A Man I Know
Знакомый мужчина
Headnote
1 "A Man I Know" (1886) follows Wanda – born Nastasya Kanavkina – a demimonde woman discharged from the hospital with no money and no place to stay. Fixated on replacing the fashionable clothes she associates with her identity, she pawns her one piece of jewelry for a single ruble and, as a last resort, calls on Finkel, a dentist and former admirer, intending to ask him for a loan. Once inside his consulting room, her nerve deserts her; too ashamed to state her real errand, she invents a toothache and lets him extract a perfectly sound tooth, paying him with the very ruble she came to beg from him. She leaves in pain and genuine despair over the humiliations awaiting her – only to reappear, fully restored to her "Wanda" persona, dancing at the Renaissance the very next night.
2 The story is a compact character study built on a central irony: Wanda sets out to extract money and instead has a tooth extracted, paying for the privilege. Chekhov withholds authorial comment entirely, letting the mismatch between Wanda’s practiced boldness in "drunken company" and her sudden, involuntary shame in ordinary daylight circumstances carry the story’s pathos. The closing scene – her seemingly instant recovery at the Renaissance – is characteristically double-edged, undercutting the preceding despair without erasing it, and typifies Chekhov’s refusal to resolve his early sketches into tidy moral lessons.
The lovely Wanda, or, as she was called in her passport, honorable citizen Nastasya Kanavkina, on being discharged from the hospital, found herself in a position she had never before been in: without shelter and without a kopeck to her name. What was to be done?
Прелестнейшая Ванда, или, как она называлась в паспорте, почетная гражданка Настасья Канавкина, выписавшись из больницы, очутилась в положении, в каком она раньше никогда не бывала: без приюта и без копейки денег. Как быть?
Her first move was to go to the pawnshop and pawn there her ring with the turquoise – her only piece of jewelry. She was given a ruble for the ring, but... what can you buy for a ruble? For that money you cannot buy a fashionable short jacket, nor a tall hat, nor bronze-colored shoes, and without these things she felt as if she were naked. It seemed to her that not only people but even horses and dogs looked at her and laughed at the plainness of her dress. And she thought only of dress; the question of what she would eat and where she would spend the night did not trouble her in the least.
Она первым делом отправилась в ссудную кассу и заложила там кольцо с бирюзой – единственную свою драгоценность. Ей дали за кольцо рубль, но... что купишь за рубль? За эти деньги не купишь ни модной, короткой кофточки, ни высокой шляпы, ни туфель бронзового цвета, а без этих вещей она чувствовала себя точно голой. Ей казалось, что не только люди, но даже лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой ее платья. И думала она только о платье, вопрос же о том, что она будет есть и где будет ночевать, не тревожил ее нисколько.
"If only I could meet some man I know... – she thought. – I’d take some money from him... Not one of them would refuse me, because..."
"Хоть бы мужчину знакомого встретить... – думала она. – Я взяла бы денег... Мне ни один не откажет, потому что..."
But no men she knew turned up. In the evening it would not be hard to meet one at the "Renaissance," but at the "Renaissance" they would not let her in wearing this plain dress and without a hat. What was to be done? After a long spell of languishing, when she had grown weary of walking, and sitting, and thinking, Wanda decided to try her last resort: to go straight to some man she knew, to his own lodgings, and ask for money.
Но знакомые мужчины не встречались. Их не трудно встретить вечером в "Ренессансе", но в "Ренессанс" не пустят в этом простом платье и без шляпы. Как быть? После долгого томления, когда уже надоело и ходить, и сидеть, и думать, Ванда решила пуститься на последнее средство: сходить к какому-нибудь знакомому мужчине прямо на квартиру и попросить денег.
"Whom should I go to? – she pondered. – I can’t go to Misha – he’s a family man... The red-haired old fellow is on duty now..."
"К кому бы сходить? – размышляла она. – К Мише нельзя – семейный... Рыжий старик теперь на службе..."
Wanda remembered the dentist Finkel, a converted Jew, who some three months before had given her a bracelet and on whose head she had once, at supper in the German Club, poured a glass of beer. Remembering this Finkel, she was overjoyed.
Ванда вспомнила о зубном враче Финкеле, выкресте, который месяца три назад подарил ей браслет и которому она однажды за ужином в Немецком клубе вылила на голову стакан пива. Вспомнив про этого Финкеля, она ужасно обрадовалась.
"He’s sure to give me some, if only I can catch him at home... – she thought, on her way to him. – And if he doesn’t, I’ll smash every lamp in the place."
"Он наверное даст, лишь бы только мне дома его застать... – думала она, идя к нему. – А не даст, так я у него там все лампы перебью".
As she approached the dentist’s door, she already had a plan ready: she would run laughing up the stairs, fly into the doctor’s consulting room, and demand twenty-five rubles... But when she took hold of the bell-pull, this plan somehow slipped out of her head of its own accord. Wanda suddenly began to feel timid and agitated, a thing that had never happened to her before. She had only ever been bold and impudent in drunken company; now, dressed in an ordinary gown, finding herself in the role of an ordinary petitioner who might not even be received, she felt timid and humbled. She grew ashamed and afraid.
Когда она подходила к двери зубного врача, у нее уже был готов план: она со смехом взбежит по лестнице, влетит к врачу в кабинет и потребует 25 рублей... Но когда она взялась за звонок, этот план как-то сам собою вышел из головы. Ванда вдруг начала трусить и волноваться, чего с ней раньше никогда не бывало. Она бывала смела и нахальна только в пьяных компаниях, теперь же, одетая в обыкновенное платье, очутившись в роли обыкновенной просительницы, которую могут не принять, она почувствовала себя робкой и приниженной. Ей стало стыдно и страшно.
"Maybe he’s already forgotten about me... – she thought, not daring to pull the bell. – And how can I go in to him dressed like this? Just like a beggar woman, or some shopkeeper’s wife..."
"Может быть, он уж забыл про меня... – думала она, не решаясь дернуть за звонок. – И как я пойду к нему в таком платье? Точно нищая или мещанка какая-нибудь..."
And irresolutely she rang.
И нерешительно позвонила.
Footsteps sounded behind the door; it was the porter.
За дверью послышались шаги; это был швейцар.
"Is the doctor at home?" she asked.
– Доктор дома? – спросила она.
Now it would have pleased her more if the porter had said "no," but instead of answering, he let her into the front hall and took off her coat. The staircase seemed to her luxurious, magnificent, but out of all that luxury the first thing to catch her eye was a large mirror, in which she saw a ragged creature without a tall hat, without a fashionable jacket, and without bronze-colored shoes. And it seemed strange to Wanda that now, when she was poorly dressed and looked like a seamstress or a washerwoman, shame had appeared in her, and there was no longer any insolence or boldness in her, and in her thoughts she called herself no longer Wanda, but, as before, Nastya Kanavkina...
Теперь ей приятнее было бы, если бы швейцар сказал "нет", но тот, вместо ответа, впустил ее в переднюю и снял с нее пальто. Лестница показалась ей роскошной, великолепной, но из всей роскоши ей прежде всего бросилось в глаза большое зеркало, в котором она увидела оборвашку без высокой шляпы, без модной кофточки и без туфель бронзового цвета. И Ванде казалось странным, что теперь, когда она была бедно одета и походила на швейку или прачку, в ней появился стыд и уж не было ни наглости, ни смелости, и в мыслях она называла себя уже не Вандой, а как раньше, Настей Канавкиной...
"This way, please!" said the maid, showing her into the consulting room. "The doctor will be here directly... Sit down."
– Пожалуйте! – сказала горничная, провожая ее в кабинет. – Доктор сейчас... Садитесь.
Wanda sank into a soft armchair.
Ванда опустилась в мягкое кресло.
"I’ll just say: lend me some money! – she thought. – That’s proper enough, since after all he knows me. If only the maid would go out of here. It’s awkward with the maid here... And why is she standing there?"
"Так и скажу: дайте взаймы! – думала она. – Это прилично, потому что ведь он знаком со мной. Только вот если б горничная вышла отсюда. При горничной неловко... И зачем она тут стоит?"
Some five minutes later the door opened and in came Finkel, a tall, swarthy converted Jew, with fat cheeks and bulging eyes. His cheeks, his eyes, his belly, his thick thighs – all of it was so well-fed, repulsive, stern. At the "Renaissance" and at the German Club he was usually a bit tipsy, spent freely there on women, and bore their jokes patiently (for instance, when Wanda poured beer on his head, he had only smiled and shaken his finger at her); now, though, he had a sullen, sleepy air, and looked important and cold, like some superior official, and he was chewing on something.
Минут через пять отворилась дверь и вошел Финкель, высокий черномазый выкрест, с жирными щеками и с глазами навыкате. Щеки, глаза, живот, толстые бедра – всё это у него было так сыто, противно, сурово. В "Ренессансе" и в Немецком клубе он обыкновенно бывал навеселе, много тратил там на женщин и терпеливо сносил их шутки (например, когда Ванда вылила ему на голову пиво, то он только улыбнулся и погрозил пальцем); теперь же он имел хмурый, сонный вид и глядел важно, холодно, как начальник, и что-то жевал.
"What can I do for you?" he asked, not looking at Wanda.
– Что прикажете? – спросил он, не глядя на Ванду.
Wanda glanced at the maid’s serious face, at Finkel’s well-fed figure – he evidently did not recognize her – and she blushed...
Ванда поглядела на серьезное лицо горничной, на сытую фигуру Финкеля, который, по-видимому, не узнавал ее, и покраснела...
"What can I do for you?" the dentist repeated, now with irritation.
– Что прикажете? – повторил зубной врач уже с раздражением.
"My... my teeth ache..." Wanda whispered.
– Зу... зубы болят... – прошептала Ванда.
"Ah... Which teeth? Where?"
– Ага... Какие зубы? Где?
Wanda remembered that she did have one tooth with a hollow in it.
Ванда вспомнила, что у нее есть один зуб с дуплом.
"Down here, on the right..." she said.
– Внизу направо... – сказала она.
"Hm!... Open your mouth."
– Гм!.. Раскрывайте рот.
Finkel frowned, held his breath, and set about examining the bad tooth.
Финкель нахмурился, задержал дыхание и стал рассматривать больной зуб.
"Does it hurt?" he asked, poking at the tooth with some little metal instrument.
– Больно? – спросил он, ковыряя в зубе какой-то железкой.
"It hurts..." Wanda lied. – "Should I remind him? – she thought. – He’d surely recognize me then... But... the maid! Why is she standing there?"
– Больно... – солгала Ванда. – "Напомнить ему, – думала она, – так он наверное бы узнал... Но... горничная! Зачем она тут стоит?"
Finkel suddenly snorted like a locomotive, straight into her mouth, and said:
Финкель вдруг засопел, как паровоз, прямо ей в рот и сказал:
"I don’t advise you to have it filled... There’s no use to you from that tooth anyway, none at all."
– Я не советую вам плюмбуровать его... Из етова зуба вам никакого пользы, всё равно.
Having poked about a little more in the tooth, and having smeared Wanda’s lips and gums with his tobacco-stained fingers, he again held his breath and reached into her mouth with something cold... Wanda suddenly felt a terrible pain, cried out, and seized Finkel by the arm.
Поковыряв еще немножко в зубе и опачкав губы и десны Ванды табачными пальцами, он опять задержал дыхание и полез ей в рот с чем-то холодным... Ванда вдруг почувствовала страшную боль, вскрикнула и схватила за руку Финкеля.
"Never mind, never mind..." he muttered. "Don’t be frightened... From that tooth there was never any good to you anyway. One must be brave."
– Ничего, ничего... – бормотал он. – Вы не пугайтесь... Из этим зубом вам всё равно мало толку. Надо быть храброй.
And his tobacco-stained, blood-smeared fingers held up before her eyes the extracted tooth, while the maid came up and held a cup to her mouth.
И табачные, окровавленные пальцы поднесли к ее глазам вырванный зуб, а горничная подошла и подставила к ее рту чашку.
"At home, rinse your mouth with cold water," said Finkel, "and then the bleeding will stop..."
– Дома вы холодной водой рот полоскайте... – сказал Финкель, – и тогда кровь остановится...
He stood before her in the posture of a man waiting for her to leave at last and leave him in peace...
Он стоял перед ней в позе человека, который ждет, когда же наконец уйдут, оставят его в покое...
"Good-bye..." she said, turning toward the door.
– Прощайте... – сказала она, поворачиваясь к двери.
"Hm!... And who’s going to pay me for the work?" asked Finkel, in a laughing voice.
– Гм!.. А кто же мне заплатит за работу? – спросил смеющимся голосом Финкель.
"Ah, yes..." Wanda remembered, blushed, and handed the convert the ruble she had gotten for her turquoise ring.
– Ах, да... – вспомнила Ванда, покраснела и подала выкресту рубль, вырученный ею за кольцо с бирюзой.
Coming out into the street, she felt an even greater shame than before, but now she was ashamed not of her poverty. She no longer noticed that she had no tall hat and no fashionable jacket. She walked along the street, spitting blood, and every red spot of spittle spoke to her of her life, an ugly, hard life, of the humiliations she had borne and would go on bearing tomorrow, in a week, in a year – her whole life, to the very grave...
Выйдя на улицу, она чувствовала еще больший стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности. Она уже не замечала, что на ней нет высокой шляпы и модной кофточки. Шла она по улице, плевала кровью, и каждый красный плевок говорил ей об ее жизни, нехорошей, тяжелой жизни, о тех оскорблениях, какие она переносила и еще будет переносить завтра, через неделю, через год – всю жизнь, до самой смерти...
"Oh, how dreadful this is!" she whispered. "How horrible, my God!"
– О, как это страшно! – шептала она. – Как ужасно, боже мой!
And yet the very next day she was already at the "Renaissance," dancing there. She wore a new, enormous, red hat, a new fashionable jacket, and bronze-colored shoes. And a young merchant, newly arrived from Kazan, was treating her to supper.
Впрочем, на другой день она уже была в "Ренессансе" и танцевала там. На ней была новая, громадная, красная шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового цвета. И ужином угощал ее молодой купец, приезжий из Казани.