The Lodger
Жилец
Headnote
1 "The Lodger" (1886) is a brief comic sketch set in "Tunis," a furnished-rooms establishment run by the wife of Brykovich, an idle former lawyer who lives off her money. Woken at midnight by a domestic quarrel, Brykovich storms into the corridor and vents his fury on Khalyavkin, a drunken violinist two weeks behind on his rent. What begins as a landlord’s tirade collapses almost at once: Khalyavkin, too drunk to be intimidated, points out with tipsy candor that the rooms are not Brykovich’s at all but his wife’s, and that Brykovich is himself merely a kept "lodger" in his own home. The two men’s roles reverse – accuser becomes the humiliated one – and the scene dissolves into maudlin drunken fraternizing, vodka, and self-pitying confession. The story closes with the two now meeting to drink together every night.
2 The piece belongs to Chekhov’s mid-1880s comic vein, built on a classic inversion: the man who opens the story issuing threats ends it stripped of authority, revealed as a hollow figure sustained entirely by his wife’s property and his own self-deception about having "sold" his youth and principles for comfort. Khalyavkin’s drunken bluntness – absurd and self-contradictory as it is – lands as the story’s real diagnosis: Brykovich is despised precisely because everyone can see what he refuses to admit to himself. The comedy of the escalating, increasingly tearful reconciliation (vodka, kisses, promises to repay debts never meant to be repaid) is characteristic of Chekhov’s early newspaper sketches, where farce and a sharp undertone of social observation – here, about idleness, marriage-as-dependency, and genteel pretense – run side by side.
3 No ethnic slurs or comparable offensive language appear in the source. The story does depict habitual drunkenness sympathetically/comically, in keeping with period genre convention.
Brykovich, once a practicing lawyer but now living without occupation off his wealthy wife, the proprietress of the furnished-rooms establishment "Tunis" – a young man, but already bald – came running out of his apartment into the corridor one night at midnight and slammed the door with all his might.
Брыкович, когда-то занимавшийся адвокатурой, а ныне живущий без дела у своей богатой супруги, содержательницы меблированных комнат "Тунис", человек молодой, но уже плешивый, как-то в полночь выбежал из своей квартиры в коридор и изо всей силы хлопнул дверью.
"Oh, you wicked, stupid, dull-witted creature!" he muttered, clenching his fists. "What devil bound me to you! Ugh! To out-shout that witch, a man would need to be a cannon!"
– О, злая, глупая, тупая тварь! – бормотал он, сжимая кулаки. – Связал же меня чёрт с тобой! Уф! Чтобы перекричать эту ведьму, надо быть пушкой!
Brykovich was choking with indignation and spite, and if some piece of crockery or a drowsy corridor-boy had crossed his path just then, as he strode through the long corridors of the "Tunis," he would gladly have given his hands free rein, if only to vent his rage on something. He wanted to swear, to shout, to stamp his feet... And fate, as though understanding his mood and eager to oblige, sent to meet him a delinquent tenant, the musician Khalyavkin, the lodger in room 31. Khalyavkin was standing before his door, swaying heavily, jabbing his key at the keyhole. He grunted, sent someone or other to the devil; but the key would not obey and kept missing its mark. With one hand he jabbed convulsively; in the other he held a violin case. Brykovich swooped down on him like a hawk and shouted angrily:
Брыкович задыхался от негодования и злобы, и если бы теперь на пути, пока он ходил по длинным коридорам "Туниса", попалась ему какая-нибудь посудина или сонный коридорный, то он с наслаждением дал бы волю рукам, чтобы хоть на чем-нибудь сорвать свой гнев. Ему хотелось браниться, кричать, топать ногами... И судьба, точно понимая его настроение и желая подслужиться, послала ему навстречу неисправного плательщика, музыканта Халявкина, жильца 31-го номера. Халявкин стоял перед своей дверью и, сильно покачиваясь, тыкал ключом в замочную скважину. Он кряхтел, посылал кого-то ко всем чертям; но ключ не слушался и всякий раз попадал не туда, куда нужно. Одною рукой он судорожно тыкал, в другой держал футляр со скрипкой. Брыкович налетел на него, как ястреб, и крикнул сердито:
"Ah, it’s you! Listen here, my dear sir, when, finally, are you going to pay for your room? It’s been two weeks now that you haven’t seen fit to pay, my dear sir! I’ll have your heat cut off! I’ll evict you, my dear sir, devil take it!"
– А, это вы? Послушайте, милостивый государь, когда же, наконец, вы уплатите за квартиру? Уж две недели, как вы не изволите платить, милостивый государь! Я велю не топить! Я вас выселю, милостивый государь, чёрт побери!
"You’re in my... my way..." the musician answered calmly. "Au... revoir!"
– Вы мне ме... мешаете... – ответил спокойно музыкант. – Аре... ревуар!
"Shame on you, Mr. Khalyavkin!" Brykovich went on. "You earn a hundred and twenty roubles a month and could easily pay on time! This is dishonest, my dear sir! It is base in the highest degree!"
– Стыдитесь, господин Халявкин! – продолжал Брыкович. – Вы получаете сто двадцать рублей в месяц и могли бы исправно платить! Это недобросовестно, милостивый государь! Это подло в высшей степени!
The key clicked at last, and the door opened.
Ключ, наконец, щелкнул, и дверь отворилась.
"Yes, sir, it’s dishonorable!" Brykovich went on, following the musician into the room. "I warn you, if you don’t pay tomorrow, I’ll go straight to the magistrate the very same day. I’ll show you! And kindly don’t go throwing lit matches on the floor, or you’ll have me burned out of house and home! I will not tolerate people of intemperate habits living in my rooms."
– Да-с, это нечестно! – продолжал Брыкович, входя за музыкантом в номер. – Предупреждаю вас, что если завтра вы не уплатите, то я завтра же подам мировому. Я вам покажу! Да не извольте бросать зажженные спички на пол, а то вы у меня тут пожару наделаете! Я не потерплю, чтобы у меня в номерах жили люди нетрезвого поведения.
Khalyavkin looked at Brykovich with drunken, merry little eyes and smirked.
Халявкин поглядел пьяными, веселыми глазками на Брыковича и ухмыльнулся.
"I really don’t understand why you’re boiling over so..." he mumbled, lighting a cigarette and burning his fingers. "I don’t understand! Granted, I’m not paying for my room; yes, I’m not paying, but what business is that of yours, may I ask? What concern is it of yours? You don’t pay a kopeck for your room either, but I don’t go pestering you about it. Don’t pay, well, God be with you – no need!"
– Ррешительно не понимаю, чего вы кипятитесь... – пробормотал он, закуривая папиросу и обжигая себе пальцы. – Не понимаю! Положим, я не плачу за квартиру; да, я не плачу, но вы-то тут при чем, скажите на милость? Какое вам дело? Вы тоже ничего не платите за квартиру, но ведь я же не пристаю к вам. Не платите, ну и бог с вами, – не нужно!
"What do you mean by that?"
– То есть как же это так?
"Just what I said... The master here isn’t you, but your most honorable wife... You’re just as much a lodger here, with your trombone, as all the rest of us are... They’re not your rooms, so what call have you to trouble yourself? Take a lesson from me: I don’t trouble myself, do I? You don’t pay a copper for your room either – and what of it? Don’t pay – and no need to. I’m not the least bit troubled."
– Так... Хо... хозяин тут не вы, а ваша высокопочтеннейшая супруга... Вы тут... вы тут такой же жилец с тромбоном, как и прочие... Не ваши номера, стало быть, какая надобность вам беспокоиться? Берите с меня пример: ведь я не беспокоюсь? Вы за квартиру ни копейки не платите – и что же? Не платите – и не нужно. Я нисколько не беспокоюсь.
"I don’t understand you, my dear sir!" Brykovich muttered, drawing himself into the posture of a man insulted, ready at any moment to defend his honor.
– Я вас не понимаю, милостивый государь! – пробормотал Брыкович и стал в позу человека оскорбленного, готового каждую минуту вступиться за свою честь.
"Well, forgive me! I forgot you took the rooms as a dowry... Forgive me! Though, mind you, if you look at it from a moral standpoint," Khalyavkin went on, swaying, "you still oughtn’t to boil over so... After all, they came to you for... for nothing, for a pinch of snuff... Looked at broadly, they’re just as much mine as yours... What did you go and appro... appropriate them for? Because you happen to be the husband? Some great feat, that! Being a husband is no hard thing at all. My dear fellow, bring me a dozen dozen wives, and I’ll be husband to the whole lot – free of charge! Do me that favor!"
– Впрочем, виноват! Я и забыл, что номера вы взяли в приданое... Виноват! Хотя, впрочем, если взглянуть с нравственной точки, – продолжал Халявкин, покачиваясь, – то вы все-таки не должны кипятиться... Ведь они достались вам да... даром, за понюшку табаку... Они, ежели взглянуть широко, столько же ваши, сколько и мои... За что вы их при... присвоили? За то, что состоите супругом?.. Эка важность! Быть супругом вовсе не трудно. Батюшка мой, приведите ко мне сюда двенадцать дюжин жен, и я у всех буду мужем – бесплатно! Сделайте ваше такое одолжение!
The musician’s drunken chatter seemed to strike Brykovich in his sorest spot. He flushed and for a long while did not know what to answer, then sprang at Khalyavkin and, glaring at him with spite, struck the table with his fist with all his might.
Пьяная болтовня музыканта, по-видимому, кольнула Брыковича в самое больное место. Он покраснел и долго не знал, что ответить, потом подскочил к Халявкину и, со злобой глядя на него, изо всей силы стукнул кулаком по столу.
"How dare you say that to me?" he hissed. "How dare you?"
– Как вы смеете мне говорить это? – прошипел он. – Как вы смеете?
"Now, now..." Khalyavkin mumbled, backing away. "This is already coming out fortissimo very loud (Italian).. I don’t understand why you’re taking offense! I... I don’t mean it as an insult, but... as a compliment to you. If I ever came across a lady with rooms like that, why, I’d be all hands and feet about her... do me that favor!"
– Позвольте... – забормотал Халявкин, пятясь назад. – Это уж выходит fortissimo очень сильно (итал.).. Не понимаю, чего вы обижаетесь! Я... я ведь это говорю не в обиду, а... в похвалу вам. Попадись мне дама с такими номерищами, так я с руками и ногами... сделайте такое одолжение!
"But... but how dare you insult me?" Brykovich shouted, and struck the table with his fist again.
– Но... но как вы смеете меня оскорблять? – крикнул Брыкович и опять стукнул кулаком по столу.
"I don’t understand!" Khalyavkin shrugged, no longer smiling. "Still, I’m drunk... maybe I did insult you... In that case forgive me, I’m sorry! Mamochka, forgive the first violin! I never meant to offend you at all."
– Не понимаю! – пожал плечами Халявкин, уже не улыбаясь. – Впрочем, я пьян... может быть, и оскорбил... В таком случае простите, виноват! Мамочка, прости первую скрипку! Я вовсе не хотел обидеть.
"It’s cynicism, even..." Brykovich said, softening at Khalyavkin’s ingratiating tone. "There are things one doesn’t speak of in that manner..."
– Это даже цинизм... – проговорил Брыкович, смягчившись от умильного тона Халявкина. – Есть вещи, о которых не говорят в такой форме...
"Now, now... I won’t! Mamasha, I won’t! Your hand!"
– Ну, ну... не буду! Мамаша, не буду! Руку!
"All the more since I gave you no occasion for it..." Brykovich went on in an offended tone, thoroughly softened now, but without offering his hand. "I’ve done you no wrong."
– Тем более, что я не подавал повода... – продолжал Брыкович обиженным тоном, окончательно смягчившись, но руки не протянул. – Я не сделал вам ничего дурного.
"Truly, I oughtn’t to have ra... raised such a delicate question at all... Blurted it out, drunk and foolish... Forgive me, mamochka! Truly, a beast I am! I’ll go wet my head with cold water this minute and sober up."
– Действительно, не следовало бы по... поднимать этого щекотливого вопроса... Сболтнул спьяна и сдуру... Прости, мамочка! Действительно, скотина! Сейчас я намочу холодной водой голову и буду трезв.
"Life is vile and disgusting enough as it is, and now you on top of it with your insults!" Brykovich said, pacing the room in agitation. "No one sees the truth, and everyone thinks and gossips whatever he pleases. I can just imagine what’s said behind my back in these rooms! I can just imagine! True, I’m not right, I’m at fault: it was foolish of me to fall upon you at midnight over money; I’m at fault, but... one ought to be forgiven, one ought to have allowance made for one’s situation, and... you throw filthy insinuations in my face!"
– И без того мерзко, отвратительно живется, а тут вы еще с вашими оскорблениями! – говорил Брыкович, возбужденно шагая по номеру. – Никто не видит истины, и всякий думает и болтает, что хочет. Воображаю, что за глаза говорится тут в номерах! Воображаю! Правда, я не прав, я виноват: глупо с моей стороны было набрасываться на вас в полночь из-за денег; виноват, но... надо же извинить, войти в положение, а... вы бросаете в лицо грязными намеками!
"My dear fellow, but I’m drunk! I confess it and I feel it. Word of honor, I feel it! Mamochka, and I’ll give back the money too! The moment I’m paid, on the first of the month, I’ll give it back! So, peace and harmony, eh? Bravo! Ah, my dear soul, how I love educated people! I myself studied at the conserva-servatory... can’t even say it, devil take it!..."
– Голубушка, да ведь пьян! Каюсь и чувствую. Честное слово, чувствую! Мамочка, и деньги отдам! Как только получу первого числа, так и отдам! Значит, мир и согласие!? Браво! Ах, душа моя, люблю образованных людей! Сам в консервато-серватории... не выговоришь, чёрт!.. учился...
Khalyavkin burst into tears, caught the pacing Brykovich by the sleeve, and kissed him on the cheek.
Халявкин прослезился, поймал за рукав шагавшего Брыковича и поцеловал его в щеку.
"Ah, dear friend, drunk as a lord I am, but I understand everything all the same! Mamasha, tell the corridor-boy to bring the first violin a samovar! You have such a law here that after eleven o’clock one mustn’t even walk in the corridor, let alone ask for a samovar; but after the theater one longs terribly for tea!"
– Эх, милый друг, пьян я, как курицын сын, а всё понимаю! Мамаша, прикажи коридорному подать первой скрипке самовар! У вас тут такой закон, что после одиннадцати часов и по коридору не гуляй, и самовара не проси; а после театра страсть как чаю хочется!
Brykovich pressed the bell-button.
Брыкович подавил пуговку звонка.
"Timofei, bring Mr. Khalyavkin a samovar!" he said to the corridor-boy who appeared.
– Тимофей, подай господину Халявкину самовар! – сказал он явившемуся коридорному.
"Can’t be done, sir!" Timofei rumbled in his bass voice. "The mistress gave orders not to serve the samovar after eleven o’clock."
– Нельзя-с! – пробасил Тимофей. – Барыня не велели после одиннадцати часов самовар подавать.
"Well, I’m ordering you to!" Brykovich shouted, turning pale.
– Так я тебе приказываю! – крикнул Брыкович, бледнея.
"What’s there to order, when it’s forbidden..." the corridor-boy grumbled, going out of the room. "Forbidden’s forbidden. What’s the use of it!.."
– Что ж тут приказывать, коли не велено... – проворчал коридорный, выходя из номера. – Не велено, так и нельзя. Чего тут!..
Brykovich bit his lip and turned away to the window.
Брыкович прикусил губу и отвернулся к окну.
"Quite a position, sir!" Khalyavkin sighed. "M-yes, nothing to say to that... Well, no need to be embarrassed in front of me, I understand everything... through and through. We know that psychology... What else can you do but take to vodka, when they won’t give you tea! Have a drop of vodka, eh?"
– Положение-с! – вздохнул Халявкин. – М-да, нечего сказать... Ну, да меня конфузиться нечего, я ведь понимаю... всю душу насквозь. Знаем мы эту психологию... Что ж, поневоле будешь водку пить, коли чаю не дают! Выпьешь водочки, а?
Khalyavkin took down vodka and sausage from the windowsill and settled himself on the sofa to begin drinking and eating. Brykovich gazed sadly at the drunkard and listened to his endless chatter. Perhaps because, at the sight of the shaggy head, the forty-proof bottle, and the cheap sausage, he recalled his own recent past, when he too had been poor but free, his face grew even gloomier, and he felt a wish to drink. He went up to the table, drank a glass, and grunted.
Халявкин достал с окна водку, колбасу и расположился на диване, чтобы начать пить и закусывать. Брыкович печально глядел на пьянчугу и слушал его нескончаемую болтовню. Быть может, оттого, что при виде косматой головы, сороковушки и дешевой колбасы он вспомнил свое недавнее прошлое, когда он был также беден, но свободен, его лицо стало еще мрачнее, и захотелось выпить. Он подошел к столу, выпил рюмку и крякнул.
"It’s a rotten life!" he said, tossing his head. "Vile! Here you’ve just insulted me, the corridor-boy insulted me... and so it goes on without end! And for what? Really, for nothing at all..."
– Скверно живется! – сказал он и мотнул головой. – Мерзко! Вот вы меня сейчас оскорбили, коридорный оскорбил... и так без конца! А за что? Так, в сущности, ни за что...
After the third glass Brykovich sat down on the sofa and grew thoughtful, propping his head in his hands, then sighed sadly and said:
После третьей Брыкович сел на диван и задумался, подперев руками голову, потом печально вздохнул и сказал:
"I made a mistake! Oh, what a mistake I made! I sold my youth, and my career, and my principles – and now life is taking its revenge on me. A merciless revenge!"
– Ошибся! Ох, как ошибся! Продал я и молодость, и карьеру, и принципы, – вот и мстит мне теперь жизнь. Отчаянно мстит!
From the vodka and his sorrowful thoughts he grew very pale and seemed even to have grown thinner. Several times, in despair, he clutched at his own head and said: "Oh, what a life, if only you knew!"
От водки и печальных мыслей он стал очень бледен и, казалось, даже похудел. Он несколько раз в отчаянии хватал себя за голову и говорил: "О, что за жизнь, если бы ты знал!"
"But confess, tell me honestly," he asked, gazing intently into Khalyavkin’s face, "tell me honestly, how do people here generally... regard me? What do the students who live in these rooms say? I daresay you’ve heard something..."
– А признайся, скажи по совести, – спросил он, глядя пристально в лицо Халявкину, – скажи по совести, как вообще... относятся ко мне тут? Что говорят студенты, которые живут в этих номерах? Небось, слыхал ведь...
"I’ve heard..."
– Слыхал...
"Well, what is it?"
– Что же?
"They don’t say anything, they just... despise you."
– Ничего не говорят, а так... презирают.
The new friends no longer spoke of anything else after that.
Новые приятели больше уже ни о чем не говорили.
They parted only at dawn, when the stoves began to be lit in the corridor.
Они разошлись только на рассвете, когда в коридоре стали топить печи.
"And you – don’t you pay her anything... don’t..." Brykovich muttered as he left. "Don’t pay her a single kopeck!.. Let her..."
– А ты ей ничего... не плати... – бормотал Брыкович, уходя. – Не плати ей ни копейки!.. Пусть...
Khalyavkin collapsed onto the sofa and, laying his head on the violin case, began to snore loudly.
Халявкин свалился на диван и, положив голову на футляр со скрипкой, громко захрапел.
The following midnight they came together again...
В следующую полночь они опять сошлись...
Brykovich, having tasted the sweetness of friendly libations, no longer lets a single night pass, and if he does not find Khalyavkin in, he goes into some other room instead, where he complains of his fate and drinks, drinks, and complains again – and so it is every night.
Брыкович, вкусивший сладость дружеских возлияний, не пропускает уже ни одной ночи, и если не застает Халявкина, то заходит в другой какой-нибудь номер, где жалуется на судьбу и пьет, пьет и опять жалуется – и так каждую ночь.