An Act of Lawlessness
Беззаконие
Headnote
1 "An Act of Lawlessness" ("Беззаконие") was published in 1887, one of the many short comic sketches Chekhov was producing at a rapid pace for the humor press in these years. It follows Miguyev, a collegiate assessor (a mid-ranking civil servant), who during his evening walk finds an abandoned infant on his own doorstep – left, he assumes, by Agnia, a former housemaid he once seduced and who has been blackmailing him over the affair.
2 The story is a comic set piece built entirely around Miguyev’s attempt to get rid of the baby before his wife discovers it, and the moral tug-of-war this sets off in him as he carries the bundle through the moonlit summer colony toward a wealthy merchant’s dacha, meaning to abandon it on a stranger’s porch instead. Chekhov’s satire cuts two ways at once: at Miguyev’s cowardice and status-anxiety (his terror is entirely for his own reputation, not the child), and at his half-formed, self-congratulating attacks of conscience, which nearly move him to raise the child himself before collapsing into the story’s final, deflating twist – the baby turns out to belong to someone else entirely, and Miguyev, having just confessed a nonexistent paternity to his wife on his knees, must scramble to take it all back.
Taking his evening stroll, the collegiate assessor Miguyev stopped by a telegraph pole and sighed deeply. A week ago, on this very spot, as he was returning home in the evening from his walk, his former housemaid Agnia had caught up with him and said with spite:
Совершая свою вечернюю прогулку, коллежский асессор Мигуев остановился около телеграфного столба и глубоко вздохнул. Неделю тому назад на этом самом месте, когда он вечером возвращался с прогулки к себе домой, его догнала бывшая его горничная Агния и сказала со злобой:
“Just you wait! I’ll cook up such a crayfish for you that you’ll learn how to ruin innocent girls! I’ll dump the baby on your doorstep, and I’ll go to court, and I’ll explain everything to your wife...”
– Ужо, погоди! Такого тебе рака испеку, что будешь знать, как невинных девушек губить! И младенца тебе подкину, и в суд пойду, и жене твоей объясню...
And she had demanded that he deposit five thousand roubles in the bank in her name. Miguyev recalled this now, sighed, and once again, with heartfelt repentance, reproached himself for a moment’s indulgence that had brought him such a mass of trouble and suffering.
И она потребовала, чтобы он положил в банк на ее имя пять тысяч рублей. Мигуев вспомнил это, вздохнул и еще раз с душевным раскаянием упрекнул себя за минутное увлечение, доставившее ему такую массу хлопот и страданий.
Reaching his dacha, Miguyev sat down on the porch step to rest. It was exactly ten o’clock, and a sliver of moon peeped out from behind the clouds. There was not a soul on the street or around the dachas: the older summer residents were already going to bed, while the young people were strolling in the grove. Feeling in both pockets for a match to light a cigarette, Miguyev knocked his elbow against something soft; idly he glanced beneath his right elbow, and suddenly his face twisted with such horror as if he had seen a snake beside him. There on the porch step, right by the door, lay some sort of bundle. Something oblong was wrapped in something that, to the touch, felt like a quilted blanket. One end of the bundle was slightly open, and the collegiate assessor, thrusting his hand into it, felt something warm and damp. In terror he leapt to his feet and looked about him like a criminal preparing to flee the guard...
Дойдя до своей дачи, Мигуев сел на крылечко отдохнуть. Было ровно десять часов, и из-за облаков выглядывал кусочек луны. На улице и возле дач не было ни души: старые дачники уже ложились спать, а молодые гуляли в роще. Ища в обоих карманах спичку, чтобы закурить папиросу, Мигуев толкнулся локтем обо что-то мягкое; от нечего делать он взглянул под свой правый локоть, и вдруг лицо его перекосило таким ужасом, как будто он увидел возле себя змею. На крылечке, у самой двери, лежал какой-то узел. Что-то продолговатое было завернуто во что-то, судя на ощупь, похожее на стеганое одеяльце. Один конец узла был слегка открыт, и коллежский асессор, сунув в него руку, осязал что-то теплое и влажное. В ужасе вскочил он на ноги и огляделся, как преступник, собирающийся бежать от стражи...
“She’s gone and done it after all!” he hissed through his teeth with spite, clenching his fists. “There it lies... lies the lawlessness! Oh, Lord!”
– Подкинула-таки! – со злобой процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки. – Вот оно лежит... лежит беззаконие! О, господи!
From fear, spite, and shame he went numb... What was he to do now? What would his wife say if she found out? What would his colleagues say? His Excellency would surely slap him on the belly now, snort, and say: “Congratulations... Heh-heh-heh... Gray in the beard and the devil in the rib... you rascal, Semyon Erastovich!” The whole summer colony would learn his secret now, and perhaps the respectable mothers of families would shut their doors to him. Foundlings get written up in all the newspapers, and so the humble name of Miguyev would go ringing across the whole of Russia...
От страха, злобы и стыда он оцепенел... Что теперь делать? Что скажет жена, если узнает? Что скажут сослуживцы? Его превосходительство наверное похлопает его теперь по животу, фыркнет и скажет: "Поздравляю... Хе-хе-хе... Седина в бороду, а бес в ребро... шалун, Семен Эрастович!" Весь дачный поселок узнает теперь его тайну, и, пожалуй, почтенные матери семейств откажут ему от дому. О подкидышах печатают во всех газетах, и таким образом смиренное имя Мигуева пронесется по всей России...
The middle window of the dacha was open, and from it came the distinct sound of Anna Filippovna, Miguyev’s wife, setting the table for supper; in the yard, just beyond the gate, the caretaker Yermolay was plucking plaintively at a balalaika... It would take only the baby waking and starting to squall, and the secret would be discovered. Miguyev felt an irresistible urge to hurry.
Среднее окно дачи было открыто, и явственно слышалось из него, как Анна Филипповна, жена Мигуева, собирала стол к ужину; во дворе, сейчас же за воротами, дворник Ермолай жалобно побренкивал на балалайке... Стоило младенцу только проснуться и запищать, и тайна была бы обнаружена. Мигуев почувствовал непреодолимое желание торопиться.
“Quickly, quickly...” he muttered. “This very minute, while no one’s looking. I’ll carry it off somewhere, set it down on someone else’s porch...”
– Скорее, скорее... – бормотал он. – Сию минуту, пока никто не видит. Занесу его куда-нибудь, положу на чужое крыльцо...
Miguyev took the bundle in one hand and, walking softly and at an even pace so as not to look suspicious, set off down the street...
Мигуев взял в одну руку узел и тихо, мерным шагом, чтобы не казаться подозрительным, пошел по улице...
“What an astonishingly vile position!” he thought, trying to put on an indifferent air. “A collegiate assessor walking down the street with a baby! Oh, Lord, if anyone sees and understands what’s going on, I’m done for... I’ll set it down on this porch here... No, wait, the windows are open here, and someone might be looking. Where, then? Ah, I know, I’ll carry it off to the dacha of the merchant Melkin... Merchants are rich, soft-hearted folk; perhaps they’ll even thank me and take it in to raise as their own.”
"Удивительно мерзкое положение! – думал он, стараясь придать себе равнодушный вид. – Коллежский асессор с младенцем идет по улице! О, господи, ежели кто увидит и поймет, в чем дело, я погиб... Положу-ка я его на это крыльцо... Нет, постой, тут окна открыты и, может быть, глядит кто-нибудь. Куда бы его? Ага, вот что, снесу-ка я его на дачу купца Мелкина... Купцы народ богатый и сердобольный; может быть, еще спасибо скажут и на воспитание его к себе возьмут".
And Miguyev resolved to carry the infant to Melkin’s without fail, though the merchant’s dacha stood at the very far end of the summer colony, right by the river.
И Мигуев решил снести младенца непременно к Мелкину, хотя купеческая дача находилась на крайней улице дачного поселка, у самой реки.
“If only it doesn’t start bawling on me, or tumble out of the bundle,” thought the collegiate assessor. “Well, this is truly a fine thing – much obliged, I never expected it! Here I am carrying a living human being under my arm like a briefcase. A living person, with a soul, with feelings, same as anyone else... If, God willing, the Melkins take it in to raise, then perhaps it will grow up to be something or other... Perhaps it’ll turn out to be some professor, some general, some writer... After all, anything can happen in this world! Now I’m carrying it under my arm like some piece of rubbish, but in thirty or forty years, perhaps, I’ll have to stand at attention before it...”
"Только бы он у меня не разревелся и не вывалился из узла, – думал коллежский асессор. – Вот уж именно: благодарю – не ожидал! Под мышкой несу живого человека, словно портфель. Человек живой, с душой, с чувствами, как и все... Ежели, чего доброго, Мелкины возьмут его на воспитание, то, пожалуй, из него выйдет какой-нибудь этакий... Пожалуй, выйдет из него какой-нибудь профессор, полководец, писатель... Ведь всё бывает на свете! Теперь я несу его под мышкой, как дрянь какую-нибудь, а лет через 30 – 40, пожалуй, придется перед ним навытяжку стоять..."
As Miguyev passed along a narrow, deserted lane beside long fences under the thick black shade of the lindens, it suddenly began to seem to him that he was doing something very cruel and criminal.
Когда Мигуев проходил узким, пустынным переулочком мимо длинных заборов под густою, черною тенью лип, ему вдруг стало казаться, что он делает что-то очень жестокое и преступное.
“And really, how base this is!” he thought. “So base that nothing baser could be devised... Well, what’s the poor infant done, that we should be flinging it from porch to porch? Is it its fault that it was born? And what harm has it done us? We’re scoundrels... We love to go sledding, but it’s the innocent little children who are made to haul the sled... One only has to think through this whole business properly! I was dissolute, and yet a bitter fate awaits the poor child... I’ll dump it on the Melkins, the Melkins will send it off to the foundling home, and there it’ll be all strangers, all done by rote... no caresses, no love, no spoiling... Later they’ll apprentice it to a cobbler... it’ll take to drink, learn foul language, waste away from hunger... Apprenticed to a cobbler, and yet it’s the son of a collegiate assessor, of noble blood... It is my own flesh and blood...”
"А ведь как это, в сущности, подло! – думал он. – Так подло, что подлее и придумать ничего нельзя... Ну, за что мы несчастного младенца швыряем с крыльца на крыльцо? Разве он виноват, что родился? И что он нам худого сделал? Подлецы мы... Любим кататься на саночках, а возить саночки приходится невинным деточкам... Ведь только вдуматься нужно во всю эту музыку! Я беспутничал, а ведь ребеночка ожидает лютая судьба... Подброшу я его Мелкиным, Мелкины пошлют его в воспитательный дом, а там все чужие, всё по-казенному... ни ласк, ни любви, ни баловства... Отдадут его потом в сапожники... сопьется, научится сквернословить, будет околевать с голоду... В сапожники, а ведь он сын коллежского асессора, благородной крови... Он плоть и кровь моя..."
Miguyev came out of the shade of the lindens onto a road flooded with moonlight, and, unwrapping the bundle, looked at the infant.
Мигуев из тени лип вышел на дорогу, залитую лунным светом, и, развернув узел, поглядел на младенца.
“Asleep,” he whispered. “Well now, the rascal’s got a nose with a bit of a hump to it, just like his father’s... Asleep, and no idea that his own father is looking at him... A drama, brother... Well, what can be done, forgive me... Forgive me, brother... It seems this is simply how it was written down for you at birth...”
– Спит, – прошептал он. – Ишь ты, нос у подлеца с горбинкой, отцовский... Спит и не чувствует, что на него глядит родной отец... Драма, брат... Ну, что ж, извини... Прости, брат... Так уж тебе, значит, на роду написано...
The collegiate assessor blinked and felt something like little ants creeping over his cheeks... He wrapped the infant back up, took it under his arm, and strode on. The whole way, right up to Melkin’s dacha, social questions crowded through his head, while his conscience scratched at his chest.
Коллежский асессор заморгал глазами и почувствовал, что по его щекам ползет что-то вроде мурашек... Он завернул младенца, взял его под мышку и зашагал дальше. Всю дорогу, до самой дачи Мелкина, в его голове толпились социальные вопросы, а в груди царапала совесть.
“If I were an upright, honest man,” he thought, “I’d spit on everything, I’d go straight with this baby to Anna Filippovna, I’d fall on my knees before her and say: ‘Forgive me! I have sinned! Torment me if you like, but let us not destroy an innocent infant. We have no children of our own; let us take him in to raise!’ She’s a kind woman, she’d agree... And then my own child would be with me... Ah!”
"Будь я путевым, честным человеком, – думал он, – наплевал бы на всё, пошел бы с этим младенчиком к Анне Филипповне, стал бы перед ней на коленки и сказал: "Прости! Грешен! Терзай меня, но невинного младенца губить не будем. Деточек у нас нет; возьмем его к себе на воспитание!" Она добрая баба, согласилась бы... И было бы тогда мое дитя при мне... Эх!"
He came up to Melkin’s dacha and stopped in indecision... He pictured himself sitting in his own drawing room reading the newspaper, while beside him a boy with a hooked nose rubbed against him, playing with the tassels of his dressing gown; and at the same time his imagination was crowded with winking colleagues and His Excellency, snorting and slapping his belly... But in his soul, alongside the scratching conscience, sat something tender, warm, and sad...
Он подошел к даче Мелкина и остановился в нерешимости... Ему представлялось, как он сидит у себя в зале и читает газету, а возле него трется мальчишка с горбатым носом и играет кистями его халата; в то же время в воображение лезли подмигивающие сослуживцы и его превосходительство, фыркающее, хлопающее по животу... В душе же, рядом с царапающею совестью, сидело что-то нежное, теплое, грустное...
The collegiate assessor carefully laid the infant on the step of the veranda and waved his hand. Again the little ants went creeping down his face...
Коллежский асессор осторожно положил младенца на ступень террасы и махнул рукой. Опять по его лицу сверху вниз поползли мурашки...
“Forgive me, brother, scoundrel that I am!” he muttered. “Don’t remember me unkindly!”
– Прости, брат, меня, подлеца! – пробормотал он. – Не поминай лихом!
He took a step back, but at once grunted resolutely and said:
Он сделал шаг назад, но тотчас же решительно крякнул и сказал:
“Ah, come what may! To hell with everything! I’ll take him, and let people say what they like!”
– Э, была не была! Плевать я на всё хотел! Возьму его, и пускай люди говорят, что хотят!
Miguyev picked up the infant and strode quickly back the way he had come.
Мигуев взял младенца и быстро зашагал назад.
“Let them say what they like,” he thought. “I’ll go straight there now, fall on my knees, and say: ‘Anna Filippovna!’ She’s a kind woman, she’ll understand... And we’ll raise him... If it’s a boy, we’ll name him Vladimir, and if it’s a girl, Anna... At least there’ll be some comfort in old age...”
"Пускай говорят, что хотят, – думал он. – Пойду сейчас, стану на коленки и скажу: "Анна Филипповна!" Она баба добрая, поймет... И будем мы воспитывать... Ежели он мальчик, то назовем – Владимир, а ежели он девочка, то Анной... По крайности в старости будет утешение..."
And he did as he had resolved. Weeping, faint with fear and shame, full of hope and of a vague rapture, he entered his dacha, went straight to his wife, and fell on his knees before her...
И он сделал так, как решил. Плача, замирая от страха и стыда, полный надежд и неопределенного восторга, он вошел в свою дачу, направился к жене и стал перед ней на колени...
“Anna Filippovna!” he said, sobbing and laying the infant on the floor. “Don’t order my execution, only hear me out... I have sinned! This is my child... You remember Agnyushka, well then... the evil one led me astray...”
– Анна Филипповна! – сказал он, всхлипывая и кладя младенца на пол. – Не вели казнить, вели слово вымолвить... Грешен! Это мое дитя... Ты Агнюшку помнишь, так вот... нечистый попутал...
And beside himself with shame and fear, not waiting for an answer, he leapt up and, as if he had been whipped, ran out into the open air...
И не помня себя от стыда и страха, не дожидаясь ответа, он вскочил и, как высеченный, побежал на чистый воздух...
“I’ll stay out here in the yard until she calls me,” he thought. “I’ll give her time to come to her senses and think it over...”
"Буду здесь на дворе, пока она не позовет меня, – думал он. – Дам ей прийти в чувство и одуматься..."
The caretaker Yermolay walked past with his balalaika, glanced at him, and shrugged his shoulders... A minute later he passed by again and again shrugged his shoulders.
Дворник Ермолай с балалайкой прошел мимо, взглянул на него и пожал плечами... Через минуту он опять прошел мимо и опять пожал плечами.
“Well, here’s a story for you, if you please,” he muttered, smirking. “A woman came round here just now, Semyon Erastych, the washerwoman Aksinya. The fool went and put her baby down on a porch step, out on the street, and while she was sitting here with me, someone up and carried the child off... Now there’s an affair for you!”
– Вот история, скажи на милость, – пробормотал он усмехаясь. – Приходила сейчас, Семен Эрастыч, сюда баба, прачка Аксинья. Положила, дура, своего ребенка на крыльце, на улице, и покуда тут у меня сидела, кто-то взял да и унес ребенка... Вот оказия!
“What? What are you saying?” Miguyev shouted at the top of his voice.
– Что? Что ты говоришь? – крикнул во всё горло Мигуев.
Yermolay, interpreting his master’s anger in his own way, scratched the back of his head and sighed.
Ермолай, по-своему объяснивший гнев барина, почесал затылок и вздохнул.
“Beg pardon, Semyon Erastych,” he said, “but it’s summer season now... can’t be helped... without a woman about, that is...”
– Извините, Семен Эрастыч, – сказал он, – но таперича время дачное... без эстого нельзя... без бабы, то есть...
And, glancing at his master’s bulging, spitefully astonished eyes, he grunted guiltily and went on:
И, взглянув на вытаращенные, злобно удивленные глаза барина, он виновато крякнул и продолжал:
“It’s a sin, of course, no denying it, but what’s a man to do... You never gave orders to let strange women into the yard, that’s true enough, but where’s a man to find one of his own? Time was, when Agnyushka was living here, I let no strange women in, because – I had my own, but now, as you can see for yourself... a man can’t get by without strange ones... And while Agnyushka was here, that’s true, there was no disorder, because...”
– Оно, конечно, грех, да ведь что поделаешь... Вы не приказывали во двор чужих баб пущать, оно точно, да ведь где ж своих-то взять. Прежде, когда жила Агнюшка, не пускал чужих, потому – своя была, а теперя, сами изволите видеть... без чужих не обойдешься... И при Агнюшке, это точно, беспорядков не было, потому...
“Get out of my sight, you scoundrel!” Miguyev shouted at him, stamping his feet, and went back inside.
– Пошел вон, мерзавец! – крикнул на него Мигуев, затопал ногами и пошел назад в комнаты.
Anna Filippovna, astonished and enraged, sat in the same place as before and did not take her tear-filled eyes off the infant...
Анна Филипповна, удивленная и разгневанная, сидела на прежнем месте и не спускала заплаканных глаз с младенца...
“Now, now...” the pale Miguyev began to mutter, twisting his mouth into a smile. “I was joking... It isn’t mine, it’s... it’s the washerwoman Aksinya’s. I... I was joking... Take it to the caretaker.”
– Ну, ну... – забормотал бледный Мигуев, кривя рот улыбкой. – Я пошутил... Это не мой, а... а прачки Аксиньи. Я... я пошутил... Снеси его дворнику.