться, соображать, и, пройдя немного, я махнул рукой и вернулся назад.

In the middle of the yard stood the engineer, in a leather coat with a hood, saying loudly:

Среди двора стоял инженер в кожаном пальто с капюшоном и говорил громко:

"Where’s the furniture? There was fine furniture in the Empire style, there were paintings, there were vases, and now you couldn’t find a stick in the place! I bought the estate with the furniture, damn it all!"

– Где мебель? Была прекрасная мебель в стиле empire, были картины, были вазы, а теперь хоть шаром покати! Я покупал имение с мебелью, черт бы ее драл!

Beside him stood the general’s-widow’s laborer Moisei, twisting his cap in his hands, a lad of about twenty-five, thin, pock-marked, with small insolent eyes; one cheek was bigger than the other, as though he had slept on it too long.

Около него стоял и мял в руках свою шапку генеральшин работник Моисей, парень лет 25-ти, худой, рябоватый, с маленькими наглыми глазами; одна щека у него была больше другой, точно он отлежал ее.

"Your Honor bought it without the furniture, if you please," he said hesitantly. "I remember it, sir."

– Вы, ваше высокоблагородие, изволили покупать без мебели, – нерешительно проговорил он. – Я помню-с.

"Silence!" the engineer shouted, turning purple, shaking all over, and the echo in the garden loudly repeated his cry.

– Замолчать! – крикнул инженер, побагровел, затрясся, и эхо в саду громко повторило его крик.

XII

When I was doing something in the garden or in the yard, Moisei would stand nearby and, his hands clasped behind his back, look at me lazily and insolently with his small eyes. And this irritated me so much that I would throw down my work and walk away.

Когда я делал что-нибудь в саду или на дворе, то Моисей стоял возле и, заложив руки назад, лениво и нагло глядел на меня своими маленькими глазками. И это до такой степени раздражало меня, что я бросал работу и уходил.

We learned from Stepan that this Moisei was the general’s widow’s lover. I noticed that when people came to her for money, they applied first to Moisei, and once I saw some peasant, all black, a charcoal-burner most likely, bow down at his feet; sometimes, after a whispered word, he would hand out the money himself, without reporting it to the mistress, from which I concluded that on occasion he did business on his own account, at his own risk.

От Степана мы узнали, что этот Моисей был любовником у генеральши. Я заметил, что когда к ней приходили за деньгами, то сначала обращались к Моисею, и раз я видел, как какой-то мужик, весь черный, должно быть, угольщик, кланялся ему в ноги; иногда, пошептавшись, он выдавал деньги сам, не докладывая барыне, из чего я заключил, что при случае он оперировал самостоятельно, за свой счет.

He fired off his gun in our garden under the windows, carried off provisions from our cellar, took our horses without asking; and we grew indignant, ceased to believe that Dubechnya was really ours, and Masha would say, turning pale:

Он стрелял у нас в саду под окнами, таскал на нашего погреба съестное, брал, не спросясь, лошадей; а мы возмущались, переставали верить, что Дубечня наша, и Маша говорила, бледнея:

"Are we really to go on living with these vermin for another year and a half?"

– Неужели мы должны жить с этими гадами еще полтора года?

The general’s widow’s son, Ivan Cheprakov, worked as a conductor on our railway line. Over the winter he had grown thin and weak, so that he now got drunk on a single glass and felt the cold even in the shade. He wore his conductor’s uniform with loathing and was ashamed of it, but considered his post a profitable one, since he could steal candles and sell them. My new situation roused in him a mixed feeling of astonishment, envy, and a vague hope that something of the same sort might happen to him too. He would follow Masha with admiring eyes, ask me what I ate for dinner nowadays, and on his thin, unlovely face there would come a wistful, sweet expression, and he would work his fingers as though he were fingering my happiness itself.

Сын генеральши, Иван Чепраков, служил кондуктором на нашей дороге. За зиму он сильно похудел и ослабел, так что уже пьянел с одной рюмки и зябнул в тени. Кондукторское платье он носил с отвращением и стыдился его, но свое место считал выгодным, так как мог красть свечи и продавать их. Мое новое положение возбуждало в нем смешанное чувство удивления, зависти и смутной надежды, что и с ним может случиться что-нибудь подобное. Он провожал Машу восхищенными глазами, спрашивал, что я теперь ем за обедом, и на его тощем, некрасивом лице появлялось грустное и сладкое выражение, и он шевелил пальцами, точно осязал мое счастье.

"Listen, little friend," he would say fussily, lighting a cigarette every other minute; wherever he stood there was always litter, since he used up dozens of matches on a single cigarette. "Listen, my life now is the vilest thing going. The worst of it is, any little ensign can shout at me, ’You’re a conductor! You!’ I’ve heard all sorts of things in the railway cars, brother, and, you know, I’ve come to understand: it’s a rotten life! My mother’s the ruin of me! A doctor told me once in the carriage: if the parents are depraved, the children turn out drunkards or criminals. So there it is!"

– Послушай, маленькая польза, – говорил он суетливо, каждую минуту закуривая; там, где он стоял, было всегда насорено, так как на одну папиросу он тратил десятки спичек. – Послушай, жизнь у меня теперь подлейшая. Главное, всякий прапорщик может кричать: "ты кондуктор! ты!" Понаслушался я, брат, в вагонах всякой всячины и, знаешь, понял: скверная жизнь! Погубила меня мать! Мне в вагоне один доктор сказал: если родители развратные, то дети у них выходят пьяницы или преступники. Вот оно что!

Once he came into the yard, staggering. His eyes wandered senselessly, his breathing was heavy; he laughed, cried, and mumbled something as if in a feverish delirium, and in his confused speech I could make out only the words: "My mother! Where is my mother?" – which he uttered weeping, like a child who has lost its mother in a crowd. I led him into my garden and laid him down under a tree, and then all day and all night Masha and I took turns sitting beside him. He was in a bad way, and Masha looked at his pale, damp face with revulsion and said:

Раз он пришел во двор, шатаясь. Глаза у него бессмысленно блуждали, дыхание было тяжелое; он смеялся, плакал и говорил что-то, как в горячечном бреду, и в его спутанной речи были понятны для меня только слова: "Моя мать! Где моя мать?", которые произносил он с плачем, как ребенок, потерявший в толпе свою мать. Я увел его к себе в сад и уложил там под деревом, и потом весь день и всю ночь я и Маша по очереди сидели возле него. Ему было нехорошо, а Маша с омерзением глядела в его бледное, мокрое лицо и говорила:

"Can it be that these vermin will go on living in our yard for another year and a half? It’s horrible! It’s horrible!"

– Неужели эти гады проживут в нашем дворе еще полтора года? Это ужасно! Это ужасно!

And how much grief the peasants caused us! How many painful disappointments in the very first days, in the spring months, when one so wanted to be happy! My wife was building a school. I drew up a plan for a school for sixty boys, and the zemstvo board approved it, but advised building the school in Kurilovka, a large village only three versts from us; besides, the Kurilovka school, where children from four villages, including our own Dubechnya, studied, was old and cramped, and people already walked its rotten floor with caution. At the end of March Masha, at her own wish, was appointed trustee of the Kurilovka school, and in early April we held three village meetings and tried to persuade the peasants that their school was cramped and old and that a new one must be built. A member of the zemstvo board and the inspector of public schools came and tried to persuade them too. After every meeting we were surrounded and asked for a bucket of vodka; we grew hot in the crowd, tired quickly, and went home dissatisfied and a little embarrassed. In the end the muzhiks set aside land for the school and undertook to haul all the building materials from town on their own horses. And as soon as they had finished with the spring sowing, on the very first Sunday carts set out from Kurilovka and Dubechnya for brick for the foundation. They left at first light and returned late in the evening; the muzhiks were drunk and said they were worn out.

А сколько огорчений причиняли нам крестьяне! Сколько тяжелых разочарований на первых же порах, в весенние месяцы, когда так хотелось быть счастливым! Моя жена строила школу. Я начертил план школы на шестьдесят мальчиков, и земская управа одобрила его, но посоветовала строить школу в Куриловке, в большом селе, которое было всего в трех верстах от нас; кстати же куриловская школа, в которой учились дети из четырех деревень, в том числе из нашей Дубечни, была стара и тесна, и по гнилому полу уже ходили с опаской. В конце марта Машу, по ее желанию, назначили попечительницей куриловской школы, а в начале апреля мы три раза собирали сход и убеждали крестьян, что их школа тесна и стара и что необходимо строить новую. Приезжали член земской управы и инспектор народных училищ и тоже убеждали. После каждого схода нас окружали и просили на ведро водки; нам было жарко в толпе, мы скоро утомлялись и возвращались домой недовольные и немного сконфуженные. В конце концов мужики отвели под школу землю и обязались доставить из города на своих лошадях весь строительный материал. И как только управились с яровыми, в первое же воскресенье из Куриловки и Дубечни пошли подводы за кирпичом для фундамента. Выехали чуть свет на заре, а возвратились поздно вечером; мужики были пьяны и говорили, что замучились.

As if on purpose, the rain and cold continued through all of May. The road turned bad, everything became mud. The carts, returning from town, usually turned in at our yard – and what a horror it was! There in the gateway a horse appears, its forelegs splayed, its belly swollen; before entering the yard it bows; on its runners crawls a twelve-arshin log, wet and slippery-looking; beside it, huddled against the rain, not looking where he steps, not avoiding the puddles, walks a muzhik with his coat-skirt tucked into his belt. Another cart appears – with planking, then a third – with a log, a fourth... and the space before the house is gradually choked with horses, logs, boards. The muzhiks and women, their heads wrapped and their dresses tucked up, glare angrily at our windows, make noise, demand that the mistress come out to them; coarse curses can be heard. And off to the side stands Moisei, and it seems to us that he relishes our disgrace.

Как нарочно, дожди и холод продолжались весь май. Дорога испортилась, стало грязно. Подводы, возвращаясь из города, заезжали обыкновенно к нам во двор – и какой это был ужас! Вот в воротах показывается лошадь, расставив передние ноги, пузатая; она, прежде чем въехать во двор, кланяется; вползает на роспусках двенадцатиаршинное бревно, мокрое, осклизлое на вид; возле него, запахнувшись от дождя, не глядя под ноги, не обходя луж, шагает мужик с полой, заткнутою за пояс. Показывается другая подвода – с тёсом, потом третья – с бревном, четвертая... и место перед домом мало-помалу запруживается лошадьми, бревнами, досками. Мужики и бабы с окутанными головами и с подтыканными платьями, озлобленно глядя на наши окна, шумят, требуют, чтобы к ним вышла барыня; слышны грубые ругательства. А в стороне стоит Моисей, и нам кажется, что он наслаждается нашим позором.

"We won’t haul any more!" the muzhiks shout. "We’re worn out! Let her go and haul it herself!"

– Не станем больше возить! – кричат мужики. – Замучились! Пошла бы сама и возила!

Masha, pale, taken aback, thinking they were about to burst into the house, sends out half a bucket; after that the noise dies down, and the long logs crawl one after another back out of the yard.

Маша, бледная, оторопев, думая, что сейчас к ней ворвутся в дом, высылает на полведра; после этого шум стихает, и длинные бревна одно за другим ползут обратно со двора.

When I was getting ready to go to the building site, my wife grew anxious and said:

Когда я собирался на постройку, жена волновалась и говорила:

"The muzhiks are angry. What if they do something to you. No, wait, I’ll go with you."

– Мужики злятся. Как бы они тебе не сделали чего-нибудь. Нет, погоди, и я с тобой поеду.

We went to Kurilovka together, and there the carpenters asked us for tea money. The log frame was already up, it was time to lay the foundation, but the masons had not come; there was a delay, and the carpenters grumbled. And when the masons finally came, it turned out there was no sand: somehow no one had thought that it would be needed. Taking advantage of our helpless position, the muzhiks asked thirty kopecks a cartload, though it was not even a quarter-verst from the building site to the river where the sand was taken, and more than five hundred loads were needed in all. There was no end to the misunderstandings, the cursing, the begging; my wife was indignant, while the mason-contractor, Tit Petrov, a seventy-year-old man, took her by the hand and said:

Мы уезжали в Куриловку вместе, и там плотники просили у нас на чай. Сруб уже был готов, пора уже было класть фундамент, но не приходили каменщики; происходила задержка, и плотники роптали. А когда, наконец, пришли каменщики, то оказалось, что нет песку: как-то упустили из виду, что он нужен. Пользуясь нашим безвыходным положением, мужики запросили по тридцати копеек за воз, хотя от постройки до реки, где брали песок, не было и четверти версты, а всех возов понадобилось более пятисот. Конца не было недоразумениям, брани и попрошайству, жена возмущалась, а подрядчик-каменщик, Тит Петров, семидесятилетний старик, брал ее за руку и говорил:

"Look here! Look here! Just bring me the sand, and I’ll drive ten men here at once, and in two days it’ll be ready! Look here!"

– Гляди ты сюда! Гляди ты сюда! Привези ты мне только песку, пригоню тебе сразу десять человек, и в два дня будет готово! Гляди ты сюда!

But they brought the sand, and two days passed, and four, and a week, and the future foundation was still just a gaping ditch.

Но привезли песок, прошло и два, и четыре дня, и неделя, а на месте будущего фундамента всё еще зияла канава.

"One could go out of one’s mind!" my wife fretted. "What sort of people are these! What sort of people!"

– Этак с ума сойдешь! – волновалась жена. – Что за народ! Что за народ!

During these troubles the engineer Viktor Ivanych used to come to visit us. He brought bundles of wine and hors d’oeuvres, ate for a long time, and then lay down to sleep on the terrace and snored so that the laborers shook their heads and said:

Во время этих неурядиц к нам приезжал инженер Виктор Иваныч. Он привозил с собою кульки с винами и закусками, долго ел и потом ложился спать на террасе и храпел, так что работники покачивали головами и говорили:

"Well, I never!"

– Одначе!

Masha was never glad of his visits, did not trust him, and yet consulted with him; when, having slept after dinner and woken in a bad mood, he spoke ill of our farming or expressed regret at having bought Dubechnya, which had already brought him so many losses, poor Masha’s face showed anguish; she complained to him, he yawned and said the muzhiks needed a flogging.

Маша бывала не рада его приезду, не верила ему и в то же время советовалась с ним; когда он, выспавшись после обеда и вставши не в духе, дурно отзывался о нашем хозяйстве или выражал сожаление, что купил Дубечню, которая принесла ему уже столько убытков, то на лице у бедной Маши выражалась тоски; она жаловалась ему, он зевал и говорил, что мужиков надо драть.

Our marriage and our life he called a comedy, said it was a whim, a piece of self-indulgence.

Нашу женитьбу и нашу жизнь он называл комедией, говорил, что это каприз, баловство.

"Something of the sort has happened with her before," he told me about Masha. "Once she imagined herself an opera singer and left me; I looked for her for two months and, my dear fellow, spent a thousand roubles on telegrams alone."

– С нею уже бывало нечто подобное, – рассказывал он мне про Машу. – Она раз вообразила себя оперною певицей и ушла от меня; я искал ее два месяца и, любезнейший, на одни телеграммы истратил тысячу рублей.

He no longer called me a sectarian or Mr. Painter, and no longer showed the approval of my working life that he had before, but said instead:

Он уже не называл меня ни сектантом, ни господином маляром и не относился с одобрением к моей рабочей жизни, как раньше, а говорил:

"You are a strange man! You are an abnormal man! I dare not prophesy, but you’ll come to a bad end!"

– Вы – странный человек! Вы – ненормальный человек! Не смею предсказывать, но вы дурно кончите-с!

And Masha slept badly at night and kept thinking of something, sitting by the window of our bedroom. There was no more laughter at supper, no more sweet grimaces. I suffered, and when it rained, every drop cut into my heart like buckshot, and I was ready to fall on my knees before Masha and apologize for the weather. When the muzhiks made noise in the yard, I felt guilty too. For hours at a time I would sit in one spot, thinking only of what a splendid person Masha was, what a wonderful person. I loved her passionately, and everything she did, everything she said, delighted me. She had a bent for quiet, studious pursuits, she loved to read for long stretches, to study something; she, who knew farming only from books, astonished all of us with her knowledge, and every piece of advice she gave proved useful, not one of them was wasted in the running of the estate. And with all that, what nobility, what taste, what good nature – that very good nature found only in the best-brought-up people!

А Маша плохо спала по ночам и всё думала о чем-то, сидя у окна нашей спальни. Не было уже смеха за ужином, ни милых гримас. Я страдал, и когда шел дождь, то каждая капля его врезывалась в мое сердце, как дробь, и я готов был пасть перед Машей на колени и извиняться за погоду. Когда во дворе шумели мужики, то я тоже чувствовал себя виноватым. По целым часам я просиживал на одном месте, думая только о том, какой великолепный человек Маша, какой это чудесный человек. Я страстно любил ее, и меня восхищало всё, что она делала, всё, что говорила. У нее была склонность к тихим кабинетным занятиям, она любила читать подолгу, изучать что-нибудь; она, знавшая хозяйство только по книгам, удивляла всех нас своими познаниями, и советы, какие она давала, все пригодились, и ни один из них не пропал в хозяйстве даром. И при всем том, сколько благородства, вкуса и благодушия, того самого благодушия, какое бывает только у прекрасно воспитанных людей!

For this woman of sound, positive mind, the disorderly circumstances with their petty cares and squabbles in which we now lived were tormenting; I saw it, and I too could not sleep at night, my head kept working, and tears rose to my throat. I rushed about, not knowing what to do.

Для этой женщины со здоровым, положительным умом беспорядочная обстановка с мелкими заботами и дрязгами, в которой мы теперь жили, была мучительна; я это видел и сам не мог спать по ночам, голова моя работала, и слезы подступали к горлу. Я метался, не зная, что делать.

I galloped into town and brought Masha back books, newspapers, sweets, flowers; together with Stepan I went fishing, wading for hours up to my neck in the cold water in the rain, to catch a burbot and vary our table; I humbly begged the muzhiks not to make noise, plied them with vodka, bribed them, made them all sorts of promises. And how many other foolish things I did!

Я скакал в город и привозил Маше книги, газеты, конфеты, цветы, я вместе со Степаном ловил рыбу, по целым часам бродя по шею в холодной воде под дождем, чтобы поймать налима и разнообразить наш стол; я униженно просил мужиков не шуметь, поил их водкой, подкупал, давал им разные обещания. И сколько я еще делал глупостей!

The rains finally stopped, the ground dried out. You would get up in the morning, at about four o’clock, go out into the garden – the dew sparkling on the flowers, birds and insects making their noise, not a single cloud in the sky; and the garden, and the meadow, and the river were so beautiful, but then the memories – of the muzhiks, the carts, the engineer! Masha and I would drive out together in the racing droshky into the fields, to look at the oats. She held the reins, I sat behind; her shoulders were raised and the wind played in her hair.

Дожди, наконец, перестали, земля высохла. Встанешь утром, часа в четыре, выйдешь в сад – роса блестит на цветах, шумят птицы и насекомые, на небе ни одного облачка; и сад, и луг, и река так прекрасны, но воспоминания о мужиках, о подводах, об инженере! Я и Маша вместе уезжали на беговых дрожках в поле, взглянуть на овес. Она правила, я сидел сзади; плечи у нее были приподняты и ветер играл ее волосами.

"Keep to the right!" she would cry to those we met.

– Права держи! – кричала она встречным.

"You’re like a coachman," I said to her once.

– Ты похожа на ямщика, – сказал я ей как-то.

"And why not! My grandfather, the engineer’s father, was a coachman. Didn’t you know that?" she asked, turning to me, and at once imitated how coachmen shout and how they sing.

– А может быть! Ведь мой дед, отец инженера, был ямщик. Ты не знал этого? – спросила она, обернувшись ко мне, и тотчас же представила, как кричат и как поют ямщики.

"And thank God for it!" I thought, listening to her. "Thank God!" And again the memories – of the muzhiks, the carts, the engineer...

"И слава богу! – думал я, слушая ее. – Слава богу!" И опять воспоминания о мужиках, о подводах, об инженере...

XIII

Dr. Blagovo arrived on his bicycle. My sister began coming often. Again there were conversations about physical labor, about progress, about the mysterious X awaiting mankind in the distant future. The doctor disliked our farming, because it kept us from arguing, and said that plowing, mowing, herding calves was unworthy of a free man, and that all these crude forms of the struggle for existence would in time be left to animals and machines, while men would occupy themselves exclusively with scientific research. And my sister kept begging to be let go home early, and if she stayed till late evening or overnight, there was no end to her agitation.

Приехал на велосипеде доктор Благово. Стала часто бывать сестра. Опять разговоры о физическом труде, о прогрессе, о таинственном иксе, ожидающем человечество в отдаленном будущем. Доктор не любил нашего хозяйства, потому что оно мешало нам спорить, и говорил, что пахать, косить, пасти телят недостойно свободного человека и что все эти грубые виды борьбы за существование люди со временем возложат на животных и на машины, а сами будут заниматься исключительно научными исследованиями. А сестра всё просила отпустить ее пораньше домой, и если оставалась до позднего вечера или ночевать, то волнениям не было конца.

"My God, what a child you still are!" Masha would say reproachfully. "It’s even ridiculous, really."

– Боже мой, какой вы еще ребенок! – говорила с упреком Маша. – Это даже смешно, наконец.

"Yes, ridiculous," my sister agreed, "I know it’s ridiculous; but what am I to do if I haven’t the strength to master myself? I keep feeling that I’m doing something wrong."

– Да, смешно, – соглашалась сестра, – я сознаю, что это смешно; но что делать, если я не в силах побороть себя? Мне всё кажется, что я поступаю дурно.

During the haymaking my whole body ached from lack of habit; sitting in the evening on the terrace with the family and talking, I would suddenly fall asleep, and they would laugh loudly over me. They would wake me and seat me at the table for supper, drowsiness overcame me, and, as in a daze, I saw lights, faces, plates, heard voices and did not understand them. And getting up early in the morning, I took up the scythe at once or went off to the building site and worked all day.

Во время сенокоса у меня с непривычки болело всё тело; сидя вечером на террасе со своими и разговаривая, я вдруг засыпал, и надо мною громко смеялись. Меня будили и усаживали за стол ужинать, меня одолевала дремота, и я, как в забытьи, видел огни, лица, тарелки, слышал голоса и не понимал их. А вставши рано утром, тотчас же брался за косу или уходил на постройку и работал весь день.

Staying home on holidays, I noticed that my wife and my sister were hiding something from me and even seemed to avoid me. My wife was as tender with me as before, but she had thoughts of her own that she did not share with me. It was clear that her irritation against the peasants was growing, that life was becoming ever harder for her, and yet she no longer complained to me. Now she talked more readily with the doctor than with me, and I could not understand why this should be so.

Оставаясь в праздники дома, я замечал, что жена и сестра скрывают от меня что-то и даже как будто избегают меня. Жена была нежна со мною по-прежнему, но были у нее какие-то свои мысли, которых она не сообщала мне. Было несомненно, что раздражение ее против крестьян росло, жизнь для нее становилась всё тяжелее, а между тем она уже не жаловалась мне. С доктором теперь она говорила охотнее, чем со мною, и я не понимал, отчего это так.

In our province there was a custom: during haymaking and the harvest, in the evenings the laborers would come to the manor yard and be treated to vodka, even the young girls drinking a glassful. We did not follow this custom; the mowers and the women would stand in our yard until late evening waiting for vodka, and then leave cursing. And Masha at such times would frown grimly and stay silent, or else say to the doctor with irritation, under her breath:

В нашей губернии был обычай: во время сенокоса и уборки хлеба по вечерам на барский двор приходили рабочие и их угощали водкой, даже молодые девушки выпивали по стакану. Мы не держались этого; косари и бабы стояли у нас на дворе до позднего вечера, ожидая водки, и потом уходили с бранью. А Маша в это время сурово хмурилась и молчала или же говорила доктору с раздражением, вполголоса:

"Savages! Barbarians!"

– Дикари! Печенеги!

In the village newcomers are met unkindly, almost with hostility, as at school. So it was with us too. At first we were looked upon as foolish, simple people who had bought themselves an estate only because they had nowhere else to put their money. We were laughed at. In our woods and even in the garden the muzhiks grazed their cattle, drove our cows and horses off to their own village and then came demanding payment for trespass. Whole delegations would come into our yard and loudly declare that when we mowed we had trespassed on the edge of some Bysheyevka or Semenikha that did not belong to us; and since we did not yet know exactly where the boundaries of our land lay, we took their word for it and paid the fine; and then it would turn out that we had mowed correctly after all. In our forest they stripped bark from the lindens. One Dubechnya muzhik, a kulak who traded in vodka without a license, bribed our own laborers and together with them cheated us in the most treacherous manner: replacing the new wheels on the carts with old ones, taking our plow-collars and selling them back to us, and so on. But most galling of all was what went on at the building site in Kurilovka; there the women stole planking, brick, tiles, iron by night; the village elder and witnesses would search their houses, the village assembly would fine each woman two roubles, and afterward these fine moneys were drunk up by the whole commune.

В деревне новичков встречают неприветливо, почти враждебно, как в школе. Так встретили и нас. В первое время на нас смотрели как на людей глупых и простоватых, которые купили себе имение только потому, что некуда девать денег. Над нами смеялись. В нашем лесу и даже в саду мужики пасли свой скот, угоняли к себе в деревню наших коров и лошадей и потом приходили требовать за потраву. Приходили целыми обществами к нам во двор и шумно заявляли, будто мы, когда косили, захватили край какой-нибудь не принадлежащей нам Бышеевки или Семенихи; а так как мы еще не знали точно границ нашей земли, то верили на слово и платили штраф; потом же оказывалось, что косили мы правильно. В нашем лесу драли липки. Один дубеченский мужик, кулак, торговавший водкой без патента, подкупал наших работников и вместе с ними обманывал нас самым предательским образом: новые колеса на телегах заменял старыми, брал наши пахотные хомуты и продавал их нам же и т. п. Но обиднее всего было то, что происходило в Куриловке на постройке; там бабы по ночам крали тёс, кирпич, изразцы, железо; староста с понятыми делал у них обыск, сход штрафовал каждую на два рубля, и потом эти штрафные деньги пропивались всем миром.

When Masha learned of this, she would say to the doctor or to my sister with indignation:

Когда Маша узнавала об этом, то с негодованием говорила доктору или моей сестре:

"What animals! It’s horrible! horrible!"

– Какие животные! Это ужас! ужас!

And more than once I heard her express regret at having ever undertaken to build the school.

И я слышал не раз, как она выражала сожаление, что затеяла строить школу.

"Understand," the doctor would try to persuade her, "understand that if you build this school and do good in general, it is not for the sake of the muzhiks, but in the name of culture, in the name of the future. And the worse these muzhiks are, the more reason there is to build the school. Understand that!"

– Поймите, – убеждал ее доктор, – поймите, что если вы строите эту школу и вообще делаете добро, то не для мужиков, а во имя культуры, во имя будущего. И чем эти мужики хуже, тем больше поводов строить школу. Поймите!

Yet there was uncertainty in his voice, and it seemed to me that he too, along with Masha, hated the muzhiks.

В голосе его, однако, слышалась неуверенность, и мне казалось, что он вместе с Машей ненавидел мужиков.

Masha often went to the mill and took my sister with her, and the two of them, laughing, would say they were going to see how handsome Stepan was. Stepan, it turned out, was slow and taciturn only with men; in female company he was free and easy and talked without stopping. Once, coming to the river to bathe, I involuntarily overheard their conversation. Masha and Kleopatra, both in white dresses, were sitting on the bank under a willow, in the broad shade, while Stepan stood near them, his hands clasped behind his back, and was saying:

Маша часто уходила на мельницу и брала с собою сестру, и обе, смеясь, говорили, что они идут посмотреть на Степана, какой он красивый. Степан, как оказалось, был медлителен и неразговорчив только с мужчинами, в женском же обществе держал себя развязно и говорил без умолку. Раз, придя на реку купаться, я невольно подслушал разговор. Маша и Клеопатра, обе в белых платьях, сидели на берегу под ивой, в широкой тени, а Степан стоял возле, заложив руки назад, и говорил:

"Are muzhiks people, then? Not people at all, but, begging your pardon, brutes, tricksters. What sort of life does a muzhik have? Only eating and drinking, wanting cheap provisions, and bawling his throat raw in the tavern without a thought in his head; and not a decent word out of him, no manners, no formality, just an ignoramus! He’s in filth himself, his wife’s in filth, his children are in filth, sleeps in the same clothes he wears, drags potatoes out of the cabbage soup with his bare fingers, drinks kvass with a cockroach in it – might at least blow it off!"

– Нешто мужики – люди? Не люди, а, извините, зверьё, шарлатаны. Какая у мужика жизнь? Только есть да пить, харчи бы подешевле, да в трактире горло драть без ума; и ни тебе разговоров хороших, ни обращения, ни формальности, а так, невежа! И сам в грязи, и жена в грязи, и дети в грязи, в чем был, в том и лег, картошку из щей тащит прямо пальцами, квас пьет с тараканом – хоть бы подул!

"But it’s poverty!" my sister put in.

– Бедность ведь! – вступилась сестра.

"What poverty! It’s true, there’s want, but want and want aren’t the same thing, ma’am. Now if a man’s sitting in prison, say, or he’s blind, or he’s got no legs, that truly is a thing God forbid to anyone, but if he’s free, has his wits about him, has his eyes and his hands, has his strength, has God – what more does he need? That’s self-indulgence, ma’am, ignorance, not poverty. If you, say, being good gentlefolk, on account of your education, out of charity wanted to give him a hand up, he’d drink away your money out of his own baseness, or worse, he’d open a drinking-house himself and start robbing the people with your money. You say – poverty. But does the rich muzhik live any better? Also, if you’ll excuse me, like a pig. A boor, a bawler, a blockhead, waddles along broader than he is tall, his mug all puffy and red – you’d want to take a swing and land one on him, the scoundrel. There’s Larion of Dubechnya, rich too, and yet, mind you, strips bark in your woods no less than the poor ones do; and he’s a foul mouth himself, and his children are foul mouths, and when he’s had a drop too much he goes face-first into a puddle and sleeps there. None of them are worth anything, ma’am. Live with them in the village a while and it’s like being in hell. I’ve had my fill of that village, thank God, thank the heavenly Tsar, and I’m fed and I’m clothed, I served out my term as a dragoon, I did three years as village elder, and now I’m a free Cossack: I live where I please. I’ve no wish to live in the village, and no one has the right to make me. They say – your wife. You’re supposed, they say, to live in the hut with your wife. But why should that be? I never hired myself out to her."

– Какая бедность! Оно точно, нужда, да ведь нужда нужде рознь, сударыня. Вот ежели человек в остроге сидит, или, скажем, слепой, или без ног, то это, действительно, не дай бог никому, а ежели он на воле, при своем уме, глаза и руки у него есть, сила есть, бог есть, то чего ему еще? Баловство, сударыня, невежество, а не бедность. Ежели вот вы, положим, хорошие господа, по образованию вашему, из милости пожелаете оказать ему способие, то он ваши деньги пропьет по своей подлости или, того хуже, сам откроет питейное заведение и на ваши деньги начнет народ грабить. Вы изволите говорить – бедность. А разве богатый мужик живет лучше? Тоже, извините, как свинья. Грубиян, горлан, дубина, идет поперек себя толще, морда пухлая, красная – так бы, кажется, размахнулся и ляпнул его, подлеца. Вот Ларион дубеченский тоже богатый, а, небось, лубки в вашем лесу дерет не хуже бедного; и сам ругатель, и дети ругатели, а как выпьет лишнее, чкнется носом в лужу и спит. Все они, сударыня, не стоющие. Поживешь с ними в деревне, так словно в аду. Навязла она у меня в зубах, деревня-то эта, и благодарю господа, царя небесного, и сыт я, и одет, отслужил в драгунах свой срок, отходил старостой три года, и вольный я казак теперь: где хочу, там и живу. В деревне жить не желаю, и никто не имеет права меня заставить. Говорят, жена. Ты, говорят, обязан в избе с женой жить. А почему такое? Я к ей не нанимался.

"Tell me, Stepan, did you marry for love?" Masha asked.

– Скажите, Степан, вы женились по любви? – спросила Маша.

"What sort of love is there in our village?" Stepan answered, and smirked. "As it happens, ma’am, if you care to know, I’m married a second time. I’m not from Kurilovka myself, I’m from Zalegoshch, and then I was taken into Kurilovka as a son-in-law. You see, my father didn’t want to divide things up among us – there’s five of us brothers – so I bowed out and went off to a strange village, to be a son-in-law. And my first wife died young."

– Какая у нас в деревне любовь? – ответил Степан и усмехнулся. – Собственно, сударыня, ежели вам угодно знать, я женат во второй раз. Я сам не куриловский, а из Залегоща, а в Куриловку меня потом в зятья взяли. Значит, родитель не пожелал делить нас промежду себе – нас всех пять братьев, я поклонился и был таков, пошел в чужую деревню, в зятья. А первая моя жена померла в молодых летах.

"Of what?"

– Отчего?

"Of foolishness. Used to cry, cried and cried for no reason, and just wasted away. Kept drinking some sort of herbs or other, to make herself prettier, and must have done herself some harm inside. And my second wife, the Kurilovka one – what is she? A village woman, a peasant woman, and nothing more. When they were matching her to me, I took a fancy to her: thought, young, fair-skinned, they live clean. Her mother seemed like a Flagellant sort and drank coffee, and, the main thing, they lived clean, I thought. So I married her, and the next day we sat down to dinner, I told the mother-in-law to hand me a spoon, and she hands me the spoon, and I see she’s wiped it with her finger. Well, there’s a fine one for you, I thought, so much for your cleanliness. Lived with them a year and left. I might have married a town girl, maybe," he went on, after a pause. "They say a wife’s a help to her husband. What do I need a helper for, I can help myself, better she just talk with me, and not just chatter-chatter-chatter, but properly, with feeling. Without good talk – what kind of life is that!"

– От глупости. Плачет, бывало, всё плачет и плачет без толку, да так и зачахла. Какие-то всё травки пила, чтобы покрасиветь, да, должно, повредила внутренность. А вторая моя жена, куриловская – что в ней? Деревенская баба, мужичка, и больше ничего. Когда ее за меня сватали, мне поманилось: думаю, молодая, белая из себя, чисто живут. Мать у ней словно бы хлыстовка и кофей пьет, а главное, значит, чисто живут. Стало быть, женился, а на другой день сели обедать, приказал я теще ложку подать, а она подает ложку и, гляжу, пальцем ее вытерла. Вот тебе на, думаю, хороша у вас чистота. Пожил с ними год и ушел. Мне, может, на городской бы жениться, – продолжал он, помолчав. – Говорят, жена мужу помощница. Для чего мне помощница, я и сам себе помогу, а ты лучше со мной поговори, да не так, чтобы всё те-те-те-те, а обстоятельно, чувствительно. Без хорошего разговора – что за жизнь!

Stepan suddenly fell silent, and at once there came his dull, monotonous "oo-lyu-lyu-lyu." That meant he had seen me.

Степан вдруг замолчал, и тотчас же послышалось его скучное, монотонное "у-лю-лю-лю". Это значило, что он увидел меня.

Masha was often at the mill and evidently found pleasure in her talks with Stepan; Stepan abused the muzhiks so sincerely and with such conviction – and it drew her to him. Whenever she came back from the mill, the halfwit muzhik who watched over the garden would always shout at her:

Маша бывала часто на мельнице и в беседах со Степаном, очевидно, находила удовольствие; Степан так искренно и убежденно бранил мужиков – и ее тянуло к нему. Когда она возвращалась с мельницы, то всякий раз мужик-дурачок, который стерег сад, кричал на нее:

"Palashka the wench! Hello there, Palashka the wench!" And he would bark at her like a dog: "Woof! woof!"

– Девка Палашка! Здорово, девка Палашка! – И лаял на нее по-собачьи: – Гав! гав!

And she would stop and look at him attentively, as if in the halfwit’s barking she found some answer to her own thoughts, and probably he drew her the same way Stepan’s abuse did. And at home some piece of news would be waiting for her, something like the village geese having trampled the cabbage in our kitchen garden, or Larion having stolen the reins, and she would say, shrugging her shoulders, with a smirk:

А она останавливалась и смотрела на него со вниманием, точно в лае этого дурачка находила ответ на свои мысли, и, вероятно, он притягивал ее так же, как брань Степана. А дома ожидало ее какое-нибудь известие, вроде того, например, что деревенские гуси потолкли у нас на огороде капусту или что Ларион вожжи украл, и она говорила, пожав плечами, с усмешкой:

"Well, what can you expect from these people!"

– Что же вы хотите от этих людей!

She was indignant, a scum was gathering on her soul, while I, meanwhile, was growing used to the muzhiks and felt myself drawn to them more and more. For the most part these were nervous, irritated, insulted people; people with a stifled imagination, ignorant, with a poor, dim horizon, all with the same thoughts about the gray earth, the gray days, the black bread, people who were cunning, but who, like birds, hid only their heads behind a tree – who did not know how to count. They would not go out to your haymaking for twenty roubles, but would go for half a bucket of vodka, though for twenty roubles they could have bought four buckets. It’s true, there was filth, and drunkenness, and stupidity, and deceit, but for all that one felt that peasant life, on the whole, rested on some sturdy, healthy core. However clumsy a beast a muzhik might seem walking behind his plow, and however much he might stupefy himself with vodka, still, looking at him more closely, you sensed that he had in him something needful and very important, something that was lacking, for instance, in Masha and in the doctor – namely, he believed that the chief thing on earth was truth, and that salvation for him and for the whole people lay in truth alone, and therefore, of all things in the world, he loved justice most. I told my wife that she saw only the spots on the glass but not the glass itself; in reply she would say nothing, or else hum, like Stepan: "oo-lyu-lyu-lyu"... When this kind, intelligent woman turned pale with indignation and, with a tremor in her voice, spoke to the doctor about drunkenness and deceit, I was bewildered and struck by her forgetfulness. How could she forget that her own father, the engineer, also drank, drank heavily, and that the money with which Dubechnya had been bought was acquired through a whole series of shameless, brazen deceits? How could she forget that?

Она негодовала, на душе у нее собиралась накипь, а я, между тем, привыкал к мужикам и меня всё больше тянуло к ним. В большинстве это были нервные, раздраженные, оскорбленные люди; это были люди с подавленным воображением, невежественные, с бедным, тусклым кругозором, всё с одними и теми же мыслями о серой земле, о серых днях, о черном хлебе, люди, которые хитрили, но, как птицы, прятали за дерево только одну голову, – которые не умели считать. Они не шли к вам на сенокос за двадцать рублей, но шли за полведра водки, хотя за двадцать рублей могли бы купить четыре ведра. В самом деле, были и грязь, и пьянство, и глупость, и обманы, но при всем том, однако, чувствовалось, что жизнь мужицкая, в общем, держится на каком-то крепком, здоровом стержне. Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своею сохой, и как бы он ни дурманил себя водкой, всё же, приглядываясь к нему поближе, чувствуешь, что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в Маше и в докторе, а именно, он верит, что главное на земле – правда, и что спасение его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость. Я говорил жене, что она видит пятна на стекле, но не видит самого стекла; в ответ она молчала или же напевала, как Степан: "у-лю-лю-лю"... Когда эта добрая, умная женщина бледнела от негодования и с дрожью в голосе говорила с доктором о пьянстве и обманах, то меня приводила в недоумение и поражала ее забывчивость. Как могла она забыть, что ее отец, инженер, тоже пил, много пил, и что деньги, на которые была куплена Дубечня, были приобретены путем целого ряда наглых, бессовестных обманов? Как могла она забыть?

XIV

My sister too was living her own separate life, which she carefully hid from me. She often whispered with Masha. When I came near her, she would shrink into herself and her look would become guilty, pleading; clearly something was happening in her soul that she feared or was ashamed of. To avoid meeting me alone in the garden or being left with me, she kept close to Masha all the time, and I had occasion to talk with her only rarely, at dinner.

И сестра тоже жила своею особою жизнью, которую тщательно скрывала от меня. Она часто шепталась с Машей. Когда я подходил к ней, она вся сжималась и взгляд ее становился виноватым, умоляющим; очевидно, в ее душе происходило что-то такое, чего она боялась или стыдилась. Чтобы как-нибудь не встретиться в саду или не остаться со мною вдвоем, она все время держалась около Маши, и мне приходилось говорить с нею редко, только за обедом.

One evening I was walking quietly through the garden, returning from the building site. It was already beginning to grow dark. Not noticing me, not hearing my steps, my sister was walking around an old, spreading apple tree, quite noiselessly, like a ghost. She was in black and walked quickly, always along the same line, back and forth, looking at the ground. An apple fell from the tree; she started at the sound, stopped, and pressed her hands to her temples. At that very moment I came up to her.

Как-то вечером я тихо шел садом, возвращаясь с постройки. Уже начинало темнеть. Не замечая меня, не слыша моих шагов, сестра ходила около старой, широкой яблони, совершенно бесшумно, точно привидение. Она была в черном и ходила быстро, все по одной линии, взад и вперед, глядя в землю. Упало с дерева яблоко, она вздрогнула от шума, остановилась и прижала руки к вискам. В это самое время я подошел к ней.

In a rush of tender love that suddenly flooded my heart, with tears, remembering for some reason our mother, our childhood, I put my arm around her shoulders and kissed her.

В порыве нежной любви, которая вдруг прилила к моему сердцу, со слезами, вспоминая почему-то нашу мать, наше детство, я обнял ее за плечи и поцеловал.

"What’s the matter with you?" I asked. "You’re suffering, I’ve seen it for a long time. Tell me, what’s the matter?"

– Что с тобою? – спросил я. – Ты страдаешь, я давно это вижу. Скажи, что с тобою?

"I’m afraid..." she said, trembling.

– Мне страшно... – проговорила она, дрожа.

"What is it, then?" I pressed her. "For God’s sake, be honest!"

– Что же с тобой? – допытывался я. – Ради бога, будь откровенна!

"I will, I’ll be honest, I’ll tell you the whole truth. Hiding it from you is so hard, so tormenting! Misail, I’m in love..." she went on in a whisper. "I love, I love... I’m happy, but why am I so afraid!"

– Я буду, буду откровенна, я скажу тебе всю правду. Скрывать от тебя – это так тяжело, так мучительно! Мисаил, я люблю... – продолжала она шепотом. – Я люблю, я люблю... Я счастлива, но почему мне так страшно!

Footsteps were heard, and Dr. Blagovo appeared among the trees, in a silk shirt, in tall boots. Evidently they had arranged to meet here by the apple tree. Seeing him, she rushed to him impulsively, with a pained cry, as if he were being taken away from her:

Послышались шаги, показался между деревьями доктор Благово в шелковой рубахе, в высоких сапогах. Очевидно, здесь около яблони у них было назначено свидание. Увидев его, она бросилась к нему порывисто, с болезненным криком, точно его отнимали у нее:

"Vladimir! Vladimir!"

– Владимир! Владимир!

She pressed herself to him and gazed hungrily into his face, and only now did I notice how thin and pale she had grown of late. It was especially noticeable in her lace collar, which I had known for a long time and which now fit more loosely than ever around her thin, long neck. The doctor was embarrassed but at once recovered himself and said, smoothing her hair:

Она прижималась к нему и с жадностью глядела ему в лицо, и только теперь я заметил, как похудела и побледнела она в последнее время. Особенно это было заметно по ее кружевному воротничку, который я давно знал и который теперь свободнее, чем когда-либо, облегал ее шею, тонкую и длинную. Доктор смутился, но тотчас же оправился и сказал, приглаживая ее волосы:

"There, there... Why be so nervous? You see, I’ve come."

– Ну, полно, полно... Зачем так нервничать? Видишь, я приехал.

We were silent, glancing shyly at one another. Then the three of us walked on together, and I heard the doctor saying to me:

Мы молчали, застенчиво поглядывая друг на друга. Потом мы шли втроем, и я слышал, как доктор говорил мне:

"Cultured life among us has not yet begun. Old men comfort themselves that if there is nothing now, there was something in the forties or the sixties; but those are old men, whereas you and I are young, our brains have not yet been touched by marasmus senilis senile decay (Latin)., we cannot comfort ourselves with such illusions. The beginning of Rus was in the year 862, but the beginning of a cultured Rus, as I see it, has not yet come."

– Культурная жизнь у нас еще не начиналась. Старики утешают себя, что если теперь нет ничего, то было что-то в сороковых или шестидесятых годах; это – старики, мы же с вами молоды, наших мозгов еще не тронул marasmus senilis старческое бессилие (лат.)., мы не можем утешать себя такими иллюзиями. Начало Руси было в 862 году, а начала культурной Руси, я так понимаю, еще не было.

But I did not follow these arguments. It was somehow strange, I did not want to believe that my sister was in love, that she was walking here holding a stranger’s hand and looking at him tenderly. My sister, this nervous, frightened, downtrodden, unfree creature, in love with a man who was already married and had children! Something made me sorry, but for what exactly I did not know; the doctor’s presence had for some reason become unpleasant to me, and I could not understand what could come of this love of theirs.

Но я не вникал в эти соображения. Как-то было странно, не хотелось верить, что сестра влюблена, что она вот идет и держит за руку чужого и нежно смотрит на него. Моя сестра, это нервное, запуганное, забитое, не свободное существо, любит человека, который уже женат и имеет детей! Чего-то мне стало жаль, а чего именно – не знаю; присутствие доктора почему-то было уже неприятно, и я никак не мог понять, что может выйти из этой их любви.

Masha and I were driving to Kurilovka for the consecration of the school.

Я и Маша ехали в Куриловку на освящение школы.

"Autumn, autumn, autumn..." Masha said quietly, looking about her. "Summer is over. There are no birds, and only the willows are green."

– Осень, осень, осень... – тихо говорила Маша, глядя по сторонам. – Прошло лето. Птиц нет, и зелены одни только вербы.

Yes, summer was over already. The days stood clear and warm, but it was cool in the mornings, the shepherds already went out in their sheepskin coats, and in our garden the dew did not dry on the asters all day long. Plaintive sounds could be heard everywhere, and one could not tell whether it was a shutter creaking on its rusty hinges or cranes flying overhead – and it grew good on the soul, and one so wanted to live!

Да, уже прошло лето. Стоят ясные, теплые дни, но по утрам свежо, пастухи выходят уже в тулупах, а в нашем саду на астрах роса не высыхает в течение всего дня. Всё слышатся жалобные звуки, и не разберешь, ставня ли это ноет на своих ржавых петлях или летят журавли – и становится хорошо на душе и так хочется жить!

"Summer is over..." Masha said. "Now you and I can sum things up. We worked a great deal, we thought a great deal, we grew better for it – honor and glory to us – we succeeded in our personal perfection; but did these successes of ours have any noticeable effect on the life around us, did they bring benefit to anyone at all? No. Ignorance, physical filth, drunkenness, the strikingly high mortality of children – all remains as it was, and no one is any better off for your having plowed and sown and my having spent money and read books. Evidently we worked only for ourselves and thought broadly only for ourselves."

– Прошло лето... – говорила Маша. – Теперь мы с тобою можем подвести итоги. Мы много работали, много думали, мы стали лучше от этого, – честь нам и слава, – мы преуспели в личном совершенстве; но эти наши успехи имели ли заметное влияние на окружающую жизнь, принесли ли пользу, хотя кому-нибудь? Нет. Невежество, физическая грязь, пьянство, поразительно высокая детская смертность – всё осталось, как и было, и оттого, что ты пахал и сеял, а я тратила деньги и читала книжки, никому не стало лучше. Очевидно, мы работали только для себя и широко мыслили только для себя.

Reasonings of this sort confused me, and I did not know what to think.

Подобные рассуждения сбивали меня, и я не знал, что думать.

"We were sincere from beginning to end," I said, "and whoever is sincere is also right."

– Мы от начала до конца были искренни, – сказал я, – а кто искренен, тот и прав.

"Who’s arguing? We were right, but we carried out what we were right about in the wrong way. To begin with, our very outward methods – are they not mistaken? You want to be of use to people, but by the very act of buying an estate you cut yourself off from the start from any possibility of doing them any good. Then, if you work, dress, and eat like a muzhik, you thereby lend your authority, as it were, to legitimize their heavy, clumsy clothing, their dreadful huts, their stupid beards... On the other hand, suppose you work a long time, a very long time, your whole life, and in the end some practical results come of it – but what are they, these results of yours, against such elemental forces as mass ignorance, hunger, cold, degeneration? A drop in the ocean! What’s needed here are other means of struggle, strong, bold, swift ones! If you truly want to be of use, then step outside the narrow circle of ordinary activity and try to act on the masses at once! What’s needed above all is a loud, energetic preaching. Why is art, music for instance, so tenacious, so popular, so genuinely powerful? Because a musician or a singer acts on thousands at once. Dear, dear art!" she went on, gazing dreamily at the sky. "Art gives you wings and carries you far, far away! Whoever is sick of the filth, the petty, penny-pinching cares, whoever is outraged, insulted, and indignant, can find peace and satisfaction only in the beautiful."

– Кто спорит? Мы были правы, но мы неправильно осуществляли то, в чем мы правы. Прежде всего, самые наши внешние приемы – разве они не ошибочны? Ты хочешь быть полезен людям, но уж одним тем, что ты покупаешь имение, ты с самого начала преграждаешь себе всякую возможность сделать для них что-нибудь полезное. Затем, если ты работаешь, одеваешься и ешь, как мужик, то ты своим авторитетом как бы узаконяешь эту их тяжелую, неуклюжую одежду, ужасные избы, эти их глупые бороды... С другой стороны, допустим, что ты работаешь долго, очень долго, всю жизнь, что и конце концов получаются кое-какие практические результаты, но что они, эти твои результаты, что они могут против таких стихийных сил, как гуртовое невежество, голод, холод, вырождение? Капля в море! Тут нужны другие способы борьбы, сильные, смелые, скорые! Если в самом деле хочешь быть полезен, то выходи из тесного круга обычной деятельности и старайся действовать сразу на массу! Нужна прежде всего шумная, энергическая проповедь. Почему искусство, например музыка, так живуче, так популярно и так сильно на самом деле? А потому, что музыкант или певец действует сразу на тысячи. Милое, милое искусство! – продолжала она, мечтательно глядя на небо. – Искусство дает крылья и уносит далеко-далеко! Кому надоела грязь, мелкие грошовые интересы, кто возмущен, оскорблен и негодует, тот может найти покой и удовлетворение только в прекрасном.

As we drove up to Kurilovka the weather was clear and joyous. Here and there in the yards they were threshing, and the smell of rye straw hung in the air. Beyond the wattle fences the rowan berries glowed bright red, and the trees all around, wherever one looked, were all golden or red. The bells were ringing in the belfry, icons were being carried to the school, and one could hear them singing: "Our Zealous Intercessor." And what transparent air it was, how high the doves were flying!

Когда мы подъезжали к Куриловке, погода была ясная, радостная. Кое-где во дворах молотили, пахло ржаною соломой. За плетнями ярко краснела рябина, и деревья кругом, куда ни взглянешь, были всё золотые или красные. На колокольне звонили, несли к школе образа, и было слышно, как пели: "Заступница усердная". А какой прозрачный воздух, как высоко летали голуби!

A prayer service was held in the classroom. Then the Kurilovka peasants presented Masha with an icon, and the Dubechnya ones with a large pretzel-loaf and a gilded saltcellar. And Masha burst into tears.

Служили в классной молебен. Потом куриловские крестьяне поднесли Маше икону, а дубеченские – большой крендель и позолоченную солонку. И Маша разрыдалась.

"And if anything was said out of turn, or there was some unpleasantness, forgive us for it," said one old man, bowing to her and to me.

– А ежели что было сказано лишнее или какие неудовольствия, то простите, – сказал один старик и поклонился ей и мне.

As we drove home, Masha kept looking back at the school; the green roof, which I had painted and which now gleamed in the sun, remained visible to us for a long time. And I felt that the glances Masha cast back now were glances of farewell.

Когда мы ехали домой, Маша оглядывалась на школу; зеленая крыша, выкрашенная мною и теперь блестевшая на солнце, долго была видна нам. И я чувствовал, что взгляды, которые бросала теперь Маша, были прощальные.

XVI

In the evening she got ready to go into town.

Вечером она собралась в город.

Of late she had often gone into town and spent the night there. When she was away I could not work, my hands would drop and go weak; our big yard seemed a dull, hateful wasteland, the garden rustled sullenly, and without her the house, the trees, the horses no longer felt like "ours" to me.

В последнее время она часто уезжала в город и там ночевала. В ее отсутствие я не мог работать, руки у меня опускались и слабели; наш большой двор казался скучным, отвратительным пустырем, сад шумел сердито, и без нее дом, деревья, лошади для меня уже не были "наши".

I did not go anywhere out of the house, but sat the whole time at her desk, near her cupboard of agricultural books, those former favorites, now useless, that looked at me so shamefacedly. For hours on end, while seven o’clock struck, then eight, then nine, while the autumn night, black as soot, gathered outside the windows, I would examine her old glove, or the pen she always wrote with, or her little scissors; I did nothing, and understood clearly that if I had done anything before, if I had plowed, mowed, chopped wood, it was only because she wished it. And if she had sent me to clean out a deep well, where I would have had to stand waist-deep in water, I would have climbed into the well too, without asking whether it was necessary or not. But now, when she was not near, Dubechnya, with its ruins, its disorder, its banging shutters, its thieves by night and by day, seemed to me nothing but a chaos in which any work would be useless. And indeed what was there for me to work for here, what use were cares and thoughts about the future, if I felt the ground going out from under me, felt that my role here, in Dubechnya, was already played out, that the very fate that had befallen the agricultural books, in a word, awaited me too? Oh, what anguish it was at night, in the hours of solitude, when every minute I listened with alarm, as if waiting for someone to shout that it was time for me to go. I was not sorry for Dubechnya, I was sorry for my love, for which, evidently, its own autumn had also come. What immense happiness it is to love and be loved, and what horror to feel oneself beginning to fall from that high tower!

Я никуда не выходил из дому, а все сидел за ее столом, около ее шкапа с сельскохозяйственными книгами, этими бывшими фаворитами, теперь уже ненужными, смотревшими на меня так сконфуженно. По целым часам, пока било семь, восемь, девять, пока за окнами наступала осенняя ночь, черная, как сажа, я осматривал ее старую перчатку, или перо, которым она всегда писала, или ее маленькие ножницы; я ничего не делал и ясно сознавал, что если раньше делал что-нибудь, если пахал, косил, рубил, то потому только, что этого хотела она. И если бы она послала меня чистить глубокий колодец, где бы я стоял по пояс в воде, то я полез бы и в колодец, не разбирая, нужно это или нет. А теперь, когда ее не было возле, Дубечня с ее развалинами, неубранством, с хлопающими ставнями, с ворами, ночными и дневными, представлялась мне уже хаосом, в котором всякая работа была бы бесполезна. Да и для чего мне было тут работать, для чего заботы и мысли о будущем, если я чувствовал, что из-под меня уходит почва, что роль моя здесь, в Дубечне, уже сыграна, что меня, одним словом, ожидает та же участь, которая постигла книги по сельскому хозяйству? О, какая это была тоска ночью, в часы одиночества, когда я каждую минуту прислушивался с тревогой, точно ждал, что вот-вот кто-нибудь крикнет, что мне пора уходить. Мне не было жаль Дубечни, мне было жаль своей любви, для которой, очевидно, тоже наступила уже своя осень. Какое это огромное счастье любить и быть любимым и какой ужас чувствовать, что начинаешь сваливаться с этой высокой башни!

Masha came back from town the next day toward evening. She was displeased about something, but concealed it, and only said, why had all the winter window-frames been put in – one could suffocate like that. I took out two of the frames. We had no appetite, but we sat down and had supper.

Маша вернулась из города на другой день к вечеру. Она была недовольна чем-то, но скрывала это и только сказала, зачем это вставлены все зимние рамы – этак задохнуться можно. Я выставил две рамы. Нам есть не хотелось, но мы сели и поужинали.

"Go and wash your hands," said my wife. "You smell of putty."

– Пойди, вымой руки, – сказала жена. – От тебя пахнет замазкой.

She had brought new illustrated magazines from town, and we looked through them together after supper. There were supplements with fashion pictures and patterns. Masha glanced over them and set them aside to look at properly later; but one dress, with a wide, smooth, bell-shaped skirt and large sleeves, caught her interest, and she looked at it for a moment, seriously and attentively.

Она привезла из города новые иллюстрированные журналы, и мы вместе рассматривали их после ужина. Попадались приложения с модными картинками и выкройками. Маша оглядывала их мельком и откладывала в сторону, чтобы потом рассмотреть особо, как следует; но одно платье с широкою, как колокол, гладкою юбкой и с большими рукавами заинтересовало ее, и она минуту смотрела на него серьезно и внимательно.

"That’s not bad," she said.

– Это недурно, – сказала она.

"Yes, that dress would suit you very well," I said. "Very well!"

– Да, это платье тебе очень пойдет, – сказал я. – Очень!

And gazing tenderly at the dress, admiring that gray blot only because she liked it, I went on tenderly:

И глядя с умилением на платье, любуясь этим серым пятном только потому, что оно ей понравилось, я продолжал нежно:

"A wonderful, lovely dress! Beautiful, magnificent Masha! My dear Masha!"

– Чудное, прелестное платье! Прекрасная, великолепная Маша! Дорогая моя Маша!

And tears dropped onto the picture.

И слезы закапали на картинку.

"Magnificent Masha..." I murmured. "Dear, precious Masha..."

– Великолепная Маша... – бормотал я. – Милая, дорогая Маша...

She went and lay down, and I sat for another hour looking through the pictures.

Она пошла и легла, а я еще с час сидел и рассматривал иллюстрации.

"You shouldn’t have taken out the frames," she said from the bedroom. "I’m afraid it’ll get cold. Listen how it’s blowing!"

– Напрасно ты выставил рамы, – сказала она из спальни. – Боюсь, как бы не было холодно. Ишь ведь, как задувает!

I read a bit from the "miscellany" column – about the preparation of cheap ink and about the largest diamond in the world. I came again across the fashion picture with the dress she had liked, and I imagined her at a ball with a fan, her shoulders bare, brilliant, splendid, well versed in music, and in painting, and in literature, and how small, how brief my own part seemed to me!

Я прочел кое-что из "смеси" – о приготовлении дешевых чернил и о самом большом брильянте на свете. Мне опять попалась модная картинка с платьем, которое ей понравилось, и я вообразил себе ее на балу с веером, с голыми плечами, блестящую, роскошную, знающую толк и в музыке, и в живописи, и в литературе, и какою маленькою, короткою показалась мне моя роль!

Our meeting, our marriage, was only an episode, of which there would still be no few in the life of this vital, richly gifted woman. All the best things in the world, as I have already said, were at her service and came to her entirely free, and even ideas and fashionable intellectual self-abasement served her as a pleasure, lending variety to her life, and I was only the cabman who had driven her from one infatuation to the next. Now she no longer needed me, she would flutter off, and I would remain alone.

Наша встреча, это наше супружество были лишь эпизодом, каких будет еще не мало в жизни этой живой, богато одаренной женщины. Всё лучшее в мире, как я уже сказал, было к ее услугам и получалось ею совершенно даром, и даже идеи и модное умственное унижение служили ей для наслаждения, разнообразя ей жизнь, и я был лишь извозчиком, который довез ее от одного увлечения к другому. Теперь уж я не нужен ей, она выпорхнет, и я останусь один.

And as if in answer to my thoughts, a desperate cry rang out in the yard:

И как бы в ответ на мои мысли на дворе раздался отчаянный крик:

"He-e-elp!"

– Ка-ра-у-л!

It was a thin woman’s voice, and, as if wishing to mimic it, the wind howled in the chimney in the same thin voice. Half a minute passed, and again, through the noise of the wind, but now seemingly from another corner of the yard, came:

Это был тонкий бабий голос, и, точно желая передразнить его, в трубе загудел ветер тоже тонким голосом. Прошло с полминуты, и опять послышалось сквозь шум ветра, но уже как будто с другого конца двора:

"He-e-elp!"

– Ка-ра-у-л!

"Misail, do you hear?" my wife asked quietly. "Do you hear?"

– Мисаил, ты слышишь? – спросила тихо жена. – Ты слышишь?

She came out to me from the bedroom in nothing but her nightgown, her hair loose, and listened, looking at the dark window.

Она вышла ко мне из спальни в одной сорочке, с распущенными волосами, и прислушалась, глядя на темное окно.

"Someone’s being strangled!" she said. "That’s all we needed."

– Кого-то душат! – проговорила она. – Этою еще недоставало.

I took my gun and went out. It was very dark in the yard, a strong wind was blowing, so strong it was hard to stand. I walked to the gate and listened: the trees were rustling, the wind was whistling, and in the garden, probably by the halfwit’s hut, a dog was lazily howling. Beyond the gate lay pitch darkness, not a single light along the road. And near the wing where the office had been last year, a stifled cry suddenly rang out:

Я взял ружье и вышел. На дворе было очень темно, дул сильный ветер, так что трудно было стоять. Я прошелся к воротам, прислушался: шумят деревья, свистит ветер и в саду, должно быть, у мужика-дурачка лениво подвывает собака. За воротами тьма кромешная, на линии ни одного огонька. И около того флигеля, где в прошлом году была контора, вдруг раздался придушенный крик:

"He-e-elp!"

– Ка-ра-у-л!

"Who’s there?" I called out.

– Кто там? – окликнул я.

Two men were struggling. One was pushing the other out, and the other was resisting, and both were breathing heavily.

Боролись два человека. Один выталкивал, а другой упирался, и оба тяжело дышали.

"Let go!" said one, and I recognized Ivan Cheprakov; it was he who had been crying out in the thin woman’s voice. "Let go, damn you, or I’ll bite off both your hands!"

– Пусти! – говорил один, и я узнал Ивана Чепракова; он-то и кричал тонким бабьим голосом. – Пусти, проклятый, а то я тебе все руки искусаю!

In the other I recognized Moisei. I pulled them apart, and in doing so could not restrain myself and struck Moisei in the face twice. He fell, then got up, and I struck him once more.

В другом я узнал Моисея. Я рознял их и при этом не удержался и ударил Моисея по лицу два раза. Он упал, потом поднялся, и я ударил его еще раз.

"They wanted to kill me," he muttered. "They were getting at Mama’s chest of drawers... I want them locked up in the wing, for safety’s sake."

– Они хотели меня убить, – бормотал он. – К мамашиному комоду подбирались... Их я желаю запереть во флигеле для безопасности-с.

And Cheprakov was drunk, did not recognize me, and kept drawing deep breaths, as if gathering air to cry help again.

А Чепраков был пьян, не узнавал меня и все глубоко вздыхал, как бы набирая воздуху, чтобы опять крикнуть караул.

I left them and went back into the house; my wife was lying in bed, still dressed. I told her what had been happening in the yard, and did not even conceal that I had struck Moisei.

Я оставил их и вернулся в дом; жена лежала в постели, уже одетая. Я рассказал ей о том, что происходило на дворе, и не скрыл даже, что бил Моисея.

"It’s frightening to live in the country," she said. "And what a long night this is, God help it."

– Страшно жить в деревне, – проговорила она. – И какая это длинная ночь, бог с ней.

"He-e-elp!" came the cry again, a little later.

– Ка-ра-у-л! – послышалось опять, немного погодя.

"I’ll go and quiet them down," I said.

– Я пойду уйму их, – сказал я.

"No, let them tear each other’s throats out," she said, with an expression of disgust.

– Нет, пусть они себе там перегрызут горла, – проговорила она с брезгливым выражением.

She lay looking at the ceiling and listening, and I sat beside her, not daring to speak to her, with a feeling as though it were my fault that they were shouting "help" in the yard and that the night was so long.

Она глядела в потолок и прислушивалась, а я сидел возле, не смея заговорить с нею, с таким чувством, как будто я был виноват, что на дворе кричали "караул" и что ночь была такая длинная.

We were silent, and I waited impatiently for the light to show at the windows. And Masha kept looking the whole time as if she had just come to from a swoon and was now wondering how it was that she, so clever, so well brought up, so fastidious, could have ended up in this wretched provincial wasteland, in a gang of petty, worthless people, and how she could have forgotten herself so far as even to fall in love with one of these people and be his wife for more than half a year. It seemed to me that by now it was all the same to her, whether it was I, or Moisei, or Cheprakov; everything for her had merged into that drunken, savage "help" – I myself, and our marriage, and our farming, and the autumn mud; and when she sighed or shifted to lie more comfortably, I could read on her face: "Oh, if only morning would come sooner!"

Мы молчали, и я с нетерпением ждал, когда в окнах забрезжит свет. А Маша все время глядела так, будто очнулась от забытья и теперь удивлялась, как это она, такая умная, воспитанная, такая опрятная, могла попасть в этот жалкий провинциальный пустырь, в шайку мелких, ничтожных людей, и как это она могла забыться до такой степени, что даже увлеклась одним из этих людей и больше полугода была его женой. Мне казалось, что для нее было уже всё равно, что я, что Моисей, что Чепраков; всё для нее слилось в этом пьяном, диком "караул" – и я, и наш брак, и наше хозяйство, и осенняя распутица; и когда она вздыхала или двигалась, чтобы лечь поудобнее, то я читал на ее лице: "О, поскорее бы утро!"

In the morning she left.

Утром она уехала.

I stayed on in Dubechnya three more days waiting for her, then gathered all our things into one room, locked it, and went into town. When I rang at the engineer’s it was already evening, and the lamps were lit along our Bolshaya Dvoryanskaya. Pavel told me no one was home: Viktor Ivanych had gone to Petersburg, and Marya Viktorovna must be at the Azhogins’ for the rehearsal. I remember with what agitation I walked afterward to the Azhogins’, how my heart pounded and sank as I climbed the stairs and stood a long while at the top of the landing, not daring to enter that temple of the muses! In the hall, on the little table, on the piano, on the stage, candles were burning, three in each place, and the first performance was set for the thirteenth, and now the first rehearsal was on a Monday – an unlucky day. A struggle against superstition! All the amateurs of the dramatic art were already assembled; the eldest, the middle, and the youngest daughter were walking about the stage, reading their parts from their little notebooks. Off to one side, apart from everyone, stood Radish motionless, his temple leaning against the wall, gazing at the stage with adoration, waiting for the rehearsal to begin. Everything just as it had been!

Я прожил в Дубечне еще три дня, поджидая ее, потом сложил все наши вещи в одну комнату, запер и пошел в город. Когда я позвонился к инженеру, то был уже вечер, и на нашей Большой Дворянской горели фонари. Павел сказал мне, что никого нет дома: Виктор Иваныч уехал в Петербург, а Мария Викторовна, должно быть, у Ажогиных на репетиции. Помню, с каким волнением я шел потом к Ажогиным, как стучало и замирало мое сердце, когда я поднимался по лестнице и долго стоял вверху на площадке, не смея войти в этот храм муз! В зале на столике, на рояле, на сцене горели свечи, везде по три, и первый спектакль был назначен на тринадцатое число, и теперь первая репетиция была в понедельник – тяжелый день. Борьба с предрассудками! Все любители сценического искусства были уже в сборе; старшая, средняя и младшая ходили по сцене, читая свои роли по тетрадкам. В стороне ото всех неподвижно стоял Редька, прислонившись виском к стене, и с обожанием смотрел на сцену, ожидая начала репетиции. Всё как было!

I made my way toward our hostess – I had to greet her – but suddenly everyone began hushing me and waving their arms so that I would not tramp my feet. It grew quiet. The lid of the piano was raised, some lady sat down, squinting her nearsighted eyes at the music, and my Masha came up to the piano, richly dressed, beautiful, but beautiful in some new and particular way, not at all like the Masha who had come to me at the mill in spring; she began to sing:

Я направился к хозяйке – надо было поздороваться, но вдруг все зашикали, замахали мне, чтобы я не стучал ногами. Стало тихо. Подняли крышку у рояля, села какая-то дама, щуря свои близорукие глаза на ноты, и к роялю подошла моя Маша, разодетая, красивая, но красивая как-то особенно, по-новому, совсем не похожая на ту Машу, которая весной приходила ко мне на мельницу; она запела:

“Why do I love you, bright night?”

Отчего я люблю тебя, светлая ночь?

In all the time of our acquaintance this was the first time I had heard her sing. She had a fine, rich, powerful voice, and while she sang it seemed to me that I was eating a ripe, sweet, fragrant melon. Now she finished; they applauded her, and she smiled, very pleased, her eyes playing, leafing through the music, straightening her dress, like a bird that has finally broken free of its cage and is preening its wings in liberty. Her hair was combed back over her ears, and her face wore a bold, provoking expression, as though she wanted to fling a challenge at all of us, or cry out to us as one cries to horses: “Hey there, my darlings!”

За всё время нашего знакомства это в первый раз я слышал, как она пела. У нее был хороший, сочный, сильный голос, и, пока она пела, мне казалось, что я ем спелую, сладкую, душистую дыню. Вот она кончила, ей аплодировали, и она улыбалась очень довольная, играя глазами, перелистывая ноты, поправляя на себе платье, точно птица, которая вырвалась, наконец, из клетки и на свободе оправляет свои крылья. Волосы у нее были зачесаны на уши, и на лице было нехорошее, задорное выражение, точно она хотела сделать всем нам вызов или крикнуть на нас, как на лошадей: "Эй, вы, милые!"

And at that moment she must have looked very much like her grandfather the coachman.

И, должно быть, в это время она была очень похожа на своего деда ямщика.

“So you’re here too?” she asked, giving me her hand. “Did you hear me sing? Well, what do you think?” – and without waiting for my answer she went on: “It’s very lucky you’re here. Tonight I’m leaving for Petersburg for a little while. You’ll let me go?”

– И ты здесь? – спросила она, подавая мне руку. – Ты слышал, как я пела? Ну, как ты находишь? – и не дожидаясь моего ответа, она продолжала: – Очень кстати, что ты здесь. Сегодня ночью я уезжаю ненадолго в Петербург. Ты меня отпустишь?

At midnight I saw her off at the station. She embraced me tenderly, no doubt in gratitude for my not asking any unnecessary questions, and promised to write to me, and I pressed her hands for a long time and kissed them, scarcely holding back my tears, saying not a word to her.

В полночь я провожал ее на вокзал. Она нежно обняла меня, вероятно, в благодарность за то, что я не задавал ненужных вопросов, и обещала писать мне, а я долго сжимал ее руки и целовал их, едва сдерживая слезы, не говоря ей ни слова.

And when she had gone, I stood watching the receding lights, caressing her in my imagination, and said softly:

А когда она уехала, я стоял, смотрел на удалявшиеся огни, ласкал ее в своем воображении и тихо говорил:

“My dear Masha, my splendid Masha...”

– Милая моя Маша, великолепная Маша...

I spent the night in Makarikha at Karpovna’s, and by morning I was already upholstering furniture with Radish for some rich merchant who was marrying off his daughter to a doctor.

Ночевал я в Макарихе у Карповны, а утром уже вместе с Редькой обивал мебель у одного богатого купца, выдававшего свою дочь за доктора.

XVII

On Sunday, after dinner, my sister came to see me and drank tea with me.

В воскресенье после обеда приходила ко мне сестра и пила со мною чай.

“I read a great deal now,” she said, showing me the books she had taken from the town library on her way to me. “Thank your wife and Vladimir – they’ve awakened my self-awareness. They’ve saved me, made it so that I feel myself a human being now. Before, I used to lie awake at night over all sorts of worries: ‘oh, we went through so much sugar this week! oh, if only I haven’t oversalted the cucumbers!’ And now I still don’t sleep, but I have other thoughts now. It torments me that I’ve lived through half my life so foolishly, so faint-heartedly. I despise my past, I’m ashamed of it, and now I look on Father as my enemy. Oh, how grateful I am to your wife! And Vladimir? What a wonderful man he is! They’ve opened my eyes.”

– Теперь я очень много читаю, – говорила она, показывая мне книги, которые она, идя ко мне, взяла из городской библиотеки. – Спасибо твоей жене и Владимиру, они возбудили во мне самосознание. Они спасли меня, сделали то, что я теперь чувствую себя человеком. Прежде, бывало, я не спала по ночам от разных забот: "ах, за неделю у нас сошло много сахару! ах, как бы не пересолить огурцы!" И теперь я тоже не сплю, но у меня уже другие мысли. Я мучаюсь, что так глупо, малодушно прошла у меня половина жизни. Свое прошлое я презираю, стыжусь его, а на отца я смотрю теперь, как на своего врага. О, как я благодарна твоей жене! А Владимир? Это такой чудный человек! Они открыли мне глаза.

“It’s not good that you don’t sleep at night,” I said.

– Это нехорошо, что ты не спишь по ночам, – сказал я.

“You think I’m ill? Not at all. Vladimir examined me and said I’m perfectly healthy. But it’s not a matter of health, that’s not so important... Tell me: am I right?”

– Ты думаешь – я больна? Нисколько. Владимир выслушал меня и говорил, что я совершенно здорова. Но дело не в здоровье, оно не так важно... Ты мне скажи: я права?

She needed moral support – that was plain. Masha had gone away, Dr. Blagovo was in Petersburg, and there was no one left in town but me to tell her she was right. She peered intently into my face, trying to read my secret thoughts, and if I fell to thinking in her presence and grew silent, she took it as directed at herself and grew sad. One had to be on one’s guard the whole time, and whenever she asked me whether she was right, I hastened to answer that she was right and that I deeply respected her.

Она нуждалась в нравственной поддержке – это было очевидно. Маша уехала, доктор Благово был в Петербурге, и в городе не оставалось никого, кроме меня, кто бы мог сказать ей, что она права. Она пристально вглядывалась мне в лицо, стараясь прочесть мои тайные мысли, и если я при ней задумывался и молчал, то она это принимала на свой счет и становилась печальна. Приходилось всё время быть настороже, и когда она спрашивала меня, права ли она, то я спешил ответить ей, что она права и что я глубоко ее уважаю.

“Do you know? They’ve given me a part at the Azhogins’,” she went on. “I want to act on the stage. I want to live, in a word, I want to drink from the full cup. I have no talent at all, and the part is only ten lines, but still it’s immeasurably higher and nobler than pouring tea five times a day and watching to see whether the cook has eaten one crust too many. And the main thing is – let Father see at last that I too am capable of protest.”

– Ты знаешь? Мне у Ажогиных дали роль, – продолжала она. – Хочу играть на сцене. Хочу жить, одним словом, хочу пить из полной чаши. Таланта у меня нет никакого, и роль всего в десять строк, но всё же это неизмеримо выше и благороднее, чем разливать чай по пяти раз на день и подглядывать, не съела ли кухарка лишнего куска. А главное, пусть, наконец, отец увидит, что и я способна на протест.

After tea she lay down on my bed and stayed there some while with her eyes closed, very pale.

После чаю она легла на мою постель и полежала некоторое время с закрытыми глазами, очень бледная.

“What weakness!” she said, sitting up. “Vladimir says that all the women and girls in town are anemic from idleness. What a clever man Vladimir is! He’s right, endlessly right. One must work!”

– Какая слабость! – проговорила она, поднимаясь. – Владимир говорил, что все городские женщины и девушки малокровны от безделья. Какой умный человек Владимир! Он прав, бесконечно прав. Надо работать!

Two days later she came to the rehearsal at the Azhogins’, with her notebook. She was wearing a black dress, with a coral necklace at her throat, a brooch that from a distance looked like a little layered pastry, and in her ears large earrings in which a diamond glittered in each. When I looked at her I felt awkward: I was struck by the poor taste of it. That she had put on earrings and diamonds so unfittingly, that she was oddly dressed, others noticed too; I saw smiles on people’s faces and heard someone say, laughing:

Через два дня она пришла к Ажогиным на репетицию, с тетрадкой. Она была в черном платье, с коралловою ниткой на шее, с брошью, похожею издали на слоеный пирожок, и в ушах были большие серьги, в которых блестело по брильянту. Когда я взглянул на нее, то мне стало неловко: меня поразила безвкусица. Что она некстати надела серьги и брильянты и была странно одета, заметили и другие; я видел на лицах улыбки и слышал, как кто-то проговорил, смеясь:

“Cleopatra of Egypt.”

– Клеопатра Египетская.

She tried to seem worldly, at ease, composed, and for that reason seemed mannered and strange. Simplicity and prettiness had deserted her.

Она старалась быть светскою, непринужденной, покойной и оттого казалась манерною и странной. Простота и миловидность покинули ее.

“I’ve just told Father I’m going to the rehearsal,” she began, coming up to me, “and he shouted that he was withholding his blessing from me, and very nearly struck me. Imagine, I don’t know my part at all,” she said, peering into her notebook. “I’m sure to go wrong. Well, the die is cast,” she went on, in great agitation. “The die is cast...”

– Сейчас я объявила отцу, что ухожу на репетицию, – начала она, подходя ко мне, – и он крикнул, что лишает меня благословения, и даже едва не ударил меня. Представь, я не знаю своей роли, – сказала она, заглядывая в тетрадку. – Я непременно собьюсь. Итак, жребий брошен, – продолжала она в сильном волнении. – Жребий брошен...

It seemed to her that everyone was watching her and that everyone was astonished at the important step she had resolved to take, that everyone expected something extraordinary of her, and there was no persuading her that no one pays any attention to such small and uninteresting people as she and I.

Ей казалось, что все смотрят на нее и все изумлены тем важным шагом, на который она решилась, что все ждут от нее чего-то особенного, и убедить ее, что на таких маленьких и неинтересных людей, как я и она, никто не обращает внимания, было невозможно.

Until the third act she had nothing to do, and her part – a guest, a provincial gossip – consisted only in standing at the door as though eavesdropping, and then delivering a short monologue. Before her entrance, for an hour and a half at least, while people walked about on stage, read, drank tea, argued, she never left my side, all the while muttering her part and nervously crumpling her notebook; and, imagining that everyone was watching her and waiting for her entrance, she straightened her hair with a trembling hand and said to me:

До третьего акта ей нечего было делать, и ее роль гостьи, провинциальной кумушки, заключалась лишь в том, что она должна была постоять у двери, как бы подслушивая, и потом сказать короткий монолог. До своего выхода, по крайней мере часа полтора, пока на сцене ходили, читали, пили чай, спорили, она не отходила от меня и всё время бормотала свою роль и нервно мяла тетрадку; и, воображая, что все смотрят на нее и ждут ее выхода, она дрожащею рукой поправляла волосы и говорила мне:

“I’m sure to go wrong... If you knew how heavy my heart is! I feel as though I were being led out this minute to be executed.”

– Я непременно собьюсь... Как тяжело у меня на душе, если б ты знал! У меня такой страх, будто меня поведут сейчас на смертную казнь.

At last her turn came.

Наконец, настала ее очередь.

“Kleopatra Alexeyevna – your cue!” said the director.

– Клеопатра Алексеевна, – вам! – сказал режиссер.

She walked out to the middle of the stage with an expression of horror on her face, plain, angular, and stood for half a minute as though frozen, utterly motionless, only the large earrings swaying under her ears.

Она вышла на середину сцены с выражением ужаса на лице, некрасивая, угловатая, и с полминуты простояла, как в столбняке, совершенно неподвижно, и только одни большие сережки качались под ушами.

“The first time you may read from the book,” someone said. It was plain to me that she was trembling and that from the trembling she could not speak or open her notebook, and that she was in no state to think of her part at all, and I was on the point of going to her and saying something to her, when suddenly she sank to her knees in the middle of the stage and burst into loud sobs.

– В первый раз можно по тетрадке, – сказал кто-то. Мне было ясно, что она дрожит и от дрожи не может говорить и развернуть тетрадку, и что ей вовсе не до роли, и я уже хотел пойти к ней и сказать ей что-нибудь, как она вдруг опустилась на колени среди сцены и громко зарыдала.

Everything stirred, everything grew noisy around, only I stood leaning against the wing, struck by what had happened, not understanding, not knowing what to do. I saw them lift her up and lead her away. I saw Anyuta Blagovo come up to me; I had not seen her in the hall before, and now she seemed to have sprung up out of the ground. She was in a hat, under a veil, and, as always, looked as though she had stopped in only for a moment.

Всё двигалось, всё шумело вокруг, один я стоял, прислонившись к кулисе, пораженный тем, что произошло, не понимая, не зная, что мне делать. Я видел, как ее подняли и увели. Я видел, как ко мне подошла Анюта Благово; раньше я не видел ее в зале, и теперь она точно из земли выросла. Она была в шляпе, под вуалью, и, как всегда, имела такой вид, будто зашла только на минуту.

“I told her not to act,” she said angrily, biting off each word and flushing. “It’s madness! You ought to have stopped her!”

– Я говорила ей, чтобы она не играла, – сказала она сердито, отрывисто выговаривая каждое слово и краснея. – Это – безумие! Вы должны были удержать ее!

Madame Azhogina, the mother, came hurrying up in a short jacket with short sleeves, tobacco ash on her bosom, thin and flat.

Быстро подошла Ажогина-мать в короткой кофточке с короткими рукавами, с табачным пеплом на груди, худая и плоская.

“My friend, this is terrible,” she said, wringing her hands and, as always, peering intently into my face. “This is terrible! Your sister is – in a condition... she’s pregnant! Take her away, I beg you...”

– Друг мой, это ужасно, – проговорила она, ломая руки и, по обыкновению, пристально всматриваясь мне в лицо. – Это ужасно! Ваша сестра в положении... она беременна! Уведите ее, прошу вас...

She was breathing heavily from agitation. And off to one side stood her three daughters, thin and flat like her, huddling fearfully together. They were alarmed, stunned, as though a convict had just been caught in their house. What a disgrace, how dreadful! And yet this respectable family had struggled against superstition its whole life; evidently it supposed that all the superstitions and errors of mankind were confined to three candles, the thirteenth of the month, an unlucky day – Monday!

Она тяжело дышала от волнения. А в стороне стояли три дочери, такие же, как она, худые и плоские, и пугливо жались друг к другу. Они были встревожены, ошеломлены, точно в их доме только что поймали каторжника. Какой позор, как страшно! А ведь это почтенное семейство всю свою жизнь боролось с предрассудками; очевидно, оно полагало, что все предрассудки и заблуждения человечества только в трех свечах, в тринадцатом числе, в тяжелом дне – понедельнике!

“I beg you... I beg...” Madame Azhogina kept repeating, pursing her lips into a heart-shape on the syllable “beg” and pronouncing it like “bayg.” “I bayg you, take her home.”

– Прошу вас... прошу... – повторяла госпожа Ажогина, складывая губы сердечком на слоге "шу" и выговаривая его, как "шю". – Прошю, уведите ее домой.

XVIII

A little while later my sister and I were walking along the street. I sheltered her under the skirt of my coat; we hurried, choosing the alleys where there were no streetlamps, hiding from passersby, and it was like a flight. She was no longer crying, but looked at me with dry eyes. It was no more than twenty minutes’ walk to Makarikha, where I was taking her, and, strange to say, in that short time we managed to recall our whole life, we talked everything over, thought through our situation, worked it all out...

Немного погодя я и сестра шли по улице. Я прикрывал ее полой своего пальто; мы торопились, выбирая переулки, где не было фонарей, прячась от встречных, и это было похоже на бегство. Она уже не плакала, а глядела на меня сухими глазами. До Макарихи, куда я вел ее, было ходьбы всего минут двадцать, и, странное дело, за такое короткое время мы успели припомнить всю нашу жизнь, мы обо всем переговорили, обдумали наше положение, сообразили...

We decided that we could no longer stay in this town and that as soon as I had earned a little money we would move somewhere else. In some houses people were already asleep, in others they were playing cards; we hated those houses, feared them, and spoke of the bigotry, the heartless coarseness, the pettiness of these respectable families, these lovers of the dramatic art, whom we had so frightened, and I asked how these stupid, cruel, lazy, dishonest people were any better than the drunken, superstitious peasants of Kurilovka, or how they were any better than animals, which likewise fall into confusion whenever some chance disturbs the monotony of their lives, bounded as they are by instinct. What would become of my sister now if she had stayed living at home? What moral torments would she suffer, talking with our father, meeting acquaintances every day? I imagined it to myself, and at the same time there came to my mind people, all people I had known, whom their own kin had slowly hounded out of the world, I remembered tortured dogs driven mad, live sparrows plucked bare by boys and thrown into the water – and the long, long line of dull, drawn-out sufferings that I had watched in this town without break since my very childhood; and it was incomprehensible to me what these sixty thousand inhabitants lived for, why they read the gospel, why they prayed, why they read books and journals. What good had all that had ever been written or spoken done them, if their souls were still in the same darkness and they still felt the same loathing for freedom as a hundred, as three hundred years ago? A carpenter-contractor builds houses in the town his whole life and still, to his dying day, says “galdareya” instead of “gallery”; just so these sixty thousand inhabitants, for generations, read and hear of truth, of mercy, of freedom, and yet to their dying day lie from morning till evening, torment one another, and fear freedom and hate it as an enemy.

Мы решили, что нам уже нельзя больше оставаться в этом городе и что когда я добуду немного денег, то мы переедем куда-нибудь в другое место. В одних домах уже спали, в других играли в карты; мы ненавидели эти дома, боялись их и говорили об изуверстве, сердечной грубости, ничтожестве этих почтенных семейств, этих любителей драматического искусства, которых мы так испугали, и я спрашивал, чем же эти глупые, жестокие, ленивые, нечестные люди лучше пьяных и суеверных куриловских мужиков или чем лучше они животных, которые тоже приходят в смятение, когда какая-нибудь случайность нарушает однообразие их жизни, ограниченной инстинктами. Что было бы теперь с сестрой, если бы она осталась жить дома? Какие нравственные мучения испытывала бы она, разговаривая с отцом, встречаясь каждый день со знакомыми? Я воображал себе это, и тут же мне приходили на память люди, всё знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные, припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные мальчишками догола и брошенные в воду, – и длинный, длинный ряд глухих медлительных страданий, которые я наблюдал в этом городе непрерывно с самого детства; и мне было непонятно, чем живут эти шестьдесят тысяч жителей, для чего они читают евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и журналы. Какую пользу принесло им всё то, что до сих пор писалось и говорилось, если у них всё та же душевная темнота и то же отвращение к свободе, что было и сто, и триста лет назад? Подрядчик-плотник всю свою жизнь строит в городе дома и всё же до самой смерти вместо "галерея" говорит "галдарея", так и эти шестьдесят тысяч жителей поколениями читают и слышат о правде, о милосердии и свободе, и всё же до самой смерти лгут от утра до вечера, мучают друг друга, а свободы боятся и ненавидят ее, как врага.

“Well, my fate is decided,” my sister said when we reached home. “After what has happened I can never go back there. God, how good it is! My heart feels so light.”

– Итак, судьба моя решена, – сказала сестра, когда мы пришли домой. – После того, что случилось, я уже не могу возвратиться туда. Господи, как это хорошо! У меня стало легко на душе.

She lay down at once. Tears glistened on her lashes, but her expression was happy; she slept soundly and sweetly, and it was plain that her heart truly was light and that she was resting. It had been a long, long time since she had slept like that!

Она тотчас легла в постель. На ресницах у нее блестели слезы, но выражение было счастливое, спала она крепко и сладко, и видно было, что в самом деле у нее легко на душе и что она отдыхает. Давно-давно уже она не спала так!

And so we began living together. She sang continually and said she felt very well, and the books we took from the library I carried back unread, since she could no longer read; she only wanted to dream and talk of the future. Mending my linen, or helping Karpovna about the stove, she would sometimes hum, sometimes talk of her Vladimir, of his intelligence, his fine manners, his kindness, his extraordinary learning, and I agreed with her, though I no longer loved her doctor. She wanted to work, to live independently, on her own means, and she said she would go into teaching or into nursing as soon as her health allowed, and would wash floors and do laundry herself. She already loved her little one passionately; he was not yet in the world, but she already knew what his eyes would be like, what his hands would be like, and how he would laugh. She loved to talk of upbringing, and since the finest man in the world was Vladimir, all her reasoning about upbringing came down only to this, that the boy should be just as charming as his father. There was no end to the talk, and everything she said stirred a living joy in her. Sometimes I too felt glad, without knowing why myself.

И вот мы начали жить вместе. Она всё пела и говорила, что ей очень хорошо, и книги, которые мы брали в библиотеке, я уносил обратно не читанными, так как она уже не могла читать; ей хотелось только мечтать и говорить о будущем. Починяя мое белье или помогая Карповне около печки, она то напевала, то говорила о своем Владимире, об его уме, прекрасных манерах, доброте, об его необыкновенной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не любил ее доктора. Ей хотелось работать, жить самостоятельно, на свой счет, и она говорила, что пойдет в учительницы или в фельдшерицы, как только позволит здоровье, и будет сама мыть полы, стирать белье. Она уже страстно любила своего маленького; его еще не было на свете, но она уже знала, какие у него глаза, какие руки и как он смеется. Она любила поговорить о воспитании, а так как лучшим человеком на свете был Владимир, то и все рассуждения ее о воспитании сводились к тому только, чтобы мальчик был так же очарователен, как его отец. Конца не было разговорам, и всё, что она говорила, возбуждало в ней живую радость. Иногда радовался и я, сам не зная чему.

She must have infected me with her dreaminess. I too read nothing and only dreamed; in the evenings, despite my exhaustion, I would pace the room from corner to corner, my hands thrust in my pockets, and talk about Masha.

Должно быть, она заразила меня своею мечтательностью. Я тоже ничего не читал и только мечтал; по вечерам, несмотря на утомление, я ходил по комнате из угла в угол, заложив руки в карманы, и говорил о Маше.

“What do you think,” I would ask my sister, “when will she come back? It seems to me she’ll come back by Christmas, no later. What has she to do there?”

– Как ты думаешь, – спрашивал я сестру, – когда она вернется? Мне кажется, она вернется к Рождеству, не позже. Что ей там делать?

“If she doesn’t write to you, then evidently she’ll be back very soon.”

– Если она тебе не пишет, то, очевидно, вернется очень скоро.

“That’s true,” I would agree, though I knew perfectly well that Masha had no reason left to return to our town.

– Это правда, – соглашался я, хотя отлично знал, что Маше уже незачем возвращаться в наш город.

I missed her badly and could no longer help deceiving myself, and I tried to see to it that others deceived me too. My sister waited for her doctor, and I for Masha, and both of us talked and laughed without end and did not notice that we kept Karpovna from sleeping, as she lay on her stove muttering:

Я сильно соскучился по ней и уже не мог не обманывать себя и старался, чтобы меня обманывали другие. Сестра ожидала своего доктора, а я – Машу, и оба мы непрерывно говорили, смеялись и не замечали, что мешаем спать Карповне, которая лежала у себя на печке и всё бормотала:

“The samovar was humming this morning, hu-u-mming! Oh, that bodes no good, my dears, no good.”

– Самовар-то гудел поутру, гуде-ел! Ох, не к добру, сердечные, не к добру.

No one came to see us except the postman, who brought my sister letters from the doctor, and Prokofy, who sometimes stopped by in the evening and, having looked at my sister in silence, went away and, already back in his kitchen, would say:

У нас никто не бывал, кроме почтальона, приносившего сестре письма от доктора, да Прокофия, который иногда вечером заходил к нам и, молча поглядев на сестру, уходил и уж у себя в кухне говорил:

“Every station in life ought to know its own science, and whoever won’t understand that out of pride – for him there’s only tribulation.”

– Всякое звание должно свою науку помнить, а кто не желает этого понимать по своей гордости, тому юдоль.

He was fond of the word “tribulation.” Once – it was already the Christmas season – as I was passing through the market, he called me into his meat shop and, without offering me his hand, announced that he needed to speak with me about some very important matter. He was red from the frost and from vodka; beside him behind the counter stood Nikolka, with his brigand’s face, holding a bloodied knife in his hand.

Он любил слово "юдоль". Как-то – это было уже на святках, – когда я проходил базаром, он зазвал меня к себе в мясную лавку и, не подавая мне руки, заявил, что ему нужно поговорить со мною о каком-то очень важном деле. Он был красен от мороза и от водки; возле него за прилавком стоял Николка с разбойничьим лицом, держа в руке окровавленный нож.

“I wish to express my words to you,” Prokofy began. “This event cannot be allowed to exist, because, you understand yourself, for such a tribulation people won’t praise either us or you. Mamasha, of course, out of pity, can’t bring herself to say anything unpleasant, that your sister ought to move to another lodging on account of her condition, but I no longer wish it, because I cannot approve of their conduct.”

– Я желаю выразить вам мои слова, – начал Прокофий. – Это событие не может существовать, почему что, сами понимаете, за такую юдоль люди не похвалят ни нас, ни вас. Мамаша, конечно, из жалости не может говорить неприятности, чтобы ваша сестрица перебралась на другую квартиру по причине своего положения, а я больше не желаю, потому что ихнего поведения не могу одобрить.

I understood him and left the shop. That same day my sister and I moved to Radish’s. We had no money for a cabman, and we went on foot; I carried a bundle of our belongings on my back, and my sister had nothing in her hands, but she was gasping for breath, coughing, and kept asking whether we would arrive soon.

Я понял его и вышел из лавки. В тот же день я и сестра перебрались к Редьке. У нас не было денег на извозчика, и мы шли пешком; я нес на спине узел с нашими вещами, у сестры же ничего не было в руках, но она задыхалась, кашляла и всё спрашивала, скоро ли мы дойдем.

XIX

At last a letter came from Masha.

Наконец, пришло письмо от Маши.

“Dear, good M. A.,” she wrote, “kind, gentle ‘our own angel,’ as the old painter calls you, farewell, I am going with Father to America, to the Exposition. In a few days I shall see the ocean – so far from Dubechnya, it’s frightening to think of! It is far and boundless, like the sky, and I long to be there, at liberty, I exult, I am beside myself, and you see how disjointed my letter is. Dear, kind man, give me my freedom, break the thread quickly, the thread that still holds, binding you and me together. That I met and came to know you was a ray of heaven lighting up my existence; but that I became your wife was a mistake, you understand that, and now the knowledge of that mistake weighs on me, and on my knees I beseech you, my generous friend, quickly, quickly, before I sail for the ocean, telegraph me that you consent to right our common mistake, to lift this one stone from my wings, and my father, who will take all the trouble on himself, promises me not to burden you too heavily with formalities. So then – free on all four sides? Yes?

"Милый, хороший М. А., – писала она, – добрый, кроткий "ангел вы наш", как называет вас старый маляр, прощайте, я уезжаю с отцом в Америку на выставку. Через несколько дней я увижу океан – так далеко от Дубечни, страшно подумать! Это далеко и необъятно, как небо, и мне хочется туда, на волю, я торжествую, я безумствую, и вы видите, как нескладно мое письмо. Милый, добрый, дайте мне свободу, скорее порвите нить, которая еще держится, связывая меня и вас. То, что я встретила и узнала вас, было небесным лучом, озарившим мое существование; но то, что я стала вашею женой, было ошибкой, вы понимаете это, и меня теперь тяготит сознание ошибки, и я на коленях умоляю вас, мой великодушный друг, скорее-скорее до отъезда моего в океан, телеграфируйте, что вы согласны исправить нашу общую ошибку, снять этот единственный камень с моих крыльев, и мой отец, который примет на себя все хлопоты, обещает мне не слишком отягощать вас формальностями. Итак, вольная на все четыре стороны? Да?

Be happy, God bless you, forgive me, sinner that I am.

Будьте счастливы, да благословит вас бог, простите меня, грешную.

Alive, well. I squander money, do a great many foolish things, and every minute thank God that a bad woman like me has no children. I sing and have success, but it isn’t a passion, no, it’s my harbor, my cell, where I now withdraw to find peace. King David had a ring with the inscription: ‘all things pass.’ When one is sad, those words make one glad, and when one is glad, they make one sad. And I’ve had such a ring made for myself, with Hebrew letters, and this talisman will keep me from passions. All things pass, life too will pass, and so nothing is needed. Or only one thing is needed – the awareness of freedom, because when a person is free, he needs nothing, nothing, nothing at all. Break the thread, then. I embrace you and your sister warmly. Forgive and forget your M.”

Жива, здорова. Сорю деньгами, делаю много глупостей и каждую минуту благодарю бога, что у такой дурной женщины, как я, нет детей. Я пою и имею успех, но это не увлечение, нет, это – моя пристань, моя келия, куда я теперь ухожу на покой. У царя Давида было кольцо с надписью: "всё проходит". Когда грустно, то от этих слов становится весело, а когда весело, то становится грустно. И я завела себе такое кольцо с еврейскими буквами, и этот талисман удержит меня от увлечений. Всё проходит, пройдет и жизнь, значит, ничего не нужно. Или нужно одно лишь сознание свободы, потому что когда человек свободен, то ему ничего, ничего, ничего не нужно. Порвите же нитку. Вас и сестру крепко обнимаю. Простите и забудьте вашу М."

My sister was lying in one room, Radish, who had fallen ill again and was now recovering, in the other. Just as I received this letter, my sister had gone quietly to the painter, sat down beside him, and begun to read. Every day she read Ostrovsky or Gogol to him, and he listened, staring at one point, not laughing, shaking his head, and now and then muttering to himself:

Сестра лежала в одной комнате, Редька, который опять был болен и уже выздоравливал, – в другой. Как раз в то время, когда я получил это письмо, сестра тихо прошла к маляру, села возле и стала читать. Она каждый день читала ему Островского или Гоголя, и он слушал, глядя в одну точку, не смеясь, покачивая головой, и изредка бормотал про себя:

“Anything’s possible! Anything’s possible!”

– Всё может быть! Всё может быть!

If the play depicted something ugly, something shameful, he would say, as though with malicious satisfaction, poking his finger at the book:

Если в пьесе изображалось что-нибудь некрасивое, безобразное, то он говорил как бы с злорадством, тыча в книгу пальцем:

“There it is, the lie! See what it does, the lie!”

– Вот она, лжа-то! Вот она что делает, лжа-то!

The plays drew him in by their content, their morals, and their intricate, skillful construction, and he marveled at it, never once calling the author by name:

Пьесы привлекали его и содержанием, и моралью, и своею сложною искусною постройкой, и он удивлялся ему, никогда не называя его по фамилии:

“How cleverly he’s fitted it all together!”

– Как это он ловко всё пригнал к месту!

Now my sister read quietly through only one page and could go no further; her voice failed her. Radish took her hand and, moving his dried lips, said, barely audible, in a hoarse voice:

Теперь сестра тихо прочла только одну страницу и не могла больше; не хватало голоса. Редька взял ее за руку и, пошевелив высохшими губами, сказал едва слышно, сиплым голосом:

“The soul of the righteous man is white and smooth, like chalk, and the soul of the sinner is like pumice. The soul of the righteous is bright linseed oil, and the sinner’s is gas tar. One must labor, one must grieve, one must suffer,” he went on, “and whoever does not labor and does not grieve shall have no share in the kingdom of heaven. Woe, woe to the well-fed, woe to the mighty, woe to the rich, woe to the moneylenders! They shall not see the kingdom of heaven. The moth eats the cloth, rust eats the iron...”

– Душа у праведного белая и гладкая, как мел, а у грешного, как пемза. Душа у праведного – олифа светлая, а у грешного – смола газовая. Трудиться надо, скорбеть надо, болезновать надо, – продолжал он, – а который человек не трудится и не скорбит, тому не будет царства небесного. Горе, горе сытым, горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам! Не видать им царствия небесного. Тля ест траву, ржа – железо...

“And the lie eats the soul,” my sister finished, and laughed.

– А лжа – душу, – продолжила сестра и рассмеялась.

I read the letter through once more. At that moment a soldier came into the kitchen, one who brought us, twice a week or so, we never knew from whom, tea, French rolls, and hazel grouse that smelled of perfume. I had no work, and had to sit at home whole days at a time, and whoever it was who sent us those rolls evidently knew that we were in want.

Я еще раз прочел письмо. В это время в кухню пришел солдат, приносивший нам раза два в неделю, неизвестно от кого, чай, французские булки и рябчиков, от которых пахло духами. Работы у меня не было, приходилось сидеть дома по целым дням, и, вероятно, тот, кто присылал нам эти булки, знал, что мы нуждаемся.

I heard my sister talking with the soldier and laughing merrily. Then, lying down, she ate a roll and said to me:

Я слышал, как сестра разговаривала с солдатом и весело смеялась. Потом она, лежа, ела булку и говорила мне:

“When you wouldn’t go into the service and became a painter, Anyuta Blagovo and I knew from the very start that you were right, but we were afraid to say it aloud. Tell me, what is this force that keeps people from admitting what they think? Take Anyuta Blagovo, for instance. She loves you, she adores you, she knows you’re right; she loves me too, like a sister, and knows I’m right, and I daresay in her heart she envies me, but some force keeps her from coming to us, she avoids us, she’s afraid.”

– Когда ты не захотел служить и ушел в маляры, я и Анюта Благово с самого начала знали, что ты прав, но нам было страшно высказать это вслух. Скажи, какая это сила мешает сознаваться в том, что думаешь? Взять вот хотя бы Анюту Благово. Она тебя любит, обожает, она знает, что ты прав; она и меня любит, как сестру, и знает, что я права, и, небось, в душе завидует мне, но какая-то сила мешает ей прийти к нам, она избегает нас, боится.

My sister folded her hands on her breast and said with feeling:

Сестра сложила на груди руки и сказала с увлечением:

“If only you knew how she loves you! She confessed that love to me alone, and even then only in a whisper, in the dark. She used to lead me down a dark walk in the garden and begin whispering how dear you are to her. You’ll see, she’ll never marry, because she loves you. Do you feel sorry for her?”

– Как она тебя любит, если б ты знал! В этой любви она признавалась только мне одной, и то потихоньку, в потемках. Бывало, в саду заведет в темную аллею и начнет шептать, как ты ей дорог. Увидишь, она никогда не пойдет замуж, потому что любит тебя. Тебе жаль ее?

“Yes.”

– Да.

“It was she who sent the rolls. Funny, really, why hide it? I was foolish and silly too, but I’ve come away from all that now and I’m not afraid of anyone any longer, I think and say aloud whatever I like – and I’ve become happy. When I lived at home I hadn’t the faintest idea of happiness, and now I wouldn’t trade places with a queen.”

– Это она прислала булки. Смешная, право, к чему скрываться? Я тоже была смешной и глупой, а вот ушла оттуда и уже никого не боюсь, думаю и говорю вслух, что хочу, – и стала счастливой. Когда жила дома, и понятия не имела о счастье, а теперь я не поменялась бы с королевой.

Dr. Blagovo came. He had taken his doctorate and was now living in our town, at his father’s, resting, and said he would soon leave again for Petersburg. He wanted to take up work on typhus inoculations, and cholera too, it seemed; he wanted to go abroad to perfect his knowledge and then take a chair at a university. He had already left military service and now wore loose tweed jackets, very wide trousers, and splendid neckties. My sister was in raptures over his pins, his cufflinks, and the red silk handkerchief that he kept, no doubt out of vanity, in his breast pocket. Once, having nothing better to do, the two of us set about counting from memory all his suits, and reckoned he had at least ten of them. It was plain that he still loved my sister as before, but not once, even in jest, did he say he would take her with him to Petersburg or abroad, and I could not clearly picture to myself what would become of her, if she lived, and what would become of her child. But she only dreamed on without end and never thought seriously of the future; she said let him go wherever he liked, and even leave her if he must, so long as he himself was happy, and that she had had enough already in what there had been.

Пришел доктор Благово. Он получил докторскую степень и теперь жил в нашем городе, у отца, отдыхал и говорил, что скоро опять уедет в Петербург. Ему хотелось заняться прививками тифа и, кажется, холеры; хотелось поохать за границу, чтобы усовершенствоваться и потом занять кафедру. Он уже оставил военную службу и носил просторные шевиотовые пиджаки, очень широкие брюки и превосходные галстуки. Сестра была в восторге от его булавок, запонок и от красного шелкового платочка, который он, вероятно, из кокетства держал в переднем кармане пиджака. Однажды, от нечего делать, мы с нею принялись считать на память все его костюмы и решили, что у него их, по крайней мере, штук десять. Было ясно, что он по-прежнему любит мою сестру, но он ни разу даже в шутку не сказал, что возьмет ее с собою в Петербург или за границу, и я не мог себе ясно представить, что будет с нею, если она останется жива, что будет с ее ребенком. А она только бед конца мечтала и не думала серьезно о будущем, она говорила, что пусть он едет, куда хочет, и пусть даже бросит ее, лишь бы сам был счастлив, а с нее довольно и того, что было.

As a rule, when he came to us, he examined her very attentively and insisted that she drink her milk with the drops in front of him. This time was the same. He examined her and made her drink a glass of milk, and after that our rooms smelled of creosote.

Обыкновенно, придя к нам, он выслушивал ее очень внимательно и требовал, чтобы она при нем пила молоко с каплями. И в этот раз было то же самое. Он выслушал ее и заставил выпить стакан молока, и после этого в наших комнатах запахло креозотом.

“There’s a good girl,” he said, taking the glass from her. “You mustn’t talk too much, and lately you chatter like a magpie. Please, be quiet.”

– Вот умница, – сказал он, принимая от нее стакан. – Тебе нельзя много говорить, а в последнее время ты болтаешь, как сорока. Пожалуйста, молчи.

She laughed. Then he went into Radish’s room, where I was sitting, and patted me affectionately on the shoulder.

Она засмеялась. Потом он вошел в комнату Редьки, где я сидел, и ласково похлопал меня по плечу.

“Well, old man, how goes it?” he asked, bending over the sick man.

– Ну что, старик? – спросил он, наклоняясь к больному.

“Your Excellency...” Radish said, his lips barely stirring, “Your Excellency, if I may make so bold... we all walk under God, we all must die... Allow me to speak the truth... Your Excellency, you shall not see the kingdom of heaven!”

– Ваше высокоблагородие... – проговорил Редька, тихо пошевелив губами, – ваше высокоблагородие, осмелюсь доложить... все под богом ходим, всем помирать надо... Дозвольте правду сказать... Ваше высокоблагородие, не будет вам царства небесного!

“What’s to be done,” the doctor joked, “someone has to be in hell too.”

– Что же делать, – пошутил доктор, – надо быть кому-нибудь и в аду.

And suddenly something happened to my mind; it was as though I dreamed that in winter, at night, I was standing in the yard of a slaughterhouse, and beside me was Prokofy, smelling of pepper vodka; I made an effort and rubbed my eyes, and at once it seemed to me that I was on my way to the governor’s for an explanation. Nothing of the kind had ever happened to me before or since, and I explain these strange recollections, so like a dream, by nervous overexhaustion. I lived through both the slaughterhouse and the interview with the governor, and at the same time was dimly aware that none of it was really so.

И вдруг что-то сделалось с моим сознанием; точно мне приснилось, будто зимой, ночью, я стою в бойне на дворе, а рядом со мною Прокофий, от которого пахнет перцовкой; я сделал над собой усилие и протер глаза, и тотчас же мне представилось, будто я иду к губернатору для объяснений. Ничего подобного не было со мной ни раньше, ни потом, и эти странные воспоминания, похожие на сон, я объясняю переутомлением нервов. Я переживал и бойню, и объяснение с губернатором и в то же время смутно сознавал, что этого нет на самом деле.

When I came to myself I saw that I was no longer at home but in the street, standing with the doctor beside a streetlamp.

Когда я очнулся, то увидел, что я уже не дома, а на улице, и вместе с доктором стою около фонаря.

“It’s sad, sad,” he was saying, and tears ran down his cheeks. “She’s cheerful, she’s always laughing, hoping, and her condition is hopeless, my dear fellow. Your Radish hates me and keeps trying to make it plain that I’ve behaved badly toward her. In his own way he’s right, but I have my own point of view too, and I don’t in the least regret what happened. One must love, we must all love – isn’t that so? – without love there would be no life; whoever fears and shuns love is not free.”

– Грустно, грустно, – говорил он, и слезы текли у него по щекам. – Она весела, постоянно смеется, надеется, а положение ее безнадежно, голубчик. Ваш Редька ненавидит меня и всё хочет дать понять, что я поступил с нею дурно. Он по-своему прав, но у меня тоже своя точка зрения, и я нисколько не раскаиваюсь в том, что произошло. Надо любить, мы все должны любить – не правда ли? – без любви не было бы жизни; кто боится и избегает любви, тот не свободен.

Little by little he turned to other subjects, began speaking of science, of his dissertation, which had been well received in Petersburg; he spoke with enthusiasm and had already forgotten about my sister, about his own grief, about me. Life was carrying him along. That one has America and a ring with an inscription, I thought, and this one a doctorate and a scholarly career, and only my sister and I have remained where we were.

Мало-помалу он перешел на другие темы, заговорил о науке, о своей диссертации, которая понравилась в Петербурге; он говорил с увлечением и уже не помнил ни о моей сестре, ни о своем горе, ни обо мне. Жизнь увлекала его. У той – Америка и кольцо с надписью, думал я, а у этого – докторская степень и ученая карьера, и только я и сестра остались при старом.

Having said goodbye to him, I went up to the streetlamp and read the letter through once more. And I remembered, vividly remembered, how in spring, one morning, she had come to me at the mill, lain down, and covered herself with a little sheepskin coat – she had wanted to look like a simple peasant woman. And how, another time – that too was in the morning – when we drew the fish-trap out of the water, big drops of rain fell on us from the willows along the bank, and we laughed...

Простившись с ним, я подошел к фонарю и еще раз прочел письмо. И я вспомнил, живо вспомнил, как весной, утром, она пришла ко мне на мельницу, легла и укрылась полушубочком – ей хотелось походить на простую бабу. А когда, в другой раз, – это было тоже утром, – мы доставали из воды вершу, то на нас с прибрежных ив сыпались крупные капли дождя, и мы смеялись...

Our house on the Bolshaya Dvoryanskaya was dark. I climbed over the fence and, as I used to do in the old days, went by the back way into the kitchen to get a lamp there. There was no one in the kitchen; the samovar hissed by the stove, waiting for my father. “Who is it now,” I thought, “pouring Father’s tea?” Taking the lamp, I went to the shed and there made myself a bed of old newspapers and lay down. The crutches on the walls looked down sternly, as before, and their shadows flickered. It was cold. It seemed to me that my sister ought to come in a moment and bring me supper, but at once I remembered that she was ill and lying in Radish’s house, and it seemed strange to me that I had climbed over the fence and was lying in an unheated shed. My mind grew confused, and I saw all sorts of nonsense.

В нашем доме на Большой Дворянской было темно. Я перелез через забор, и, как делал это в прежнее время, прошел черным ходом в кухню, чтобы взять там лампочку. В кухне никого не было; около печи шипел самовар, поджидая моего отца. "Кто-то теперь, – подумал я, – разливает отцу чай?" Взявши лампочку, я пошел в хибарку и тут примостил себе постель из старых газет и лег. Костыли на стенах сурово глядели по-прежнему, и тени их мигали. Было холодно. Мне представилось, что сейчас должна прийти сестра и принести мне ужин, но тотчас же я вспомнил, что она больна и лежит в доме Редьки, и мне показалось странным, что я перелез через забор и лежу в нетопленой хибарке. Сознанье мое путалось, и я видел всякий вздор.

The bell. Sounds known since childhood: first the wire scrapes along the wall, then in the kitchen sounds a short, plaintive ring. It is Father come back from the club. I got up and went to the kitchen. The cook Aksinya, seeing me, threw up her hands and, for some reason, burst into tears.

Звонок. С детства знакомые звуки: сначала проволока шуршит по стене, потом в кухне раздается короткий, жалобный звон. Это из клуба вернулся отец. Я встал и отправился в кухню. Кухарка Аксинья, увидев меня, всплеснула руками и почему-то заплакала.

“My own dear!” she said softly. “My darling! Oh, Lord!”

– Родной мой! – заговорила она тихо. – Дорогой! О, господи!

And in her agitation she began to twist her apron in her hands. On the window stood quart bottles of berries steeped in vodka. I poured myself a teacup and drank it greedily, for I was very thirsty. Aksinya had only just washed the table and the benches, and the kitchen had that smell found in bright, cozy kitchens kept by tidy cooks. That smell, and the chirp of a cricket once, in childhood, used to draw us children here into the kitchen and put us in a mood for fairy tales, for playing at kings...

И от волнения стала мять в руках свой фартук. На окне стояли четвертные бутыли с ягодами и водкой. Я налил себе чайную чашку и с жадностью выпил, потому что мне сильно хотелось пить. Аксинья только недавно вымыла стол и скамьи, и в кухне был запах, какой бывает в светлых, уютных кухнях у опрятных кухарок. И этот запах, и крик сверчка когда-то в детстве манили нас, детей, сюда в кухню и располагали к сказкам, к игре в короли...

“And where’s Kleopatra?” Aksinya asked softly, hurrying, holding her breath. “And where’s your cap, dear? And your wife, they say, has gone off to Petersburg?”

– А Клеопатра где? – спрашивала Аксинья тихо, торопясь, сдерживая дыхание. – А шапка твоя где, батюшка? А жена, сказывают, в Питер уехала?

She had served with us since our mother’s time, and had once bathed Kleopatra and me in a tub, and to her we were still children who needed guidance. In a mere quarter of an hour she laid before me all the conclusions which, with the good sense of an old servant, she had been storing up in the quiet of this kitchen the whole while we had not seen each other. She said the doctor could be made to marry Kleopatra – one had only to frighten him a little – and that if a petition were properly written, the bishop would dissolve his first marriage; that it would be well to sell Dubechnya quietly, behind his wife’s back, and put the money in the bank in my name; that if my sister and I bowed down at Father’s feet and asked properly, he might perhaps forgive us; that a service of thanksgiving ought to be held to the Queen of Heaven...

Она служила еще при нашей матери и купала когда-то меня и Клеопатру в корыте, и теперь для нее мы всё еще были дети, которых нужно было наставлять. В какие-нибудь четверть часа она выложила передо мною все свои соображения, какие с рассудительностью старой слуги скапливала в тиши этой кухни всё время, пока мы не виделись. Она сказала, что доктора можно заставить жениться на Клеопатре, – стоит только припугнуть его, и если хорошо написать прошение, то архиерей расторгнет его первый брак; что хорошо бы потихоньку от жены Дубечню продать, а деньги положить в банк на мое имя; что если бы я и сестра поклонились отцу в ноги и попросили хорошенько, то, быть может, он простил бы нас; что надо бы отслужить молебен царице небесной...

“Well, go on, dear, go and talk to him,” she said, when Father’s cough was heard. “Go on, talk to him, bow down, your head won’t fall off.”

– Ну, иди, батюшка, поговори с ним, – сказала она, когда послышался кашель отца. – Ступай, поговори, поклонись, голова не отвалится.

I went. Father was already sitting at the table, drawing up the plan of a country house with Gothic windows and a fat tower like a fire-watch turret – something extraordinarily stubborn and talentless. Coming into the study, I stopped where I could see this drawing. I did not know why I had come to Father, but I remember, when I saw his gaunt face, his red neck, his shadow on the wall, I wanted to fling myself on his neck and, as Aksinya had taught me, bow down at his feet; but the sight of the country house with the Gothic windows and the fat tower held me back.

Я пошел. Отец уже сидел за столом и чертил план дачи с готическими окнами и с толстою башней, похожею на пожарную каланчу – нечто необыкновенно упрямое и бездарное. Я, войдя в кабинет, остановился так, что мне был виден этот чертеж. Я не знал, зачем я пришел к отцу, но помню, когда я увидел его тощее лицо, красную шею, его тень на стене, то мне захотелось броситься к нему на шею и, как учила Аксинья, поклониться ему в ноги; но вид дачи с готическими окнами и с толстою башней удержал меня.

“Good evening,” I said.

– Добрый вечер, – сказал я.

He glanced at me and at once dropped his eyes back to his drawing.

Он взглянул на меня и тотчас же опустил глаза на свой чертеж.

“What do you want?” he asked after a little while.

– Что тебе нужно? – спросил он немного погодя.

“I’ve come to tell you – my sister is very ill. She’ll die soon,” I added dully.

– Я пришел вам сказать – сестра очень больна. Она скоро умрет, – добавил я глухо.

“Well?” my father sighed, taking off his spectacles and laying them on the table. “As ye sow, so shall ye reap. As ye sow,” he repeated, rising from the table, “so shall ye reap. I ask you to remember how, two years ago, you came to me, and how, on this very spot, I begged you, implored you, to give up your delusions, reminded you of duty, of honor, of your obligations toward your ancestors, whose traditions we are bound to hold sacred. Did you listen to me? You scorned my counsel and stubbornly went on clinging to your false views; worse, you drew your sister too into your delusions and made her lose her morals and her shame. Now the two of you are in a bad way. Well? As ye sow, so shall ye reap!”

– Что ж? – вздохнул отец, снимая очки и кладя их на стол. – Что посеешь, то и пожнешь. Что посеешь, – повторил он, вставая из-за стола, – то и пожнешь. Я прошу тебя вспомнить, как два года назад ты пришел ко мне, и вот на этом самом месте я просил тебя, умолял оставить свои заблуждения, напоминал тебе о долге, чести и о твоих обязанностях по отношению к предкам, традиции которых мы должны свято хранить. Послушал ли ты меня? Ты пренебрег моими советами и с упорством продолжал держаться своих ложных взглядов; мало того, в свои заблуждения ты вовлек также сестру и заставил ее потерять нравственность и стыд. Теперь вам обоим приходится нехорошо. Что ж? Что посеешь, то и пожнешь!

He said this pacing about the study. He supposed, no doubt, that I had come to him in submission, and, no doubt, he was waiting for me to begin pleading for myself and my sister. I was cold, I trembled as in a fever, and spoke with difficulty, in a hoarse voice.

Он говорил это и ходил по кабинету. Вероятно, он думал, что я пришел к нему с повинною, и, вероятно, он ждал, что я начну просить за себя и сестру. Мне было холодно, я дрожал, как в лихорадке, и говорил с трудом, хриплым голосом.

“And I too ask you to remember,” I said, “that on this very spot I begged you to understand me, to think it over, to decide together with me how and for what we should live, and in answer you began talking of our ancestors, of our grandfather who wrote verses. You are told now that your only daughter is beyond hope, and again you speak of ancestors, of traditions... What frivolity, and at your age, when death is not far off, when you have five, ten years left to live, if that!”

– И я тоже прошу вспомнить, – сказал я, – на этом самом месте я умолял вас понять меня, вдуматься, вместе решить, как и для чего нам жить, а вы в ответ заговорили о предках, о дедушке, который писал стихи. Вам говорят теперь о том, что ваша единственная дочь безнадежна, а вы опять о предках, о традициях... И такое легкомыслие в старости, когда смерть не за горами, когда осталось жить каких-нибудь пять, десять лет!

“What have you come here for?” my father demanded sternly, plainly stung that I had reproached him with frivolity.

– Ты зачем пришел сюда? – строго спросил отец, очевидно оскорбленный тем, что я попрекнул его легкомыслием.

“I don’t know. I love you, it grieves me beyond words that we are so far apart – that’s why I came. I still love you, but my sister has already broken with you for good. She does not forgive, and she never will. Your very name rouses in her a loathing for the past, for life itself.”

– Не знаю. Я люблю вас, мне невыразимо жаль, что мы так далеки друг от друга, – вот я и пришел. Я еще люблю вас, но сестра уже окончательно порвала с вами. Она не прощает и уже никогда не простит. Ваше одно имя возбуждает в ней отвращение к прошлому, к жизни.

“And whose fault is that?” my father cried. “It’s your fault, you scoundrel!”

– А кто виноват? – крикнул отец. – Ты же и виноват, негодяй!

“Yes, let it be my fault,” I said. “I admit I’m guilty of much, but why is this life of yours, which you consider obligatory for us too – why is it so dull, so talentless, why is there not one person, in any of these houses you’ve been building for thirty years now, from whom I might learn how to live so as not to be guilty? In the whole town not one honest person! These houses of yours are cursed nests, where mothers and daughters are hounded out of the world, where children are tormented... My poor mother!” I went on in despair. “My poor sister! One has to stupefy oneself with vodka, with cards, with gossip, one has to play the hypocrite, or spend decades on end drawing and drawing, in order not to notice all the horror hidden in these houses. Our town has existed for hundreds of years, and in all that time it has not given the fatherland a single useful person – not one! You’ve smothered in the cradle everything even remotely alive and bright! A town of shopkeepers, tavern-keepers, clerks, hypocrites, a useless, needless town, which not a single soul would grieve over if it suddenly sank into the earth.”

– Да, пусть я виноват, – сказал я. – Сознаю, я виноват во многом, но зачем же эта ваша жизнь, которую вы считаете обязательною и для нас, – зачем она так скучна, так бездарна, зачем ни в одном из этих домов, которые вы строите вот уже тридцать лет, нет людей, у которых я мог бы поучиться, как жить, чтобы не быть виноватым? Во всем городе ни одного честного человека! Эти ваши дома – проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей, дочерей, мучают детей... Бедная моя мать! – продолжал я в отчаянии. – Бедная сестра! Нужно одурять себя водкой, картами, сплетнями, надо подличать, ханжить или десятки лет чертить и чертить, чтобы не замечать всего ужаса, который прячется в этих домах. Город наш существует уже сотни лет, и за всё время он не дал родине ни одного полезного человека – ни одного! Вы душили в зародыше все мало-мальски живое и яркое! Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю.

“I don’t wish to listen to you, you scoundrel!” my father said, and took up a ruler from the table. “You’re drunk! You dare not come before your father looking like this! I tell you for the last time, and pass it on to your immoral sister, that neither of you will get anything from me. I have torn disobedient children from my heart, and if they suffer for their disobedience and stubbornness, I do not pity them. You may go back where you came from! It has pleased God to punish me with you, but I bear this trial with meekness, and, like Job, I find comfort in suffering and in constant labor. You are not to cross my threshold until you mend your ways. I am a just man, everything I say is for your own good, and if you wish yourself well, you must remember your whole life long what I have told you and am telling you now.”

– Я не желаю слушать тебя, негодяй! – сказал отец и взял со стола линейку. – Ты пьян! Ты не смеешь являться в таком виде к отцу! Говорю тебе в последний раз, и передай это своей безнравственной сестре, что вы от меня ничего не получите. Непокорных детей я вырвал из своего сердца, и если они страдают от непокорности и упорства, то я не жалею их. Можешь уходить откуда пришел! Богу угодно было наказать меня вами, но я со смирением переношу это испытание и, как Иов, нахожу утешение в страданиях и постоянном труде. Ты не должен переступать моего порога, пока не исправишься. Я справедлив, всё, что я говорю, это полезно, и если ты хочешь себе добра, то ты должен всю свою жизнь помнить то, что я говорил тебе и говорю.

I waved my hand and went out. After that I do not remember what happened that night, or the next day.

Я махнул рукой и вышел. Затем не помню, что было ночью и на другой день.

They say I walked about the streets without a cap, staggering, singing loudly, while crowds of boys followed after me shouting:

Говорят, что я ходил по улицам без шапки, шатаясь, и громко пел, а за мною толпами ходили мальчишки и кричали:

“A trifling benefit! A trifling benefit!”

– Маленькая польза! Маленькая польза!

If I ever had a mind to order myself a ring, I would choose this inscription: “nothing passes.” I believe that nothing passes without a trace, and that every least step of ours has its meaning for the life present and the life to come.

Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: "ничто не проходит". Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни.

What I lived through did not pass in vain. My great misfortunes, my patience, have touched the hearts of the townsfolk, and now they no longer call me a trifling benefit, they no longer laugh at me, and when I walk through the market rows they no longer douse me with water. People have grown used to my having become a workman, and see nothing strange any longer in the fact that I, a nobleman, carry pails of paint and set panes of glass; on the contrary, they gladly give me work, and I am reckoned already a good craftsman and the best contractor after Radish, who, though he has recovered and still paints the domes of the bell towers without scaffolding as before, is no longer able to manage the lads; in his place I now run about the town looking for orders, I hire the lads and pay them off, I borrow money at high interest. And now, having become a contractor, I understand how it is that for the sake of some paltry job one can run about the town for three days looking for roofers. People are polite with me, they address me formally, and in the houses where I work they treat me to tea and send to ask whether I would like dinner. Children and young girls often come and look at me with curiosity and with sadness.

То, что я пережил, не прошло даром. Мои большие несчастья, мое терпение тронули сердца обывателей, и теперь меня уже не зовут маленькой пользой, не смеются надо мною, и, когда я прохожу торговыми рядами, меня уже не обливают водой. К тому, что я стал рабочим, уже привыкли и не видят ничего странного в том, что я, дворянин, ношу ведра с краской и вставляю стекла; напротив, мне охотно дают заказы, и я считаюсь уже хорошим мастером и лучшим подрядчиком, после Редьки, который хотя и выздоровел и хотя по-прежнему красит без подмостков купола на колокольнях, но уже не в силах управляться с ребятами; вместо него я теперь бегаю по городу и ищу заказов, я нанимаю и рассчитываю ребят, я беру деньги взаймы под большие проценты. И теперь, ставши подрядчиком, я понимаю, как это из-за грошового заказа можно дня по три бегать по городу и искать кровельщиков. Со мною вежливы, говорят мне вы, и в домах, где я работаю, меня угощают чаем и присылают спросить, не хочу ли я обедать. Дети и девушки часто приходят и с любопытством и с грустью смотрят на меня.

Once I was working in the governor’s garden, painting a summerhouse to look like marble. The governor, out for a stroll, came into the summerhouse and, having nothing better to do, fell into talk with me, and I reminded him how he had once summoned me to him for an explanation. He peered at my face a moment, then made his mouth into an “oh,” spread his hands, and said:

Как-то я работал в губернаторском саду, красил там беседку под мрамор. Губернатор, гуляя, зашел в беседку и, от нечего делать, заговорил со мною, и я напомнил ему, как он когда-то приглашал меня к себе для объяснений. Он минуту вглядывался мне в лицо, потом сделал рот, как о, развел руками и сказал:

“I don’t remember!”

– Не помню!

I have grown old, become taciturn, stern, severe, I rarely laugh, and people say I have come to resemble Radish, and, like him, bore the lads with my useless admonitions.

Я постарел, стал молчалив, суров, строг, редко смеюсь, и говорят, что я стал похож на Редьку и, как он, нагоняю на ребят скуку своими бесполезными наставлениями.

Marya Viktorovna, my former wife, now lives abroad, and her father, the engineer, is somewhere in the eastern provinces building a railway and buying estates there. Dr. Blagovo is abroad too. Dubechnya has passed back to Madame Cheprakova, who bought it, having bargained the engineer down twenty percent. Moisei goes about now in a bowler hat; he often comes into town in a racing gig on some business or other and stops near the bank. They say he has already bought himself an estate with an assumption of debt, and constantly makes inquiries at the bank about Dubechnya, which he also intends to buy. Poor Ivan Cheprakov drifted about the town a long while, doing nothing, drinking. I tried once to bring him into our trade, and for a time he painted roofs and set panes of glass along with us, and even took a liking to it, and, like a real housepainter, stole linseed oil, begged for tips, drank. But soon he grew tired of it, grew bored, and went back to Dubechnya, and afterward the lads confessed to me that he had been urging them to join him some night in killing Moisei and robbing the general’s widow.

Мария Викторовна, бывшая жена моя, живет теперь за границей, а ее отец, инженер, где-то в восточных губерниях строит дорогу и покупает там имения. Доктор Благово тоже за границей. Дубечня перешла опять к госпоже Чепраковой, которая купила ее, выторговав у инженера двадцать процентов уступки. Моисей ходит уже в шляпе котелком; он часто приезжает в город на беговых дрожках по каким-то делам и останавливается около банка. Говорят, что он уже купил себе имение с переводом долга и постоянно справляется в банке насчет Дубечни, которую тоже собирается купить. Бедный Иван Чепраков долго шатался по городу, ничего не делая и пьянствуя. Я попытался было пристроить его к нашему делу, и одно время он вместе с нами красил крыши и вставлял стекла, и даже вошел во вкус, и, как настоящий маляр, крал олифу, просил на чай, пьянствовал. Но скоро дело надоело ему, он заскучал и вернулся в Дубечню, и потом ребята признавались мне, что он подговаривал их как-нибудь ночью вместе с ним убить Моисея и ограбить генеральшу.

Father has aged a great deal, grown stooped, and in the evenings walks about near his house. I do not visit him.

Отец сильно постарел, сгорбился и по вечерам гуляет около своего дома. Я у него не бываю.

During the cholera Prokofy treated the shopkeepers with pepper vodka and tar and took money for it, and, as I learned from our newspaper, he was punished with a birching for speaking ill of the doctors while sitting in his meat shop. His assistant Nikolka died of the cholera. Karpovna is still alive and still loves and fears her Prokofy as before. Whenever she sees me she shakes her head sadly and says with a sigh:

Прокофий во время холеры лечил лавочников перцовкой и дегтем и брал за это деньги, и, как я узнал из нашей газеты, его наказывали розгами за то, что он, сидя в своей мясной лавке, дурно отзывался о докторах. Его приказчик Николка умер от холеры. Карповна еще жива и по-прежнему любит и боится своего Прокофия. Увидев меня, она всякий раз печально качает головой и говорит со вздохом:

“Your poor head is done for!”

– Пропала твоя головушка!

On weekdays I am busy from early morning till evening. But on holidays, in fine weather, I take my tiny little niece in my arms (my sister was expecting a boy, but a girl was born to her) and walk, unhurried, to the cemetery. There I stand, or sit, and gaze a long while at the grave that is so dear to me, and tell the little girl that her mother lies there.

В будни я бываю занят с раннего утра до вечера. А по праздникам, в хорошую погоду, я беру на руки свою крошечную племянницу (сестра ожидала мальчика, но родилась у нее девочка) и иду, не спеша, на кладбище. Там я стою, или сижу, и подолгу смотрю на дорогую мне могилу и говорю девочке, что тут лежит ее мама.

Sometimes at the grave I find Anyuta Blagovo. We greet each other and stand in silence, or talk of Kleopatra, of her little girl, of how sad it is to live in this world. Then, coming away from the cemetery, we walk on in silence, and she slows her step – on purpose, so as to walk longer by my side. The little girl, joyful, happy, screwing up her eyes against the bright daylight, laughing, reaches out her little hands to her, and we stop and together caress the dear little girl.

Иногда у могилы я застаю Анюту Благово. Мы здороваемся и стоим молча или говорим о Клеопатре, об ее девочке, о том, как грустно жить на этом свете. Потом, выйдя из кладбища, мы идем молча, и она замедляет шаг – нарочно, чтобы подольше идти со мной рядом. Девочка, радостная, счастливая, жмурясь от яркого дневного света, смеясь, протягивает к ней ручки, и мы останавливаемся и вместе ласкаем эту милую девочку.

And when we come into the town, Anyuta Blagovo, growing agitated and flushing, says goodbye to me and walks on alone, dignified, stern. And no one passing by, looking at her, could ever imagine that she had just been walking beside me, and had even been caressing a child.

А когда входим в город, Анюта Благово, волнуясь и краснея, прощается со мною и продолжает идти одна, солидная, суровая. И уже никто из встречных, глядя на нее, не мог бы подумать, что она только что шла рядом со мною и даже ласкала ребенка.

My Life: A Provincial's Story

Cite this passage

Support this project