A Trifle of Life
Житейская мелочь
Headnote
1 "A Trifle of Life" (1886) turns on an evening visit paid by Nikolai Belyaev to Olga Ivanovna, the married woman with whom he has been carrying on a long, wearying affair. Waiting for her, he strikes up an idle conversation with her eight-year-old son Alyosha, and half by charm, half by pressure, coaxes out of the boy a closely guarded family secret: Alyosha and his sister have been secretly meeting their estranged father at a confectioner’s shop, and the father has been telling the children that Belyaev is the man who ruined their mother’s life. Stung by this, Belyaev – forgetting his promise not to repeat what he has been told – blurts the whole secret out to Olga Ivanovna the moment she returns home, leaving Alyosha exposed and undone.
2 The story is a compact study of adult carelessness toward a child’s inner world. Chekhov spends its first half establishing Alyosha as a particular, ordinary boy – restless, chattering, proud of small details like a watch chain or a haircut – before turning that particularity against him: his trust becomes, in an adult’s hands, a piece of information to be discarded once it stops being useful. The final paragraph, in which Alyosha weeps to his sister at having met "a lie" face to face for the first time, gives the story its stark final note and its ironic title – a "trifle" only from the grown-ups’ vantage.
Nikolai Ilyich Belyaev, a Petersburg homeowner who was often to be found at the races, a young man of about thirty-two, well-fed and rosy-cheeked, dropped in one evening on Madame Irnina, Olga Ivanovna, with whom he was living, or, in his own words, dragging out a long and tedious romance. And indeed, the first pages of this romance, interesting and inspired, had long since been read; now the pages dragged on and on, offering nothing either new or interesting.
Николай Ильич Беляев, петербургский домовладелец, бывающий часто на скачках, человек молодой, лет тридцати двух, упитанный, розовый, как-то под вечер зашел к госпоже Ирниной, Ольге Ивановне, с которою он жил, или, по его выражению, тянул скучный и длинный роман. И в самом деле, первые страницы этого романа, интересные и вдохновенные, давно уже были прочтены; теперь страницы тянулись и всё тянулись, не представляя ничего ни нового, ни интересного.
Not finding Olga Ivanovna at home, our hero lay down on the sofa in the drawing room and settled in to wait.
Не застав Ольги Ивановны дома, мой герой прилег в гостиной на кушетку и принялся ждать.
"Good evening, Nikolai Ilyich!" he heard a child’s voice say. "Mama will be here in a moment. She’s gone with Sonya to the dressmaker’s."
– Добрый вечер, Николай Ильич! – услышал он детский голос. – Мама сейчас придет. Она пошла с Соней к портнихе.
In that same drawing room, on the divan, lay Olga Ivanovna’s son Alyosha, a boy of about eight, slender, well-groomed, dressed like a picture in a velvet jacket and long black stockings. He lay on a satin cushion and, evidently imitating an acrobat he had recently seen at the circus, kept kicking first one leg and then the other up into the air. When his graceful legs grew tired, he brought his arms into play, or leapt up abruptly and got down on all fours, trying to stand on his head. All this he did with the most serious face, puffing away like a martyr, as though he himself were not glad that God had given him such a restless body.
В той же гостиной на диване лежал сын Ольги Ивановны Алеша, мальчик лет восьми, стройный, выхоленный, одетый по картинке в бархатную курточку и длинные черные чулки. Он лежал на атласной подушке и, очевидно, подражая акробату, которого недавно видел в цирке, задирал вверх то одну ногу, то другую. Когда утомлялись его изящные ноги, он пускал в ход руки или же порывисто вскакивал и становился на четвереньки, пытаясь стать вверх ногами. Всё это проделывал он с самым серьезным лицом, мученически пыхтя, точно и сам не рад был, что бог дал ему такое беспокойное тело.
"Ah, how do you do, my friend!" said Belyaev. "Is that you? I didn’t even notice you. Is your mother well?"
– А, здравствуй, мой друг! – сказал Беляев. – Это ты? А я тебя и не заметил. Мама здорова?
Alyosha, who had taken hold of the toe of his left foot with his right hand and assumed the most unnatural pose, turned himself over, jumped up, and peered out at Belyaev from behind a large shaggy lampshade.
Алеша, взявшийся правой рукой за носок левой ноги и принявший самую неестественную позу, перевернулся, вскочил и выглянул из-за большого мохнатого абажура на Беляева.
"How shall I put it?" he said, shrugging his shoulders. "Mama’s never really well, you know. She’s a woman, after all, and women, Nikolai Ilyich, always have something or other aching."
– Как вам сказать? – сказал он и пожал плечами. – Ведь мама в сущности никогда не бывает здорова. Она ведь женщина, а у женщин, Николай Ильич, всегда что-нибудь болит.
Having nothing better to do, Belyaev began studying Alyosha’s face. Before this, in all the time he had known Olga Ivanovna, he had never once paid any attention to the boy and was entirely unaware of his existence: there the boy was, forever underfoot, but as to what he was doing there, what part he played – somehow one didn’t care to think about it.
Беляев от нечего делать стал рассматривать лицо Алеши. Раньше он во всё время, пока был знаком с Ольгой Ивановной, ни разу не обратил внимания на мальчика и совершенно не замечал его существования: торчит перед глазами мальчик, а к чему он тут, какую роль играет – и думать об этом как-то не хочется.
In the evening dusk Alyosha’s face, with its pale forehead and unblinking black eyes, unexpectedly reminded Belyaev of Olga Ivanovna as she had been in the first pages of the romance. And he felt a wish to pet the boy.
В вечерних сумерках лицо Алеши с его бледным лбом и черными немигающими глазами неожиданно напомнило Беляеву Ольгу Ивановну, какою она была на первых страницах романа. И ему захотелось приласкать мальчика.
"Come here, you little bug!" he said. "Let me have a closer look at you."
– Поди-ка сюда, клоп! – сказал он. – Дай-ка я на тебя поближе погляжу.
The boy jumped down from the divan and ran up to Belyaev.
Мальчик прыгнул с дивана и подбежал к Беляеву.
"Well?" began Nikolai Ilyich, laying a hand on his thin shoulder. "What’s new? How’s life?"
– Ну? – начал Николай Ильич, кладя руку на его тощее плечо. – Что? Живешь?
"How shall I put it? Life used to be a good deal better."
– Как вам сказать? Прежде жилось гораздо лучше.
"Why is that?"
– Почему?
"Very simple! Before, Sonya and I only did music and reading, but now they’ve set us French verses. And you’ve had your hair cut recently!"
– Очень просто! Прежде мы с Соней занимались только музыкой и чтением, а теперь нам французские стихи задают. А вы недавно стриглись!
"Yes, recently."
– Да, недавно.
"So that’s it, I noticed. Your beard’s gotten shorter. Let me touch it... It doesn’t hurt?"
– То-то я замечаю. У вас бородка стала короче. Позвольте мне за нее потрогать... Не больно?
"No, it doesn’t hurt."
– Нет, не больно.
"Why is it that when you pull just one hair, it hurts, but when you pull a whole lot of hairs at once, it doesn’t hurt one bit? Ha, ha! You know, you really ought to wear side-whiskers. Shave it here, and on the sides... leave the hair right about here..."
– Отчего это, когда за один волосок тянешь, то больно, а когда тянешь за много волос, то ни капельки не больно? Ха, ха! А знаете, вы напрасно бакенов не носите. Тут вот пробрить, а с боков... вот тут вот оставить волосы...
The boy pressed himself against Belyaev and began playing with his watch chain.
Мальчик прижался к Беляеву и стал играть его цепочкой.
"When I go into the gymnasium," he was saying, "mama will buy me a watch. I’ll ask her to buy me a chain just like this one... What a me-dal-lion! Papa has exactly the same kind of medallion, only yours has little stripes and his has letters... Inside there’s a portrait of mama. Papa has a different chain now, not with rings, but a ribbon one..."
– Когда я поступлю в гимназию, – говорил он, – мама мне купит часы. Я ее попрошу, чтобы она мне такую же цепочку купила... Ка-кой ме-даль-он! У папы точно такой же медальон, только у вас тут полосочки, а у него буквы... В середке у него портрет мамы. У папы теперь другая цепочка, не кольцами, а лентой...
"How do you know that? Do you see your papa, then?"
– Откуда ты знаешь? Разве ты видаешь папу?
"Me? Mm... no! I..."
– Я? Мм... нет! Я...
Alyosha blushed and, caught out in the lie, in great confusion began diligently scratching at the medallion with his fingernail. Belyaev looked intently into his face and asked:
Алеша покраснел и в сильном смущении, уличённый во лжи, стал усердно царапать ногтем медальон. Беляев пристально поглядел ему в лицо и спросил:
"You do see papa?"
– Видаешь папу?
"N... no!.."
– Н... нет!..
"No, tell me honestly, on your conscience... I can see by your face you’re not telling the truth. Since you’ve let it slip, there’s no use wriggling out of it now. Tell me, do you see him? Come, as friends!"
– Нет, ты откровенно, по совести... По лицу ведь вижу, что говоришь неправду. Коли проболтался, так нечего уж тут вилять. Говори, видаешь? Ну, по-дружески!
Alyosha grew thoughtful.
Алеша задумался.
"You won’t tell mama?" he asked.
– А вы не скажете маме? – спросил он.
"Now, really!"
– Ну вот еще!
"Word of honor?"
– Честное слово?
"Word of honor."
– Честное слово.
"Swear it!"
– Побожитесь!
"Ah, what a tiresome fellow you are! What do you take me for!"
– Ах, несносный какой! За кого ты меня принимаешь!
Alyosha glanced around, made his eyes big, and began to whisper:
Алеша оглянулся, сделал большие глаза и зашептал:
"Only, for God’s sake, don’t tell mama... Don’t tell anyone at all, really, because it’s a secret. God forbid mama should find out – it would go hard for me, and for Sonya, and for Pelageya... Well, listen. Papa and I – and Sonya too – see each other every Tuesday and Friday. When Pelageya takes us out for a walk before dinner, we stop in at Apfel’s confectionery, and papa’s already waiting for us there... He always sits in a little private room, where, you know, there’s a marble table and an ashtray shaped like a goose without a back..."
– Только, ради бога, не говорите маме... Вообще никому не говорите, потому что тут секрет. Не дай бог, узнает мама, то достанется и мне, и Соне, и Пелагее... Ну, слушайте. С папой я и Соня видимся каждый вторник и пятницу. Когда Пелагея водит нас перед обедом гулять, то мы заходим в кондитерскую Апфеля, а там уж нас ждет папа... Он всегда в отдельной комнатке сидит, где, знаете, этакий мраморный стол и пепельница в виде гуся без спины...
"And what do you do there?"
– Что же вы там делаете?
"Nothing! First we say hello, then we all sit down at the table and papa starts treating us to coffee and little pies. Sonya, you know, eats the meat pies, but I can’t stand meat ones! I like the ones with cabbage and with eggs. We eat so much that afterward, at dinner, so that mama won’t notice, we try to eat as much as we can."
– Ничего! Сначала здороваемся, потом все садимся за столик и папа начинает угощать нас кофеем и пирожками. Соня, знаете, ест пирожки с мясом, а я терпеть не могу с мясом! Я люблю с капустой и с яйцами. Мы так наедаемся, что потом за обедом, чтобы мама не заметила, мы стараемся есть как можно больше.
"And what do you talk about there?"
– О чем же вы там говорите?
"With papa? About everything. He kisses us, hugs us, tells us all sorts of funny jokes. You know, he says that when we grow up he’ll take us to live with him. Sonya doesn’t want to, but I’m willing. Of course, it’ll be dull without mama, but I’ll write her letters! It’s a strange thing, you’ll even be able to come visit her on holidays – isn’t that so? And papa says he’ll buy me a horse too. Such a kind man! I don’t understand why mama won’t invite him to come live with her again, and why she forbids us to see him. He loves mama very much, you know. He always asks us how her health is, what she’s doing. When she was ill, he grabbed his head like this and... and just kept pacing and pacing. He’s always asking us to obey her and honor her. Tell me, is it true that we’re unhappy?"
– С папой? Обо всем. Он нас целует, обнимает, рассказывает разные смешные остроты. Знаете, он говорит, что когда мы вырастем, то он возьмет нас к себе жить. Соня не хочет, а я согласен. Конечно, без мамы будет скучно, но я ведь буду ей письма писать! Странное дело, можно будет даже по праздникам к ней с визитом приходить – не правда ли? Еще папа говорит, что он мне лошадь купит. Добрейший человек! Я не знаю, зачем это мама не позовет его к себе жить и запрещает нам видаться с ним. Ведь он очень любит маму. Всегда он нас спрашивает, как ее здоровье, что она делает. Когда она была больна, то он схватил себя за голову вот этак и... и всё бегает, бегает. Всё просит нас, чтоб мы слушались ее и почитали. Послушайте, правда, что мы несчастные?
"Hm... Why do you ask?"
– Гм... Почему же?
"That’s what papa says. You, he says, are unhappy children. It’s strange even to hear him say it. You’re unhappy, he says, I’m unhappy, and mama’s unhappy. Pray to God, he says, for yourself and for her."
– Это папа говорит. Вы, говорит, несчастные дети. Даже слушать его странно. Вы, говорит, несчастные, я несчастный и мама несчастная. Молитесь, говорит, богу и за себя и за нее.
Alyosha fixed his eyes on the stuffed bird and grew thoughtful.
Алеша остановил свой взгляд на чучеле птицы и задумался.
"I see..." muttered Belyaev. "So that’s how it is with you. Holding congresses in confectioners’ shops. And mama doesn’t know?"
– Так-с... – промычал Беляев. – Так вот вы, значит, как. В кондитерских конгрессы сочиняете. И мама не знает?
"No-o... How could she know? Pelageya would never tell, not for anything. And the day before yesterday papa treated us to pears. Sweet as jam! I ate two."
– Не-ет... Откуда же ей знать? Пелагея ведь ни за что не скажет. А позавчера папа нас грушами угощал. Сладкие, как варенье! Я две съел.
"Hm... Well, and... listen, does papa ever say anything about me?"
– Гм... Ну, а того... послушай, про меня папа ничего не говорит?
"About you? How shall I put it?"
– Про вас? Как вам сказать?
Alyosha looked searchingly into Belyaev’s face and shrugged his shoulders.
Алеша пытливо поглядел в лицо Беляева и пожал плечами.
"He doesn’t say anything special."
– Особенного ничего не говорит.
"For instance, what does he say?"
– Примерно, что говорит?
"You won’t be offended?"
– А вы не обидитесь?
"Now, really! Does he abuse me, or what?"
– Ну, вот еще! Разве он меня бранит?
"He doesn’t abuse you, but, you know... he’s angry with you. He says that because of you mama is unhappy, and that you... ruined mama. He’s rather strange, you know! I explain to him that you’re kind, that you never shout at mama, but he only shakes his head."
– Он не бранит, но, знаете ли... сердится на вас. Он говорит, что через вас мама несчастна и что вы... погубили маму. Ведь он какой-то странный! Я ему растолковываю, что вы добрый, никогда не кричите на маму, а он только головой качает.
"So he actually says I ruined her?"
– Так-таки и говорит, что я ее погубил?
"Yes. Don’t be offended, Nikolai Ilyich!"
– Да. Вы не обижайтесь, Николай Ильич!
Belyaev got up, stood a moment, and began pacing about the drawing room.
Беляев поднялся, постоял и заходил по гостиной.
"That’s both strange and... amusing!" he muttered, shrugging his shoulders and smiling scornfully. "He’s to blame all around, and it’s me who’s ruined things, eh? Just look at the innocent little lamb. So he actually told you that I ruined your mother?"
– Это и странно и... смешно! – забормотал он, пожимая плечами и насмешливо улыбаясь. – Сам кругом виноват, и я же погубил, а? Скажите, какой невинный барашек. Так-таки он тебе и говорил, что я погубил твою мать?
"Yes, but... you did say you wouldn’t be offended!"
– Да, но... ведь вы же сказали, что не будете обижаться!
"I’m not offended, and... and it’s none of your business! No, this... this is even funny! I fell into it like a chicken into the cabbage soup, and now it turns out I’m the guilty one!"
– Я не обижаюсь и... и не твое дело! Нет, это... это даже смешно! Я попал, как кур во щи, и я же оказываюсь виноватым!
A bell rang. The boy dashed off and ran out of the room. A minute later a lady came into the drawing room with a little girl – it was Olga Ivanovna, Alyosha’s mother. Behind her, hopping along, singing loudly and swinging her arms, came Alyosha. Belyaev nodded and went on pacing.
Послышался звонок. Мальчик рванулся с места и выбежал вон. Через минуту в гостиную вошла дама с маленькой девочкой – это была Ольга Ивановна, мать Алеши. За нею вприпрыжку, громко напевая и болтая руками, следовал Алеша. Беляев кивнул головой и продолжал ходить.
"Of course, who is there to blame now, if not me?" he muttered, snorting. "He’s right! He’s the wronged husband!"
– Конечно, кого же теперь обвинять, как не меня? – бормотал он, фыркая. – Он прав! Он оскорбленный муж!
"What are you talking about?" asked Olga Ivanovna.
– О чем ты это? – спросила Ольга Ивановна.
"What am I talking about?.. Why, just listen to the sort of thing your dear husband preaches! It turns out I’m a scoundrel and a villain, that I’ve ruined both you and the children. All of you are unhappy, and only I am terribly, terribly happy! Terribly, terribly happy!"
– О чем?.. А вот послушай-ка, какие штуки проповедует твой благоверный! Оказывается, что я подлец и злодей, я погубил и тебя и детей. Все вы несчастные, и один только я ужасно счастлив! Ужасно, ужасно счастлив!
"I don’t understand, Nikolai! What is it?"
– Я не понимаю, Николай! Что такое?
"Why, just listen to this young gentleman here!" said Belyaev, pointing at Alyosha.
– А вот послушай сего юного сеньора! – сказал Беляев и указал на Алешу.
Alyosha turned red, then suddenly went pale, and his whole face twisted with fright.
Алеша покраснел, потом вдруг побледнел, и всё лицо его перекосило от испуга.
"Nikolai Ilyich!" he whispered loudly. "Shh!"
– Николай Ильич! – громко прошептал он. – Тссс!
Olga Ivanovna looked in astonishment at Alyosha, then at Belyaev, then again at Alyosha.
Ольга Ивановна удивленно поглядела на Алешу, на Беляева, потом опять на Алешу.
"Ask him!" Belyaev went on. "That Pelageya of yours, the perfect fool that she is, takes them around to the confectioners’ and arranges meetings there with their dear papa. But that’s not the point – the point is that dear papa is the sufferer, and I’m the villain, I’m the scoundrel who’s ruined both your lives..."
– Спроси-ка! – продолжал Беляев. – Твоя Пелагея, этакая дура набитая, водит их по кондитерским и устраивает там свидания с папашенькой. Но не в этом дело, дело в том, что папашенька страдалец, а я злодей, я негодяй, разбивший вам обоим жизнь...
"Nikolai Ilyich!" groaned Alyosha. "But you gave your word of honor!"
– Николай Ильич! – простонал Алеша. – Ведь вы дали честное слово!
"Eh, leave off!" Belyaev waved his hand. "There are things more important than words of honor here. Hypocrisy revolts me, lies revolt me!"
– Э, отстань! – махнул рукой Беляев. – Тут поважнее всяких честных слов. Меня лицемерие возмущает, ложь!
"I don’t understand!" said Olga Ivanovna, and tears began to glisten in her eyes. "Listen, Lelka," she turned to her son, "do you see your father?"
– Не понимаю! – проговорила Ольга Ивановна, и слезы заблестели у нее на глазах. – Послушай, Лелька, – обратилась она к сыну, – ты видаешься с отцом?
Alyosha did not hear her and gazed at Belyaev in horror.
Алеша не слышал ее и с ужасом глядел на Беляева.
"It can’t be!" said his mother. "I’m going to question Pelageya."
– Не может быть! – сказала мать. – Пойду допрошу Пелагею.
Olga Ivanovna went out.
Ольга Ивановна вышла.
"Listen, you gave your word of honor!" said Alyosha, trembling all over.
– Послушайте, ведь вы честное слово дали! – проговорил Алеша, дрожа всем телом.
Belyaev waved him off and went on pacing. He was sunk deep in his own grievance and, as before, no longer noticed the boy’s presence. He, a grown and serious man, had no time now for boys. And Alyosha sat down in a corner and, in horror, told Sonya how he had been deceived. He trembled, he stammered, he wept; this was the first time in his life that he had come face to face, so brutally, with a lie; until now he had not known that in this world, besides sweet pears, little pies, and expensive watches, there existed a great deal more besides, for which there is no name in a child’s language.
Беляев махнул на него рукой и продолжал ходить. Он был погружен в свою обиду и уже по-прежнему не замечал присутствия мальчика. Ему, большому и серьезному человеку, было совсем не до мальчиков. А Алеша уселся в угол и с ужасом рассказывал Соне, как его обманули. Он дрожал, заикался, плакал; это он первый раз в жизни лицом к лицу так грубо столкнулся с ложью; ранее же он не знал, что на этом свете, кроме сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще и многое другое, чему нет названия на детском языке.