Without a Title
Без заглавия
Headnote
1 Without a Title (“Bez zaglaviya” in the original) was published in 1887, by which point Chekhov had largely set aside the “Antosha Chekhonte” comic persona of his earliest years and was writing under his own name for the major papers. Unlike the backstage and courtroom sketches of 1880-1883, this is a parable set in the fifth century, at a desert monastery, with no named characters and no contemporary Russian setting at all – an unusual mode for Chekhov, closer to a fable or an exemplum than to his usual observational realism.
2 The story turns on a single visitor: a drunken, life-loving townsman who stumbles into the monastery and rebukes the monks for hoarding their piety while the world outside starves and sins unattended. His words strike the old abbot – a gifted musician and poet whose art has for decades been the monks’ one worldly pleasure – as a genuine call to conscience, and he sets off alone to preach in the city. He returns three months later transformed: not triumphant but broken, having discovered that the vividness of vice is more seductive, and more powerful, than any sermon he might have prepared against it. His account of what he saw – meant as a warning – instead empties the monastery overnight, as every monk who hears it runs off to see it for himself. The irony is characteristically Chekhovian: the closer religious conviction comes to naming and describing sin in order to condemn it, the more it advertises that sin’s appeal, and the abbot’s eloquence undoes the very asceticism it was meant to defend.
3 there are no ethnic or racial slurs and no named ethnic group is targeted anywhere in the source. Readers should be aware of this period-typical, moralized sexual content.
In the fifth century, just as now, every morning the sun rose and every evening it lay down to sleep. In the morning, when the first rays kissed the dew, the earth came alive, the air filled with sounds of joy, rapture, and hope, and in the evening that same earth fell quiet and sank into stern darkness. Day resembled day, night resembled night. Now and then a cloud would run up and thunder would growl angrily, or a stray star would fall from the sky, or a pale monk would come running and tell the brethren that not far from the monastery he had seen a tiger – and that was all, and then once again day resembled day, night resembled night.
В V веке, как и теперь, каждое утро вставало солнце и каждый вечер оно ложилось спать. Утром, когда с росою целовались первые лучи, земля оживала, воздух наполнялся звуками радости, восторга и надежды, а вечером та же земля затихала и тонула в суровых потемках. День походил на день, ночь на ночь. Изредка набегала туча и сердито гремел гром, или падала с неба зазевавшаяся звезда, или пробегал бледный монах и рассказывал братии, что недалеко от монастыря он видел тигра – и только, а потом опять день походил на день, ночь на ночь.
The monks worked and prayed to God, while their abbot, an old man, played the organ, composed Latin verses, and wrote music. This wondrous old man possessed an extraordinary gift. He played the organ with such art that even the oldest monks, whose hearing had grown dull by the end of their lives, could not hold back tears when the sounds of the organ came from his cell. When he spoke of anything, even the most ordinary thing – trees, animals, or the sea – one could not listen to him without a smile or without tears, and it seemed that in his soul there sounded the same strings as in the organ. And if he grew angry, or gave himself over to great joy, or began to speak of something terrible and great, passionate inspiration would take hold of him, tears would come to his glittering eyes, his face would flush, his voice would thunder like thunder, and the monks, listening to him, felt his inspiration fetter their souls; in such splendid, wondrous moments his power was boundless, and had he ordered his elders to throw themselves into the sea, every one of them would have hastened with delight to carry out his will.
Монахи работали и молились богу, а их настоятель-старик играл на органе, сочинял латинские стихи и писал ноты. Этот чудный старик обладал необычайным даром. Он играл на органе с таким искусством, что даже самые старые монахи, у которых к концу жизни притупился слух, не могли удержать слез, когда из его кельи доносились звуки органа. Когда он говорил о чем-нибудь, даже самом обыкновенном, например, о деревьях, зверях или о море, его нельзя было слушать без улыбки или без слез, и казалось, что в душе его звучали такие же струны, как и в органе. Если же он гневался, или предавался сильной радости, или начинал говорить о чем-нибудь ужасном и великом, то страстное вдохновение овладевало им, на сверкающих глазах выступали слезы, лицо румянилось, голос гремел, как гром, и монахи, слушая его, чувствовали, как его вдохновение сковывало их души; в такие великолепные, чудные минуты власть его бывала безгранична, и если бы он приказал своим старцам броситься в море, то они все до одного с восторгом поспешили бы исполнить его волю.
His music, his voice, and his verses, in which he glorified God, heaven, and earth, were for the monks a source of constant joy. It happened that, amid the sameness of their life, they grew weary of the trees, the flowers, spring, autumn; the noise of the sea tired their ears, the singing of the birds became unpleasant to them – but the old abbot’s gifts, like bread, were needed every day.
Его музыка, голос и стихи, в которых он славил бога, небо и землю, были для монахов источником постоянной радости. Бывало так, что при однообразии жизни им прискучивали деревья, цветы, весна, осень, шум моря утомлял их слух, становилось неприятным пение птиц, но таланты старика настоятеля, подобно хлебу, нужны были каждый день.
Decades passed, and still day resembled day, night resembled night. Except for wild birds and beasts, not a soul appeared near the monastery. The nearest human habitation lay far away, and to make one’s way to it from the monastery, or from it to the monastery, one had to cross a hundred versts of desert. Only people who despised life, who had renounced it and went into the monastery as into a grave, would venture to cross that desert.
Проходили десятки лет, и всё день походил на день, ночь на ночь. Кроме диких птиц и зверей, около монастыря не показывалась ни одна душа. Ближайшее человеческое жилье находилось далеко и, чтобы пробраться к нему от монастыря или от него в монастырь, нужно было пройти верст сто пустыней. Проходить пустыню решались только люди, которые презирали жизнь, отрекались от нее и шли в монастырь, как в могилу.
How great, then, was the monks’ astonishment when one night a man knocked at their gate who turned out to be a townsman and the most ordinary of sinners, a man who loved life. Before asking the abbot’s blessing and saying a prayer, this man demanded wine and food. Asked how he had come from the city into the desert, he answered with a long hunting story: he had gone out hunting, drunk too much, and lost his way. To the suggestion that he enter the monkhood and save his soul, he answered with a smile and the words: "I’m no comrade of yours."
Каково же поэтому было удивление монахов, когда однажды ночью в их ворота постучался человек, который оказался горожанином и самым обыкновенным грешником, любящим жизнь. Прежде чем попросить у настоятеля благословения и помолиться, этот человек потребовал вина и есть. На вопрос, как он попал из города в пустыню, он отвечал длинной охотничьей историей: пошел на охоту, выпил лишнее и заблудился. На предложение поступить в монахи и спасти свою душу он ответил улыбкой и словами: "Я вам не товарищ".
Having eaten and drunk his fill, he looked over the monks who had been waiting on him, shook his head reproachfully, and said:
Наевшись и напившись, он оглядел монахов, которые прислуживали ему, покачал укоризненно головой и сказал:
"You do nothing at all, monks. All you know is eating and drinking. Is that how souls are saved? Think: while you sit here in peace, eating, drinking, and dreaming of bliss, your neighbors are perishing and going to hell. Just look at what’s happening in the city! Some are dying of hunger, others, not knowing where to put their gold, drown themselves in debauchery and perish like flies stuck in honey. There is no faith in people, no truth! Whose business is it to save them? Whose business is it to preach? Is it not mine, who from morning to evening am drunk? Did God give you a humble spirit, a loving heart, and faith so that you might sit here within four walls and do nothing?"
– Ничего вы не делаете, монахи. Только и знаете, что едите да пьете. Разве так спасают душу? Подумайте: в то время, как вы сидите тут в покое, едите, пьете и мечтаете о блаженстве, ваши ближние погибают и идут в ад. Поглядите-ка, что делается в городе! Одни умирают с голоду, другие, не зная, куда девать свое золото, топят себя в разврате и гибнут, как мухи, вязнущие в меду. Нет в людях ни веры, ни правды! Чье же дело спасать их? Чье дело проповедовать? Не мне ли, который от утра до вечера пьян? Разве смиренный дух, любящее сердце и веру бог дал вам на то, чтобы вы сидели здесь в четырех стенах и ничего не делали?
The townsman’s drunken words were insolent and unseemly, but they had a strange effect on the abbot. The old man exchanged glances with his monks, turned pale, and said:
Пьяные слова горожанина были дерзки и неприличны, но странным образом подействовали на настоятеля. Старик переглянулся со своими монахами, побледнел и сказал:
"Brothers, but he speaks the truth! Indeed, poor people, through folly and weakness, perish in vice and unbelief, while we do not stir from this spot, as though it were no concern of ours. Why should I not go and remind them of Christ, whom they have forgotten?"
– Братья, а ведь он правду говорит! В самом деле, бедные люди по неразумию и слабости гибнут в пороке и неверии, а мы не двигаемся с места, как будто нас это не касается. Отчего бы мне не пойти и не напомнить им о Христе, которого они забыли?
The townsman’s words carried the old man away; the very next day he took up his staff, bade farewell to the brethren, and set off for the city. And the monks were left without his music, without his sermons and verses.
Слова горожанина увлекли старика; на другой же день он взял свою трость, простился с братией и отправился в город. И монахи остались без музыки, без его речей и стихов.
They grew weary with longing for a month, then another, but the old man did not return. At last, after the third month, the familiar tapping of his staff was heard. The monks rushed out to meet him and showered him with questions, but instead of rejoicing at the sight of them, he wept bitterly and said not a single word. The monks noticed that he had aged greatly and grown thin; his face was worn and expressed deep sorrow, and when he wept, he had the look of a man who had been insulted.
Проскучали они месяц, другой, а старик не возвращался. Наконец после третьего месяца послышался знакомый стук его трости. Монахи бросились к нему навстречу и осыпали его вопросами, но он, вместо того чтобы обрадоваться им, горько заплакал и не сказал ни одного слова. Монахи заметили: он сильно состарился и похудел; лицо его было утомлено и выражало глубокую скорбь, а когда он заплакал, то имел вид человека, которого оскорбили.
The monks wept too, and with sympathy began to ask why he was weeping, why his face was so gloomy, but he said not a word and shut himself up in his cell. For seven days he sat there, eating nothing, drinking nothing, not playing the organ, and weeping. To the knocking at his door and the monks’ entreaties that he come out and share his grief with them, he answered with deep silence.
Монахи тоже заплакали и с участием стали расспрашивать, зачем он плачет, отчего лицо его так угрюмо, но он не сказал ни слова и заперся в своей келье. Семь дней сидел он у себя, ничего не ел, не пил, не играл на органе и плакал. На стук в его дверь и на просьбы монахов выйти и поделиться с ними своею печалью он отвечал глубоким молчанием.
At last he came out. Gathering all the monks around him, with a tear-stained face and an expression of grief and indignation, he began to tell what had happened to him in the last three months. His voice was calm and his eyes smiled as he described his journey from the monastery to the city. On the way, he said, the birds had sung to him, the streams had murmured, and sweet, youthful hopes had stirred his soul; he walked and felt himself a soldier marching to battle, certain of victory; lost in thought, he walked composing verses and hymns and did not notice when the journey ended.
Наконец он вышел. Собрав вокруг себя всех монахов, он с заплаканным лицом и с выражением скорби и негодования начал рассказывать о том, что было с ним в последние три месяца. Голос его был спокоен, и глаза улыбались, когда он описывал свой путь от монастыря до города. На пути, говорил он, ему пели птицы, журчали ручьи, и сладкие, молодые надежды волновали его душу; он шел и чувствовал себя солдатом, который идет на бой и уверен в победе; мечтая, он шел и слагал стихи и гимны и не заметил, как кончился путь.
But his voice trembled, his eyes flashed, and he blazed all over with anger when he began to speak of the city and its people. Never in his life had he seen, had he even dared imagine, what he encountered on entering the city. Only there, for the first time in his life, in his old age, did he see and understand how mighty the devil is, how beautiful evil is, and how weak, faint-hearted, and worthless people are. By an unhappy chance, the first dwelling he entered was a house of debauchery. Some fifty people, who had much money, ate and drank wine without measure. Drunk with wine, they sang songs and boldly spoke terrible, loathsome words that a man who feared God would not dare utter; boundlessly free, lively, and happy, they feared neither God nor the devil nor death, but said and did whatever they wished, and went wherever their lust drove them. And the wine, clear as amber, shot through with golden sparks, must have been unbearably sweet and fragrant, for everyone who drank it smiled blissfully and wanted to drink more. To a man’s smile it answered with a smile of its own, and as it was drunk it sparkled joyfully, as though it knew what devilish delight it held within its sweetness.
Но голос его дрогнул, глаза засверкали, и весь он распалился гневом, когда стал говорить о городе и людях. Никогда в жизни он не видел, даже не дерзал воображать себе то, что он встретил, войдя в город. Только тут, первый раз в жизни, на старости лет, он увидел и понял, как могуч дьявол, как прекрасно зло и как слабы, малодушны и ничтожны люди. По несчастной случайности, первое жилище, в которое он вошел, был дом разврата. С полсотни человек, имеющих много денег, ели и без меры пили вино. Опьяненные вином, они пели песни и смело говорили страшные, отвратительные слова, которых не решится сказать человек, боящийся бога; безгранично свободные, бодрые, счастливые, они не боялись ни бога, ни дьявола, ни смерти, а говорили и делали всё, что хотели, и шли туда, куда гнала их похоть. А вино, чистое, как янтарь, подернутое золотыми искрами, вероятно, было нестерпимо сладко и пахуче, потому что каждый пивший блаженно улыбался и хотел еще пить. На улыбку человека оно отвечало тоже улыбкой и, когда его пили, радостно искрилось, точно знало, какую дьявольскую прелесть таит оно в своей сладости.
The old man, blazing ever more and weeping with anger, went on describing what he had seen. On the table, among the feasters, he said, stood a half-naked harlot. It would be hard to imagine or to find in nature anything more beautiful and more captivating. This creature – young, long-haired, swarthy, with black eyes and full lips, shameless and insolent – bared her teeth, white as snow, and smiled as though she wished to say: "Look how insolent I am, how beautiful!" Silk and brocade fell in beautiful folds from her shoulders, but her beauty did not wish to hide beneath the clothing; like young greenery breaking through spring soil, it pressed eagerly through the folds. The insolent woman drank wine, sang songs, and gave herself to anyone at all who wanted her.
Старик, всё больше распаляясь и плача от гнева, продолжал описывать то, что он видел. На столе, среди пировавших, говорил он, стояла полунагая блудница. Трудно представить себе и найти в природе что-нибудь более прекрасное и пленительное. Эта гадина, молодая, длинноволосая, смуглая, с черными глазами и с жирными губами, бесстыдная и наглая, оскалила свои белые, как снег, зубы и улыбалась, как будто хотела сказать: "Поглядите, какая я наглая, какая красивая!" Шелк и парча красивыми складками спускались с ее плеч, но красота не хотела прятаться под одеждой, а, как молодая зелень из весенней почвы, жадно пробивалась сквозь складки. Наглая женщина пила вино, пела песни и отдавалась всякому, кто только хотел.
Further, the old man, angrily shaking his hands, described horse races, bullfights, theaters, the studios of artists where they paint and mold naked women out of clay. He spoke with inspiration, beautifully and resonantly, as though playing upon invisible strings, and the monks, transfixed, drank in his words eagerly and gasped with rapture... Having described all the charms of the devil, the beauty of evil, and the captivating grace of the loathsome female body, the old man cursed the devil, turned back, and vanished behind his door...
Далее старик, гневно потрясая руками, описал конские ристалища, бой быков, театры, мастерские художников, где пишут и лепят из глины нагих женщин. Говорил он вдохновенно, красиво и звучно, точно играл на невидимых струнах, а монахи, оцепеневшие, жадно внимали его речам и задыхались от восторга... Описав все прелести дьявола, красоту зла и пленительную грацию отвратительного женского тела, старик проклял дьявола, повернул назад и скрылся за своею дверью...
When he came out of his cell the next morning, not a single monk remained in the monastery. All of them had run off to the city.
Когда он на другое утро вышел из кельи, в монастыре не оставалось ни одного монаха. Все они бежали в город.
Chekhov, A. P.
Чехов А. П.
Complete Collected Works and Letters in Thirty Volumes. Works in Eighteen Volumes. Volume Six (1887). – Moscow: Nauka, 1985.
Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том шестой (1887). – М.: Наука, 1985.