The Runaway
Беглец
Headnote
1 "The Runaway" ("Беглец") was published in 1887, during the period when Chekhov, already a practicing physician, was writing some of his most searching stories about illness, doctors, and the peasantry. The story follows Pashka, a seven-year-old boy brought by his mother to a rural hospital (a zemstvo-style clinic of the kind Chekhov himself would later staff) for treatment of an infected elbow. Told almost entirely through the child’s perception, it traces a single day: the long wait to be seen, the examination, the decision to keep him overnight for an operation, and the boy’s growing wonder at the strange, orderly world of the ward.
2 The story turns on a child’s-eye logic. Pashka is delighted by the hospital’s food, its yellow-painted stairs, its promised fox and fair outing – and only gradually, as night falls and the doctor fails to reappear, does the ward reveal its other face: a dying patient’s labored breathing, smallpox cases with disfigured faces, and finally a man’s death in the night, carried out past Pashka’s bed. Panicked, the boy flees the hospital into the dark, mistakes a lit window for salvation, and collapses on the doctor’s doorstep – waking the next morning to the same good-humored scolding that opened the story. Chekhov’s clinical eye and his sympathy for children meet directly here: the adults’ cheerful authority (the doctor’s teasing, the mother’s compliance) is set against a child’s private terror at what he does not have the vocabulary to understand.
It was a long business. First Pashka walked with his mother through the rain, now across a mown field, now along forest paths where yellow leaves stuck to his boots, and they walked like this until it grew light. Then for about two hours he stood in the dark entryway, waiting for someone to unlock the door. It was not so cold and damp in the entryway as it was outside, but when the wind blew, spatters of rain flew in even here. When the entryway had gradually packed itself full of people, Pashka, squeezed on all sides, pressed his face against someone’s sheepskin coat, which smelled strongly of salted fish, and dozed off. But then the bolt clicked, the door swung open, and Pashka and his mother went into the waiting room. Here again they had to wait a long time. All the sick people sat on the benches, not stirring, not speaking. Pashka looked them over and was silent too, though he saw much that was strange and funny. Only once, when some fellow hopped into the waiting room on one leg, did Pashka himself feel like hopping too; he nudged his mother under the elbow, snorted into his sleeve, and said:
Это была длинная процедура. Сначала Пашка шел с матерью под дождем то по скошенному полю, то по лесным тропинкам, где к его сапогам липли желтые листья, шел до тех пор, пока не рассвело. Потом он часа два стоял в темных сенях и ждал, когда отопрут дверь. В сенях было не так холодно и сыро, как на дворе, но при ветре и сюда залетали дождевые брызги. Когда сени мало-помалу битком набились народом, стиснутый Пашка припал лицом к чьему-то тулупу, от которого сильно пахло соленой рыбой, и вздремнул. Но вот щелкнула задвижка, дверь распахнулась, и Пашка с матерью вошел в приемную. Тут опять пришлось долго ждать. Все больные сидели на скамьях, не шевелились и молчали. Пашка оглядывал их и тоже молчал, хотя видел много странного и смешного. Раз только, когда в приемную, подпрыгивая на одной ноге, вошел какой-то парень, Пашке самому захотелось также попрыгать; он толкнул мать под локоть, прыснул в рукав и сказал:
“Mama, look: a sparrow!”
– Мама, гляди: воробей!
“Hush, child, hush!” said his mother.
– Молчи, детка, молчи! – сказала мать.
A sleepy medical assistant appeared at the little window.
В маленьком окошечке показался заспанный фельдшер.
“Come and register!” he called out in a bass voice.
– Подходи записываться! – пробасил он.
Everyone, including the funny hopping fellow, drew toward the window. The assistant asked each one their name and patronymic, age, place of residence, how long they had been ill, and so on. From his mother’s answers Pashka learned that he was not called Pashka but Pavel Galaktionov, that he was seven years old, that he was unlettered, and that he had been ill since Easter.
Все, в том числе и смешной подпрыгивающий парень, потянулись к окошечку. У каждого фельдшер спрашивал имя и отчество, лета, местожительство, давно ли болен и проч. Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет, что он неграмотен и болен с самой Пасхи.
Shortly after the registering, everyone had to stand up for a moment; a doctor in a white apron, belted with a towel, walked through the waiting room. Passing the hopping fellow, he shrugged his shoulders and said in a singsong tenor:
Вскоре после записывания нужно было ненадолго встать; через приемную прошел доктор в белом фартуке и подпоясанный полотенцем. Проходя мимо подпрыгивающего парня, он пожал плечами и сказал певучим тенором:
“Well, aren’t you a fool! Aren’t you a fool, though? I told you to come on Monday, and you come on Friday. For all I care, don’t come at all, but, you fool, your leg will rot off!”
– Ну и дурак! Что ж, разве не дурак? Я велел тебе прийти в понедельник, а ты приходишь в пятницу. По мне хоть вовсе не ходи, но ведь, дурак этакой, нога пропадет!
The fellow made such a piteous face, as though he were about to beg for alms, blinked, and said:
Парень сделал такое жалостное лицо, как будто собрался просить милостыню, заморгал и сказал:
“Do me such a kindness, Ivan Mikolaich!”
– Сделайте такую милость, Иван Миколаич!
“None of that – Ivan Mikolaich!” the doctor mimicked. “You were told Monday, and you must obey. A fool, and that’s all...”
– Тут нечего – Иван Миколаич! – передразнил доктор. – Сказано в понедельник, и надо слушаться. Дурак, вот и всё...
The examinations began. The doctor sat in his little room and called the patients in turn. Every so often piercing shrieks, a child’s crying, or the doctor’s angry exclamations could be heard from the room:
Началась приемка. Доктор сидел у себя в комнатке и выкликал больных по очереди. То и дело из комнатки слышались пронзительные вопли, детский плач или сердитые возгласы доктора:
“Well, what are you howling for? Am I cutting you, or what? Sit still!”
– Ну, что орешь? Режу я тебя, что ли? Сиди смирно!
Pashka’s turn came.
Настала очередь Пашки.
“Pavel Galaktionov!” the doctor called out.
– Павел Галактионов! – крикнул доктор.
His mother started, as though she had not expected the summons, and, taking Pashka by the hand, led him into the little room. The doctor sat at the table, mechanically tapping a little hammer against a thick book.
Мать обомлела, точно не ждала этого вызова, и, взяв Пашку за руку, повела его в комнатку. Доктор сидел у стола и машинально стучал по толстой книге молоточком.
“What hurts?” he asked, not looking at those who had come in.
– Что болит? – спросил он, не глядя на вошедших.
“The lad has a sore on his elbow, father,” answered the mother, and her face took on such an expression as though she were in truth terribly grieved by Pashka’s sore.
– У парнишки болячка на локте, батюшка, – ответила мать, и лицо ее приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой.
“Undress him!”
– Раздень его!
Pashka, puffing, untangled the kerchief from his neck, then wiped his nose on his sleeve and began, unhurried, to pull off his little sheepskin coat.
Пашка, пыхтя, распутал на шее платок, потом вытер рукавом нос и стал не спеша стаскивать тулупчик.
“Woman, you haven’t come visiting!” the doctor said crossly. “What are you dawdling for? You’re not the only one I’ve got here.”
– Баба, не в гости пришла! – сказал сердито доктор. – Что возишься? Ведь ты у меня не одна тут.
Pashka hastily threw his little coat on the ground and, with his mother’s help, took off his shirt... The doctor glanced at him lazily and slapped him on his bare belly.
Пашка торопливо сбросил тулупчик на землю и с помощью матери снял рубаху... Доктор лениво поглядел на него и похлопал его по голому животу.
“Quite something, brother Pashka, you’ve grown yourself a paunch,” he said, and sighed. “Well, show me your elbow.”
– Важное, брат Пашка, ты себе пузо отрастил, – сказал он и вздохнул. – Ну, показывай свой локоть.
Pashka squinted at the basin of bloody slops, looked at the doctor’s apron, and burst into tears.
Пашка покосился на таз с кровяными помоями, поглядел на докторский фартук и заплакал.
“Bah!” the doctor mimicked. “Time to marry off the little rascal, and here he is bawling! Shameless.”
– Ме-е! – передразнил доктор. – Женить пора баловника, а он ревет! Бессовестный.
Trying not to cry, Pashka looked at his mother, and in that glance was written a plea: “Don’t you go telling them at home that I cried at the hospital!”
Стараясь не плакать, Пашка поглядел на мать, и в этом его взгляде была написана просьба: "Ты же не рассказывай дома, что я в больнице плакал!"
The doctor examined his elbow, pressed on it, sighed, smacked his lips, then pressed again.
Доктор осмотрел его локоть, подавил, вздохнул, чмокнул губами, потом опять подавил.
“Someone ought to beat you, woman, but there’s no one to do it,” he said. “Why didn’t you bring him sooner? The arm’s practically ruined! Look here, you fool, this is the joint that’s aching!”
– Бить тебя, баба, да некому, – сказал он. – Отчего ты раньше его не приводила? Рука-то ведь пропащая! Гляди-кась, дура, ведь это сустав болит!
“You know best, father...” sighed the woman.
– Вам лучше знать, батюшка... – вздохнула баба.
“Father... You let the boy’s arm rot, and now it’s ‘father.’ What kind of a worker will he be without an arm? Now you’ll be nursing him a whole lifetime. I’ll wager the moment a pimple pops up on your own nose you go running straight to the hospital, and you let the boy fester half a year. You’re all the same.”
– Батюшка... Сгноила парню руку, да теперь и батюшка. Какой он работник без руки? Вот век целый и будешь с ним нянчиться. Небось как у самой прыщ на носу вскочит, так сейчас же в больницу бежишь, а мальчишку полгода гноила. Все вы такие.
The doctor lit a cigarette. While the cigarette smoked, he scolded the woman and nodded his head to the beat of a tune he was humming to himself, all the while thinking of something else. Naked Pashka stood before him, listening and watching the smoke. When the cigarette went out, the doctor roused himself and spoke in a lower tone:
Доктор закурил папироску. Пока папироска дымила, он распекал бабу и покачивал головой в такт песни, которую напевал мысленно, и всё думал о чем-то. Голый Пашка стоял перед ним, слушал и глядел на дым. Когда же папироса потухла, доктор встрепенулся и заговорил тоном ниже:
“Well, listen here, woman. Ointments and drops won’t help here. We must keep him at the hospital.”
– Ну, слушай, баба. Мазями да каплями тут не поможешь. Надо его в больнице оставить.
“If it’s needed, father, why not leave him?”
– Ежели нужно, батюшка, то почему не оставить?
“We’ll operate on him. And you, Pashka, will stay,” said the doctor, slapping Pashka on the shoulder. “Let your mother go home, and you and I, brother, will stay here. It’s good with me, brother, a regular treat! You and I, Pashka, will manage things just so, we’ll go and catch siskins, I’ll show you a fox! We’ll go visiting together! Eh? Do you want to? And your mother will come for you tomorrow! Eh?”
– Мы ему операцию сделаем. А ты, Пашка, оставайся, – сказал доктор, хлопая Пашку по плечу. – Пусть мать едет, а мы с тобой, брат, тут останемся. У меня, брат, хорошо, разлюли малина! Мы с тобой, Пашка, вот как управимся, чижей пойдем ловить, я тебе лисицу покажу! В гости вместе поедем! А? Хочешь? А мать за тобой завтра приедет! А?
Pashka looked at his mother questioningly.
Пашка вопросительно поглядел на мать.
“Stay, child!” she said.
– Оставайся, детка! – сказала та.
“He’ll stay, he’ll stay!” the doctor cried merrily. “And no more talk about it! I’ll show him a live fox! We’ll go to the fair together and buy sweets! Marya Denisovna, take him upstairs!”
– Остается, остается! – весело закричал доктор. – И толковать нечего! Я ему живую лисицу покажу! Поедем вместе на ярмарку леденцы покупать! Марья Денисовна, сведите его наверх!
The doctor, evidently a merry and easygoing fellow, was glad of company; Pashka wanted to please him, all the more since he had never in his life been to a fair and would gladly have had a look at a live fox, but how could he manage without his mother? After thinking a little, he decided to ask the doctor to keep his mother at the hospital too, but before he could open his mouth, the assistant nurse was already leading him up the stairs. He walked along, mouth agape, looking about him. The stairs, the floors, and the doorframes – all huge, straight, and bright – were painted a splendid yellow and gave off the tasty smell of linseed oil. Lamps hung everywhere, runners of matting stretched along the floor, brass taps stuck out of the walls. But what Pashka liked best of all was the bed he was set upon, and the gray, rough blanket. He touched the pillows and blanket with his hands, looked around the ward, and decided that the doctor lived very well indeed.
Доктор, по-видимому, веселый и покладистый малый, рад был компании; Пашка захотел уважить его, тем более что отродясь не бывал на ярмарке и охотно бы поглядел на живую лисицу, но как обойтись без матери? Подумав немного, он решил попросить доктора оставить в больнице и мать, но не успел он раскрыть рта, как фельдшерица уже вела его вверх по лестнице. Шел он и, разинув рот, глядел по сторонам. Лестница, полы и косяки – всё громадное, прямое и яркое – были выкрашены в великолепную желтую краску и издавали вкусный запах постного масла. Всюду висели лампы, тянулись половики, торчали в стенах медные краны. Но больше всего Пашке понравилась кровать, на которую его посадили, и серое шершавое одеяло. Он потрогал руками подушки и одеяло, оглядел палату и решил, что доктору живется очень недурно.
The ward was small and had only three beds. One bed stood empty, another was taken by Pashka, and on the third sat some old man with sour eyes, who kept coughing the whole time and spitting into a mug. From Pashka’s bed one could see through the door part of another ward with two beds: on one lay some very pale, gaunt man with a rubber bladder on his head; on the other sat a peasant with his head bandaged, his arms spread out, looking very much like a woman.
Палата была невелика и состояла только из трех кроватей. Одна кровать стояла пустой, другая была занята Пашкой, а на третьей сидел какой-то старик с кислыми глазами, который всё время кашлял и плевал в кружку. С Пашкиной кровати видна была в дверь часть другой палаты с двумя кроватями: на одной спал какой-то очень бледный, тощий человек с каучуковым пузырем на голове; на другой, расставив руки, сидел мужик с повязанной головой, очень похожий на бабу.
The assistant nurse, having seated Pashka, went out and a little later came back, carrying an armful of clothes.
Фельдшерица, усадив Пашку, вышла и немного погодя вернулась, держа в охапке кучу одежи.
“This is for you,” she said. “Get dressed.”
– Это тебе, – сказала она. – Одевайся.
Pashka undressed and, not without pleasure, began to dress himself in the new clothes. Having put on the shirt, the trousers, and the little gray dressing gown, he looked himself over complacently and thought that it would be no bad thing to walk about the village in such an outfit. His imagination pictured how his mother sends him to the kitchen garden by the river to pull cabbage leaves for the pig; he walks along, and the boys and girls surround him and gaze enviously at his dressing gown.
Пашка разделся и не без удовольствия стал облачаться в новое платье. Надевши рубаху, штаны и серый халатик, он самодовольно оглядел себя и подумал, что в таком костюме недурно бы пройтись по деревне. Его воображение нарисовало, как мать посылает его на огород к реке нарвать для поросенка капустных листьев; он идет, а мальчишки и девчонки окружили его и с завистью глядят на его халатик.
A ward-woman came into the ward, carrying two tin bowls, spoons, and two pieces of bread. One bowl she set before the old man, the other before Pashka.
В палату вошла сиделка, держа в руках две оловянных миски, ложки и два куска хлеба. Одну миску она поставила перед стариком, другую – перед Пашкой.
“Eat!” she said.
– Ешь! – сказала она.
Glancing into the bowl, Pashka saw a rich cabbage soup, and in the soup a piece of meat, and again he thought that the doctor lived very well indeed, and that the doctor was not nearly so cross as he had first seemed. For a long while he ate the soup, licking the spoon after every sip, then, when nothing but the meat remained in the bowl, he glanced at the old man and envied him for still slurping away. With a sigh he set about the meat, trying to make it last as long as possible, but his efforts came to nothing: soon the meat too had vanished. Only the piece of bread remained. It is not tasty to eat plain bread without anything to go with it, but there was nothing to be done, and Pashka thought it over and ate the bread. At this moment the ward-woman came in with new bowls. This time the bowls held roast meat with potatoes.
Взглянув в миску, Пашка увидел жирные щи, а в щах кусок мяса, и опять подумал, что доктору живется очень недурно и что доктор вовсе не так сердит, каким показался сначала. Долго он ел щи, облизывая после каждого хлебка ложку, потом, когда, кроме мяса, в миске ничего не осталось, покосился на старика и позавидовал, что тот всё еще хлебает. Со вздохом он принялся за мясо, стараясь есть его возможно дольше, но старания его ни к чему не привели: скоро исчезло и мясо. Остался только кусок хлеба. Невкусно есть один хлеб без приправы, но делать было нечего, Пашка подумал и съел хлеб. В это время вошла сиделка с новыми мисками. На этот раз в мисках было жаркое с картофелем.
“And where’s the bread, then?” asked the ward-woman.
– А где же хлеб-то? – спросила сиделка.
Instead of answering, Pashka puffed out his cheeks and blew out the air.
Вместо ответа Пашка надул щеки и выдыхнул воздух.
“Now why did you go and gobble it up?” said the ward-woman reproachfully. “And what will you eat your roast with now?”
– Ну, зачем сожрал? – сказала укоризненно сиделка. – А с чем же ты жаркое есть будешь?
She went out and brought back a new piece of bread. Pashka had never in his life eaten roast meat, and, having tried it now, found it very tasty. It vanished quickly, and afterward a bigger piece of bread was left over than after the soup. The old man, having finished his dinner, hid his leftover bread away in the little bedside table; Pashka wanted to do the same, but thought better of it and ate his piece.
Она вышла и принесла новый кусок хлеба. Пашка отродясь не ел жареного мяса и, испробовав его теперь, нашел, что оно очень вкусно. Исчезло оно быстро, и после него остался кусок хлеба больше, чем после щей. Старик, пообедав, спрятал свой оставшийся хлеб в столик; Пашка хотел сделать то же самое, но подумал и съел свой кусок.
Having eaten his fill, he went off to take a stroll. In the neighboring ward, besides those he had seen through the door, there were four more people. Of these only one drew his attention. It was a tall, extremely emaciated peasant with a gloomy, hairy face; he sat on his bed and, the whole time, like a pendulum, nodded his head and waved his right hand. Pashka could not tear his eyes from him for a long while. At first the peasant’s pendulum-like, measured nodding seemed to him curious, done for everyone’s amusement, but when he peered into the peasant’s face, he grew uneasy, and understood that this peasant was unbearably ill. Going into the third ward, he saw two peasants with dark red faces, as though smeared with clay. They sat motionless on their beds, and with their strange faces, on which it was hard to make out the features, they looked like heathen idols.
Наевшись, он пошел прогуляться. В соседней палате, кроме тех, которых он видел в дверь, находилось еще четыре человека. Из них только один обратил на себя его внимание. Это был высокий, крайне исхудалый мужик с угрюмым волосатым лицом; он сидел на кровати и всё время, как маятником, кивал головой и махал правой рукой. Пашка долго не отрывал от него глаз. Сначала маятникообразные, мерные кивания мужика казались ему курьезными, производимыми для всеобщей потехи, но когда он вгляделся в лицо мужика, ему стало жутко, и он понял, что этот мужик нестерпимо болен. Пройдя в третью палату, он увидел двух мужиков с темно-красными лицами, точно вымазанными глиной. Они неподвижно сидели на кроватях и со своими странными лицами, на которых трудно было различить черты, походили на языческих божков.
“Auntie, why are they like that?” Pashka asked the ward-woman.
– Тетка, зачем они такие? – спросил Пашка у сиделки.
“They’ve got the pox, lad.”
– У них, парнишка, воспа.
Returning to his own ward, Pashka sat down on his bed and began to wait for the doctor, so as to go catch siskins with him or ride to the fair. But the doctor did not come. In the doorway of the neighboring ward the medical assistant flickered by for a moment. He bent over the patient who had the sack of ice on his head, and called out:
Вернувшись к себе в палату, Пашка сел на кровать и стал дожидаться доктора, чтобы идти с ним ловить чижей или ехать на ярмарку. Но доктор не шел. В дверях соседней палаты мелькнул ненадолго фельдшер. Он нагнулся к тому больному, у которого на голове лежал мешок со льдом, и крикнул:
The sleeping Mikhailo did not stir. The assistant waved his hand and went away. Waiting for the doctor, Pashka examined his neighbor, the old man. The old man kept coughing without stopping and spitting into his mug; his cough was long-drawn and creaky. Pashka liked one peculiarity of the old man: when he, coughing, drew in a breath, something inside his chest whistled and sang in different voices.
Спавший Михайло не шевельнулся. Фельдшер махнул рукой и ушел. В ожидании доктора Пашка осматривал своего соседа-старика. Старик не переставая кашлял и плевал в кружку; кашель у него был протяжный, скрипучий. Пашке понравилась одна особенность старика: когда он, кашляя, вдыхал в себя воздух, то в груди его что-то свистело и пело на разные голоса.
“Grandpa, what’s that whistling in you?” Pashka asked.
– Дед, что это у тебя свистит? – спросил Пашка.
The old man answered nothing. Pashka waited a little and asked:
Старик ничего не ответил. Пашка подождал немного и спросил:
“Grandpa, and where’s the fox?”
– Дед, а где лисица?
“What fox?”
– Какая лисица?
“The live one.”
– Живая.
“Where would it be? In the forest!”
– Где ж ей быть? В лесу!
A great deal of time passed, but the doctor still did not appear. The ward-woman brought tea and scolded Pashka for not having saved himself bread to go with it; the medical assistant came once more and set about waking Mikhailo; outside the windows it grew blue with dusk, lights were lit in the wards, and still the doctor did not show himself. It was already too late to go to the fair and catch siskins; Pashka stretched himself out on the bed and fell to thinking. He recalled the sweets the doctor had promised, his mother’s face and voice, the darkness in their own hut, the stove, grumbling old Yegorovna... and he suddenly felt sad and dreary. He remembered that his mother would come for him tomorrow, smiled, and closed his eyes.
Прошло много времени, но доктор всё еще не являлся. Сиделка принесла чай и побранила Пашку за то, что он не оставил себе хлеба к чаю; приходил еще раз фельдшер и принимался будить Михайлу; за окнами посинело, в палатах зажглись огни, а доктор не показывался. Было уже поздно ехать на ярмарку и ловить чижей; Пашка растянулся на постели и стал думать. Вспомнил он леденцы, обещанные доктором, лицо и голос матери, потемки в своей избе, печку, ворчливую бабку Егоровну... и ему стало вдруг скучно и грустно. Вспомнил он, что завтра мать придет за ним, улыбнулся и закрыл глаза.
He was woken by a rustling. In the neighboring ward someone was walking about and speaking in a half-whisper. By the dim light of the night-lamps and the icon-lamps, three figures were moving about near Mikhailo’s bed.
Его разбудил шорох. В соседней палате кто-то шагал и говорил полушепотом. При тусклом свете ночников и лампад возле кровати Михайлы двигались три фигуры.
“Shall we carry him with the bed, or as he is?” asked one of them.
– Понесем с кроватью аль так? – спросила одна из них.
“As he is. You won’t get through with the bed. Well now, died at the wrong time, God rest his soul!”
– Так. Не пройдешь с кроватью. Эка, помер не вовремя, царство небесное!
One took Mikhailo by the shoulders, another by the legs, and they lifted him up: Mikhailo’s arms and the skirts of his dressing gown hung limply in the air. The third – this was the peasant who looked like a woman – crossed himself, and all three, tramping their feet in disorder and treading on the skirts of Mikhailo’s gown, went out of the ward.
Один взял Михайлу за плечи, другой – за ноги и приподняли: руки Михаилы и полы его халата слабо повисли в воздухе. Третий – это был мужик, похожий на бабу, – закрестился, и все трое, беспорядочно стуча ногами и ступая на полы Михайлы, пошли из палаты.
In the sleeping old man’s chest whistling and many-voiced singing sounded on. Pashka listened, glanced at the dark windows, and in terror leapt up from his bed.
В груди спавшего старика раздавались свист и разноголосое пение. Пашка прислушался, взглянул на темные окна и в ужасе вскочил с кровати.
“Ma-a-ma!” he groaned in a bass voice.
– Ма-а-ма! – простонал он басом.
And, not waiting for an answer, he rushed into the neighboring ward. Here the light of the icon-lamp and the night-lamp barely lit up the darkness; the sick, disturbed by Mikhailo’s death, sat up on their beds; mingling with the shadows, disheveled, they seemed wider, taller, and appeared to grow bigger and bigger still; on the farthest bed, in the corner, where it was darkest, sat the peasant, nodding his head and his hand.
И, не дожидаясь ответа, он бросился в соседнюю палату. Тут свет лампадки и ночника еле-еле прояснял потемки; больные, потревоженные смертью Михайлы, сидели на своих кроватях; мешаясь с тенями, всклоченные, они представлялись шире, выше ростом и, казалось, становились всё больше и больше; на крайней кровати в углу, где было темнее, сидел мужик и кивал головой и рукой.
Pashka, not choosing his doors, rushed into the smallpox ward, from there into the corridor, and out of the corridor flew into a large room where monsters with long hair and old women’s faces lay and sat on the beds. Running through the women’s ward, he found himself once more in the corridor, saw the banister of the stairs he knew, and ran down. Here he recognized the waiting room where he had sat that morning, and began looking for the outer door.
Пашка, не разбирая дверей, бросился в палату оспенных, оттуда в коридор, из коридора влетел в большую комнату, где лежали и сидели на кроватях чудовища с длинными волосами и со старушечьими лицами. Пробежав через женское отделение, он опять очутился в коридоре, увидел перила знакомой лестницы и побежал вниз. Тут он узнал приемную, в которой сидел утром, и стал искать выходной двери.
The bolt clicked, a cold wind blew, and Pashka, stumbling, ran out into the yard. He had one thought only – to run and run! He did not know the way, but he was certain that if he ran he would surely find himself home with his mother. The night was overcast, but the moon shone behind the clouds. Pashka ran from the porch straight ahead, went around the shed, and ran into some bare bushes; having stood a little while and thought, he dashed back toward the hospital, ran around it, and again stopped in indecision: behind the hospital building gravestone crosses showed white.
Задвижка щелкнула, пахнул холодный ветер, и Пашка, спотыкаясь, выбежал на двор. У него была одна мысль – бежать и бежать! Дороги он не знал, но был уверен, что если побежит, то непременно очутится дома у матери. Ночь была пасмурная, но за облаками светила луна. Пашка побежал от крыльца прямо вперед, обогнул сарай и наткнулся на пустые кусты; постояв немного и подумав, он бросился назад к больнице, обежал ее и опять остановился в нерешимости: за больничным корпусом белели могильные кресты.
“Mama!” he cried, and rushed back.
– Ма-амка! – закричал он и бросился назад.
Running past the dark, grim buildings, he saw one lighted window.
Пробегая мимо темных, суровых строений, он увидел одно освещенное окно.
The bright red patch in the darkness seemed frightening, but Pashka, crazed with fear, not knowing where to run, turned toward it. Beside the window was a porch with steps and a front door with a white nameplate; Pashka ran up the steps, glanced in the window, and a sharp, seizing joy suddenly took hold of him. Through the window he saw the merry, easygoing doctor, sitting at the table and reading a book. Laughing with happiness, Pashka stretched out his arms toward the familiar face, wanted to shout, but an unknown force gripped his breath, struck at his legs; he swayed and fell senseless upon the steps.
Яркое красное пятно в потемках казалось страшным, но Пашка, обезумевший от страха, не знавший, куда бежать, повернул к нему. Рядом с окном было крыльцо со ступенями и парадная дверь с белой дощечкой; Пашка взбежал на ступени, взглянул в окно, и острая, захватывающая радость вдруг овладела им. В окно он увидел веселого, покладистого доктора, который сидел за столом и читал книгу. Смеясь от счастья, Пашка протянул к знакомому лицу руки, хотел крикнуть, но неведомая сила сжала его дыхание, ударила по ногам; он покачнулся и без чувств повалился на ступени.
When he came to, it was already light, and a very familiar voice, which had promised him the fair, the siskins, and the fox the day before, was speaking near him:
Когда он пришел в себя, было уже светло, и очень знакомый голос, обещавший вчера ярмарку, чижей и лисицу, говорил возле него:
“Well, aren’t you a fool, Pashka! Aren’t you a fool, though? Someone ought to beat you, but there’s no one to do it.”
– Ну и дурак, Пашка! Разве не дурак? Бить бы тебя, да некому.