The director of the city bank, Pyotr Semyonych, bookkeeper-bezzaschitnoe-suschestvo/">the bookkeeper, his assistant, and two board members were taken off to prison in the night. The next day, after the uproar, the merchant Avdeyev, a member of the bank’s auditing commission, was sitting with friends in his shop, saying:

Директора городского банка Петра Семеныча, бухгалтера, его помощника и двух членов отправили ночью в тюрьму. На другой день после переполоха купец Авдеев, член ревизионной комиссии банка, сидел с приятелями у себя в лавке и говорил:

"Well, so it’s God’s will. There’s no escaping your fate. Here we are today snacking on caviar, and tomorrow, look at that – prison, the beggar’s sack, or even death. Anything can happen. Take Pyotr Semyonych, for instance..."

– Так, значит, богу угодно. От судьбы не уйдешь. Сейчас вот мы икрой закусываем, а завтра, гляди, – тюрьма, сума, а то и смерть. Всякое бывает. Теперь взять к примеру хоть Петра Семеныча...

He talked on, screwing up his drunken little eyes, while his friends drank, ate caviar, and listened. Having described the disgrace and helplessness of Pyotr Semyonych, who only yesterday had been powerful and respected by all, Avdeyev went on with a sigh:

Он говорил и жмурил свои пьяные глазки, а приятели выпивала, закусывали икрой и слушали. Описав позор и беспомощность Петра Семеныча, который еще вчера был силен и всеми уважаем, Авдеев продолжал со вздохом:

"The cat gets what the mouse’s tears deserve. Serves them right, the crooks! They knew how to rob folk, the sons of bitches, so now let them answer for it."

– Отзываются кошке мышкины слезки. Так им, мошенникам, и надо! Умели, курицыны дети, грабить, так пущай же теперь ответ дадут.

"Watch out, Ivan Danilych, that you don’t get it too!" observed one of his friends.

– Гляди, Иван Данилыч, как бы и тебе не досталось! – заметил один из приятелей.

"What would I get it for?"

– А мне за что?

"For this: they robbed, and what was the auditing commission looking at? You signed the reports too, didn’t you?"

– А за то. Те грабили, а ревизионная комиссия что глядела? Небось ведь ты подписывал отчеты?

"Eh, that’s easy to say!" Avdeyev smirked. "Signed them! They brought the reports round to my shop, and I signed them, sure. Do you think I understand any of it? Give me anything to sign and I’ll scrawl my name on it. Write this minute that I killed a man, and I’d sign that too. I’ve no time to go over things, and I can’t see without my spectacles."

– Экось, легко ли дело! – усмехнулся Авдеев. – Подписывал! Носили ко мне в лавку отчеты, ну и подписывал. Нешто я понимаю? Мне что ни дай, я всё подмахну. Напиши ты сейчас, что я человека зарезал, так я и то подпишу. Не время мне разбирать, да и не вижу без очков.

Having chewed over the bank’s collapse and the fate of Pyotr Semyonych, Avdeyev and his friends set off for a name-day pie at the house of an acquaintance whose wife was celebrating her name day that day. At the party all the guests talked of nothing but the bank’s collapse. Avdeyev grew more heated than anyone, insisting he had long since had a premonition of this collapse and had known as far back as two years ago that things at the bank were not entirely clean. While they ate the pie, he described a dozen or so illegal operations that he happened to know of.

Потолковав о крахе банка и о судьбе Петра Семеныча, Авдеев и его приятели отправились на пирог к знакомому, у которого в этот день была именинница жена. На именинах все гости говорили только о крахе банка. Авдеев горячился больше всех и уверял, что он давно уже предчувствовал этот крах и еще два года тому назад знал, что в банке не совсем чисто. Пока ели пирог, он описал с десяток противозаконных операций, которые ему были известны.

"If you knew, then why didn’t you report it?" asked an officer who was at the party.

– Если вы знали, то отчего же вы не донесли? – спросил его офицер, бывший на именинах.

"It wasn’t just me – the whole town knew..." Avdeyev smirked. "Besides, there’s no time to go trailing round the courts. To hell with them!"

– Не я один, весь город знал... – усмехнулся Авдеев. – Да и нет времени по судам ходить. Ну их!

Having rested after the pie, he ate dinner and rested once more, then set off to evening vespers at his own church, where he was a warden; after vespers he went back to the party and played preference until well past midnight. To all appearances, everything was quite well.

Отдохнув после пирога, он пообедал и еще раз отдохнул, потом отправился ко всенощной в свою церковь, где был старостой; после всенощной опять пошел на именины и до самой полночи играл в проферанс. По-видимому, всё обстояло благополучно.

But when, after midnight, Avdeyev came home, the cook who opened the door for him was pale and could not get a single word out for trembling. His wife, Elizaveta Trofimovna, a plump, doughy old woman with her gray hair loose about her shoulders, sat in the parlor on the sofa, shaking all over, rolling her eyes senselessly like a drunk. Beside her, also pale and extremely agitated, fussed her elder son, the schoolboy Vasily, with a glass of water.

Когда же после полночи Авдеев вернулся к себе домой, кухарка, отворявшая ему дверь, была бледна и от дрожи не могла выговорить ни одного слова. Его жена, Елизавета Трофимовна, откормленная, сырая старуха, с распущенными седыми волосами, сидела в зале на диване, тряслась всем телом и, как пьяная, бессмысленно поводила глазами. Около нее со стаканом воды суетился тоже бледный и крайне взволнованный старший сын ее, гимназист Василий.

"What’s happened?" asked Avdeyev, glancing crossly at the stove. (His family often suffered from the fumes.)

– Что такое? – спросил Авдеев и сердито покосился на печку. (Его семья часто угорала.)

"The investigating magistrate was just here, with the police..." Vasily answered. "They searched the place."

– Сейчас следователь с полицией приходил... – ответил Василий. – Обыскивали.

Avdeyev looked around him. The cabinets, the chests of drawers, the tables – everything bore the marks of a recent search. For a minute Avdeyev stood motionless, as if in a stupor, understanding nothing, then all his insides began to tremble and grow heavy, his left leg went numb, and, unable to bear the shaking, he lay face down on the sofa; he could hear his insides turning over and his disobedient left leg knocking against the sofa’s back.

Авдеев поглядел вокруг себя. Шкафы, комоды, столы – всё носило на себе следы недавнего обыска. Минуту Авдеев простоял неподвижно, как в столбняке, ничего не понимая, потом все внутренности его задрожали и отяжелели, левая нога онемела, и он, не вынося дрожи, лег ничком на диван; ему слышно было, как переворачивались его внутренности и как непослушная левая нога стучала по спинке дивана.

In the space of two or three minutes he called to mind his entire past, but could not find in it a single fault that deserved the attention of the judicial authorities...

В какие-нибудь две-три минуты он припомнил всё свое прошлое, но не нашел ни одной такой вины, которая заслуживала бы внимания судебной власти...

"This is all sheer nonsense..." he said, getting up. "Someone must have slandered me. I’ll have to file a complaint tomorrow, so they don’t dare do this kind of thing..."

– Всё это одна чепуха... – сказал он, поднимаясь. – Это, должно быть, меня оговорили. Надо будет завтра жалобу подать, чтобы они не смели это самое...

The next morning, after a sleepless night, Avdeyev went to his shop as usual. Customers brought him the news that during the past night the prosecutor had sent the bank’s assistant director and its clerk off to prison as well. This news did not trouble Avdeyev. He was certain that he had been slandered and that if he filed his complaint today, the magistrate would catch it for yesterday’s search.

На другой день утром, после бессонной ночи, Авдеев, как всегда, отправился к себе в лавку. Покупатели принесли ему известие, что в истекшую ночь прокурор отправил в тюрьму еще товарища директора и письмоводителя банка. Это известие не обеспокоило Авдеева. Он был уверен, что его оговорили и что если он сегодня подаст жалобу, то следователю достанется за вчерашний обыск.

At about ten o’clock he ran off to the town council, to see the secretary, who was the only educated man in the whole council.

В десятом часу он побежал в управу к секретарю, который был единственным образованным человеком во всей управе.

"Vladimir Stepanych, what kind of fashion is this?" he began, leaning toward the secretary’s ear. "Other people stole, and what have I got to do with it? On what grounds? My dear fellow," he whispered, "I had a search at my house in the night! I swear to God... Have they gone mad, or what? Why touch me?"

– Владимир Степаныч, что же это за мода? – начал он, наклоняясь к уху секретаря. – Люди крали, а я-то тут причем? С какой стати? Милый человек, – зашептал он, – ночью-то у меня обыск был! Ей-богу... Осатанели они, что ли? За что меня трогать?

"Because one oughtn’t to be a sheep," the secretary answered calmly. "Before signing, one ought to have looked..."

– А за то, что не нужно быть бараном, – покойно ответил секретарь. – Прежде чем подписывать, надо было глядеть...

"Looked at what? I could look at those reports for a thousand years and still understand nothing! What the devil do I understand of it? What kind of bookkeeper am I? They brought them to me, and I signed."

– Что глядеть? Да гляди я в эти отчеты хоть тысячу лет, я ничего не пойму! Чёрта лысого я понимаю! Какой я булгахтер? Мне носили, я и подписывал.

"Allow me. Besides that, you, like the whole of your commission, are seriously compromised. You took nineteen thousand out of the bank without any security whatsoever."

– Позвольте. Кроме того, вы, как и вся ваша комиссия, сильно скомпрометированы. Вы без всякого обеспечения взяли из банка 19 тысяч.

"Lord have mercy!" Avdeyev marveled. "As if I’m the only one who owes! Why, the whole town owes! I pay the interest and I’ll repay the debt. God be with you! And besides, if you want to talk about it honestly, did I take that money myself? Pyotr Semyonych pressed it on me. Take it, he says, go on and take it. If you don’t take it, he says, that means you don’t trust us and you’re keeping your distance. Take it, he says, and build your father a mill with it. So I took it."

– Господи твоя воля! – удивился Авдеев. – Нешто я один должен? Ведь весь город должен! Я плачу проценты и отдам долг. Господь с тобой! А кроме того, ежели, скажем, рассуждать по совести, нешто я сам взял эти деньги? Мне Петр Семеныч всучил. Возьми, говорит, и возьми. Ежели, говорит, не берешь, то, значит, нам не доверяешь и сторонишься. Ты, говорит, возьми и отцу мельницу построй. Я и взял.

"Well, there you see: only children and sheep can reason like that. In any case, sir, you’re worrying yourself for nothing. You can’t avoid a trial, of course, but you’ll surely be acquitted."

– Ну, вот видите: так могут рассуждать только дети и бараны. Во всяком случае, сеньор, вы напрасно волнуетесь. Суда вам, конечно, не избежать, но, наверное, вас оправдают.

The secretary’s indifference and calm tone had a soothing effect on Avdeyev. Returning to his shop and finding his friends there, he again drank, ate caviar, and philosophized. He had almost forgotten about the search, and the only thing that troubled him now was a circumstance he could not help noticing: his left leg had gone strangely numb, and for some reason his stomach had quite stopped digesting.

Равнодушие и покойный тон секретаря подействовали на Авдеева успокаивающе. Вернувшись к себе в лавку и застав в ней приятелей, он опять выпивал, закусывал икрой и философствовал. Он уж почти забыл об обыске, и его беспокоило только одно обстоятельство, которое он не мог не заметить: у него как-то странно немела левая нога и почему-то совсем не варил желудок.

That same evening fate fired one more deafening shot at Avdeyev: at an emergency session of the town duma, all the bank men, Avdeyev among them, were struck off the list of councillors as persons under trial and investigation. In the morning he received a paper inviting him to surrender his post as church warden without delay.

Вечером того же дня судьба сделала по Авдееве еще один оглушительный выстрел: на экстренном заседании думы все банковцы, в том числе и Авдеев, были исключены из числа гласных, как находящиеся под судом и следствием. Утром он получил бумагу, в которой его приглашали немедленно сдать должность церковного старосты.

After that Avdeyev lost count of the shots that fate kept firing at him, and strange, unprecedented days began to flash past him one after another, each one bringing some new and unexpected surprise. Among other things, the investigating magistrate sent him a summons. He came home from the magistrate’s insulted, red in the face.

Затем Авдеев потерял счет в выстрелах, которые делала по нем судьба, и для него быстро один за другим замелькали странные, небывалые дни, и каждый день приносил с собою какой-нибудь новый неожиданный сюрприз. Между прочим, следователь прислал ему повестку. От следователя вернулся он домой оскорбленный, красный.

"He came at me like a knife to the throat: why did you sign? I signed, that’s all! As if I did it on purpose! They brought it to the shop, and I signed. I can’t even read handwriting properly."

– Пристал, как с ножом к горлу: зачем подписывал? Подписывал, вот и всё! Нешто я нарочно? Носили в лавку, я и подписывал. Я и читать-то по писанному путем не умею.

Some young men with indifferent faces came, sealed up the shop, and made an inventory of all the furniture in the house. Suspecting an intrigue in all this and, as before, feeling no guilt in himself whatsoever, the insulted Avdeyev took to running about the government offices, complaining. For hours on end he waited in anterooms, composed lengthy petitions, wept, cursed. In answer to his complaints the prosecutor and the magistrate told him, indifferently and reasonably:

Пришли какие-то молодые люди с равнодушными лицами, запечатали лавку и описали в доме всю мебель. Подозревая в этом интригу и по-прежнему не чувствуя за собой никакой вины, оскорбленный Авдеев стал бегать по присутственным местам и жаловаться. По целым часам ожидал он в передних, сочинял длинные прошения, плакал, бранился. В ответ на его жалобы прокурор и следователь говорили ему равнодушно и резонно:

"Come back when you’re sent for; we have no time now."

– Приходите, когда вас позовут, а теперь нам некогда.

And others answered:

А другие отвечали:

"That’s not our affair."

– Это не наше дело.

The secretary, the educated man who, so it seemed to Avdeyev, might have helped him, only shrugged his shoulders and said:

Секретарь же, образованный человек, который, как казалось Авдееву, мог бы помочь ему, только пожимал плечами и говорил:

"You’ve only yourself to blame. One oughtn’t to be a sheep..."

– Вы сами виноваты. Не нужно быть бараном...

The old man bustled about, while his leg went on growing number and his stomach digested worse and worse. When idleness had worn him out and want set in, he decided to go to his father’s mill, or to his brother’s, and take up the flour trade, but he was not permitted to leave the town. His family went off to his father’s, and he remained alone.

Старик хлопотал, а нога немела по-прежнему и желудок варил всё хуже. Когда безделье утомило его и наступила нужда, он решил поехать к отцу на мельницу или к брату и заняться мучной торговлей, но его не пустили из города. Семья уехала к отцу, а он остался один.

Day flashed past day. Without family, without work, without money, the former warden, once a respectable and respected man, spent whole days wandering from one friend’s shop to another, drinking, snacking, and listening to advice. Morning and evening, to kill the time, he went to church. Gazing for hours at the icons, he did not pray but thought. His conscience was clear, and he explained his situation to himself as a mistake and a misunderstanding; in his opinion, everything had happened only because the investigators and officials were young and inexperienced; it seemed to him that if only some old judge would talk with him heart to heart, in full detail, everything would settle back into its proper course. He did not understand his judges, and it seemed to him that his judges did not understand him...

Дни мелькали за днями. Без семьи, без работы и без денег, бывший староста, почтенный и уважаемый человек, по целым дням ходил по лавкам своих приятелей, выпивал, закусывал и выслушивал советы. По утрам и вечерам он, чтобы убить время, ходил в церковь. Глядя по целым часам на иконы, он не молился, а думал. Совесть его была чиста, и свое положение объяснял он ошибкой и недоразумением; по его мнению, всё произошло только оттого, что следователи и чиновники молоды и неопытны; ему казалось, что если бы какой-нибудь старый судья поговорил с ним по душам и подробно, то всё вошло бы в свою колею. Он не понимал своих судей, а судьи, казалось ему, не понимали его...

Day sped past day, and at last, after a long and wearisome delay, the time of the trial arrived. Avdeyev borrowed fifty rubles, laid in a supply of spirits for his leg and herbs for his stomach, and set off for the town where the court of justice was located.

Дни бежали за днями, и наконец после долгой, томительной проволочки наступило время суда. Авдеев взял взаймы 50 рублей, запасся спиртом для ноги и травкой для желудка и поехал в тот город, где находилась судебная палата.

The trial lasted a week and a half. Throughout the trial Avdeyev sat, solidly and with dignity, as befits a respectable man who has suffered through no fault of his own, among his companions in misfortune, listening and understanding absolutely nothing. His mood was hostile. It irritated him that they kept him so long at the trial, that there was nowhere to get a decent Lenten meal, that his defense counsel did not understand him and, as it seemed to him, said things quite other than what was needed. The judges, it seemed to him, were not judging as they ought. They paid Avdeyev almost no attention, addressing him once every three days, and the questions they put to him were of such a nature that, whenever he answered them, he set the public laughing. When he tried to speak of his expenses, his losses, and of wanting to recover his court costs, his defense counsel would turn and make an incomprehensible grimace, the public would laugh, and the presiding judge would sternly declare that this had nothing to do with the case. In his final statement he said, not what his counsel had taught him, but something quite different, which also set off laughter.

Суд продолжался полторы недели. Всё время суда Авдеев солидно и с достоинством, как это подобает человеку почтенному и невинно пострадавшему, сидел среди товарищей по несчастью, слушал и ровно ничего не понимал. Настроение у него было враждебное. Он сердился, что его долго держат в суде, что нигде нельзя достать постной еды, что защитник не понимает его и, как казалось ему, говорит не то, что нужно. Судьи, казалось ему, судили не так, как бы следовало. Они не обращали на Авдеева почти никакого внимания, обращались к нему раз в три дня, и вопросы, которые они задавали ему, были такого свойства, что, отвечая на них, Авдеев всякий раз возбуждал в публике смех. Когда он порывался говорить о своих проторях, убытках и о том, что желает взыскать судебные издержки, защитник оборачивался и делал непонятную гримасу, публика смеялась, а председатель строго заявлял, что это к делу не относится. В своем последнем слове он сказал не то, чему учил его защитник, а совсем другое, тоже возбудившее смех.

In those dreadful hours when the jury was deliberating in its own room, he sat angrily in the buffet and did not think about the jury at all. He could not understand why they were deliberating so long, when everything was so clear, and what more they could want from him.

В те страшные часы, когда присяжные совещались в своей комнате, он сердитый сидел в буфете и совсем не думал о присяжных. Он не понимал, зачем они совещаются так долго, если всё так ясно, и что им нужно от него.

Growing hungry, he asked the waiter to bring him something cheap and Lenten. For forty kopecks they gave him some cold fish with carrots. He ate it and at once felt this fish settle into his stomach in a heavy lump; belching, heartburn, and pain set in...

Проголодавшись, он попросил лакея дать ему чего-нибудь дешевого и постного. За сорок копеек ему дали какой-то холодной рыбы с морковью. Он съел и тотчас же почувствовал, как эта рыба тяжелым комом заходила в его животе; начались отрыжка, изжога, боль...

When he later listened to the foreman reading out the questions put to the jury, his insides turned over, his body broke out in a cold sweat, his left leg went numb; he did not listen, understood nothing, and suffered unbearably from the fact that one could not listen to the foreman sitting down or lying down. At last, when he and his companions were allowed to sit, the prosecutor of the court of justice rose and said something incomprehensible. As if sprung up out of the earth, gendarmes with drawn sabers appeared from somewhere and surrounded all the accused. Avdeyev was ordered to stand and walk.

Когда он потом слушал старшину, читавшего вопросные пункты, внутренности его переворачивались, тело обливалось холодным потом, левая нога немела; он не слушал, ничего не понимал и невыносимо страдал оттого, что старшину нельзя слушать сидя или лежа. Наконец, когда ему и его товарищам позволили сесть, встал прокурор судебной палаты и сказал что-то непонятное. Точно из земли выросши, появились откуда-то жандармы с шашками наголо и окружили всех обвиняемых. Авдееву приказали встать и идти.

Now he understood that he had been convicted and taken into custody, but he was neither frightened nor surprised; there was such disorder going on in his stomach that he had no time to spare for custody.

Теперь он понял, что его обвинили и взяли под стражу, но он не испугался и не удивился; в животе происходил такой беспорядок, что ему было совсем не до стражи.

"So they won’t let us go back to our rooms now?" he asked one of his companions. "And I’ve got three rubles in my room, and an unopened quarter-pound of tea."

– Значит, нас теперь не пустят в номер? – спросил он у одного из своих товарищей. – А у меня в номере три рубля денег и непочатая четвертка чаю.

He spent the night in a private house, feeling all night a revulsion for fish and thinking of the three rubles and the quarter-pound of tea. Early in the morning, when the sky was turning blue, he was ordered to dress and walk. Two soldiers with bayonets led him off to prison. Never at any other time had the city streets seemed to him so long and endless. He walked not on the pavement but down the middle of the street, through the melting, dirty snow. His insides were still at war with the fish, his left leg was numb; he had forgotten his galoshes, either at the courthouse or at the private house, and his feet grew cold...

Ночевал он в частном доме, всю ночь чувствовал отвращение к рыбе и думал о трех рублях и четвертке чаю. Рано утром, когда небо стало синеть, ему приказали одеться и идти. Два солдата со штыками повели его в тюрьму. Никогда в другое время городские улицы не казались ему так длинны и бесконечны. Шел он не по тротуару, а среди улицы по тающему, грязному снегу. Внутренности всё еще воевали с рыбой, левая нога немела; калоши он забыл не то в суде, не то в частном доме, и ноги его зябли...

Five days later all the accused were led once more into court to hear the verdict. Avdeyev learned that he had been sentenced to exile for settlement in Tobolsk province. And this neither frightened him nor surprised him. For some reason it seemed to him that the trial was not yet over, that the delay was still dragging on, and that the real "decision" had not yet been made... He lived on in prison, waiting every day for that decision.

Через пять дней всех обвиняемых опять повели в суд для выслушания приговора. Авдеев узнал, что его приговорили к ссылке на житье в Тобольскую губернию. И это не испугало его и не удивило. Ему почему-то казалось, что суд еще не кончился, что проволочка всё еще тянется и что настоящего "решения" еще не было... Жил он в тюрьме и каждый день ждал этого решения.

It was only half a year later, when his wife and his son Vasily came to say goodbye to him, when he could barely recognize his once plump and solid Elizaveta Trofimovna in the thin old woman dressed like a beggar, and when, instead of the schoolboy’s uniform, he saw on his son a short, threadbare jacket and coarse cotton trousers, that he understood his fate had already been decided and that, whatever new "decision" might still come, he would never get his past back. And for the first time in the whole course of the trial and his imprisonment, he let the angry expression fall from his face, and wept bitterly.

Только полгода спустя, когда пришли к нему прощаться жена и сын Василий, когда он в тощей, нищенски одетой старушке едва узнал свою когда-то сырую и солидную Елизавету Трофимовну и когда вместо гимназического платья увидел на сыне куцый, потертый пиджачок и сарпинковые панталоны, он понял, что судьба его уже решена и что, какое бы еще ни было новое "решение", ему уже не вернуть своего прошлого. И он в первый раз за всё время суда и тюремного заключения согнал со своего лица сердитое выражение и горько заплакал.

Trouble

Cite this passage

Support this project