The Commission
Заказ
Headnote
1 "The Commission" (1886) is a comic frame-story built from two interleaved layers: the domestic chaos of a writer, Pavel Sergeich, being badgered by his wife and houseguests to stop working and come sing, play cards, and drive out into the countryside; and the lurid Christmas horror story he is struggling to finish under deadline, about two young friends, Ushakov and Winkel, whose rivalry over a woman ends in an axe murder, a manhunt across the rooftops, a courtroom confrontation between the two mothers, and Winkel’s suicide on the eve of a public pillorying. The story cuts back and forth between the two registers – overwrought melodrama on the page, farcical trivia in the room – until the manuscript itself is torn up in the story’s final line, the "commission" abandoned unfinished for a joyride in the troikas.
2 The piece is one of Chekhov’s early metafictional jokes about the hackwork of magazine fiction: editors demanding stories "as frightening and effective as possible" for the seasonal "святочный рассказ" (Christmas/Yuletide tale) market, and a writer who produces exactly that formula – axes, eleven wounds, weeping mothers, vengeful gravestone inscriptions – while barely able to keep his attention on the page. The comedy lies in the gap between the story-within-the-story’s stock gothic intensity and the mundane, faintly absurd domestic scene that keeps interrupting it; the ending, in which the manuscript is destroyed almost as an afterthought, underlines how disposable such commissioned work was understood to be, even by (or especially by) the person writing it.
3 No ethnic slurs appear in the source.
Remembering the promise he had given the editor of one of the weekly publications – to write a Christmas story "as frightening and effective as possible" – Pavel Sergeich sat down at his writing desk and, deep in thought, raised his eyes to the ceiling. Several suitable subjects were wandering through his head. Rubbing his forehead and thinking it over, he settled on one of them, namely the theme of a murder that had taken place some ten years before, in the town where he had been born and had gone to school. Dipping his pen, he sighed and began to write.
Помня обещание, данное редактору одного из еженедельных изданий – написать святочный рассказ "пострашнее и поэффектнее", Павел Сергеич сел за свой письменный стол и в раздумье поднял глаза к потолку. В его голове бродило несколько подходящих тем. Потерев себе лоб и подумав, он остановился на одной из них, а именно на теме об убийстве, имевшем место лет десять тому назад в городе, где он родился и учился. Обмокнув перо, он вздохнул и начал писать.
In the drawing room next to the study sat the guests: two ladies and a student. Pavel Sergeich’s wife, Sofya Vasilyevna, was loudly leafing through sheet music and striking chords at random.
Рядом с кабинетом, в гостиной, сидели гости: две дамы и студент. Жена Павла Сергеича, Софья Васильевна, громко перелистывала ноты и брала беспорядочно аккорды.
"Gentlemen, who’s going to accompany, then?" she said in a tearful voice. "Nadya, come and accompany, at least you!"
– Господа, кто же будет аккомпанировать? – говорила она плачущим голосом. – Надя, идите хоть вы аккомпанируйте!
"Ah, my dear, I haven’t sat down at the piano in three months."
– Ах, милая, я уж три месяца за рояль не садилась.
"Good Lord, what prudes! Well then, I won’t sing at all! Shame on you, the accompaniment is the easiest thing in the world!"
– Боже, какие ломаки! Ну, так я не стану петь! Стыдитесь, аккомпанемент самый легкий!
After a long argument the ladies sat down at the piano: one struck the keys, the other began to sing the romance "Do Not Say That Youth Has Been Ruined." Pavel Sergeich winced and put down his pen. Listening a little longer, he winced still more, jumped up, and ran to the door.
После долгого спора дамы уселись за рояль: одна ударила по клавишам, другая запела романс "Не говори, что молодость сгубила". Павел Сергеич поморщился и положил перо. Послушав немного, он еще больше поморщился, вскочил и побежал к двери.
"Sophie, you’re not singing it right!" he shouted. "You’ve pitched it much too high, and you, Nadezhda Petrovna, are rushing, as if someone were rapping your knuckles. It should go like this: tram-tram... ta... ta..."
– Софи, ты не так поешь! – закричал он. – Ты слишком высоко взяла, а вы, Надежда Петровна, спешите, точно вас по пальцам бьют. Нужно так: трам-трам... та... та...
Pavel Sergeich waved his arms and stamped his foot, showing how it ought to be sung and played. Some five minutes later, humming along with his wife, he returned to his study and went on writing:
Павел Сергеич замахал руками и затопал ногой, показывая, как нужно петь и играть. Минут через пять он, подпевая жене, вернулся к себе в кабинет и продолжал писать:
"Ushakov and Winkel were young, nearly the same age, and both served in the same government office. Ushakov was effeminate, delicate, nervous, and timid; Winkel, in contrast to his friend, enjoyed the reputation of a coarse, bestial man, dissolute and untiring in the satisfaction of his passions. He was so rare and extraordinary an egotist that I am quite ready to believe those who considered him mentally unsound. Ushakov and Winkel were close friends. What could have bound together these two opposite characters I truly cannot understand. The one thing they had in common was wealth. Ushakov was the only son of a rich mother, while Winkel was regarded as the heir of his aunt, a general’s widow who loved him as her own son. In human relations, money serves as an excellent binding agent. The possibility of squandering money right and left, of buying the most beautiful women, of cutting a dash, of racing about in troikas, of arousing universal envy – this, perhaps, was the very cement that held the two foolish boys together.
"Ушаков и Винкель были молоды, почти одних лет, и оба служили в одной и той же канцелярии. Ушаков был женоподобен, нежен, нервен и робок, Винкель же, в противоположность своему другу, пользовался репутацией человека грубого, животного, разнузданного и неутомимого в удовлетворении своих страстей. Это был такой редкий и исключительный эгоист, что я охотно верю тем людям, которые считали его психически ненормальным. Ушаков и Винкель были дружны. Что могло связать эти два противоположных характера, я решительно не понимаю. Общее у них было только одно – богатство. Ушаков был единственным сыном у богатой матери, Винкель же считался наследником своей тетки-генеральши, любившей его, как родного сына. В человеческих отношениях деньги служат прекрасным связующим началом. Возможность сорить деньгами направо и налево, покупать самых красивых женщин, щеголять, летать на тройках, возбуждать всеобщую зависть, быть может, и была тем цементом, который связал двух глупых мальчиков.
The friendship between Ushakov and Winkel did not last long. They became irreconcilable enemies when both fell in love at the same time with a milliner named Kasatkina, an insignificant but very piquant woman, famous for her luxuriant hair. She readily gave herself, for money, to both friends. The piquant woman was sufficiently corrupt and practical to know how to rouse jealousy in both boys, and nothing enriches women so much as the jealousy of their lovers. Timid, bashful Ushakov endured his rival with a heavy heart, while the bestial and dissolute Winkel, as might have been expected, gave full rein to his feelings."
Дружба Ушакова и Винкеля продолжалась недолго. Они обратились в непримиримых врагов, когда оба одновременно влюбились в модистку Касаткину, в ничтожную, но очень пикантную женщину, славившуюся своими роскошными волосами. Она охотно отдалась за деньги обоим приятелям. Пикантная женщина была достаточно развращена и практична, чтобы суметь возбудить в обоих мальчиках ревность, а ничто так не обогащает женщин, как ревность любовников. Робкий и застенчивый Ушаков скрепя сердце терпел соперника, животный же и развратный Винкель, как и следовало ожидать, дал полную волю своему чувству".
"Pavel Sergeich!" they called from the drawing room. "Come here!"
– Павел Сергеич! – закричали в гостиной. – Подите сюда!
Pavel Sergeich jumped up and ran to the ladies.
Павел Сергеич вскочил и побежал к дамам.
"Sing the duet with Michel!" said his wife. "You sing the first part, and he’ll sing the second."
– Пой с Мишелем дуэт! – сказала жена. – Ты пой первого, а он споет второго.
"All right! Give us the note!"
– Ладно! Давайте тон!
Pavel Sergeich waved the pen, still glistening with ink, stamped his foot, and, making a face of suffering, sang "Nights of Madness" together with the student.
Павел Сергеич взмахнул пером, на котором еще блестели чернила, топнул ногой и, сделав страдальческое лицо, запел со студентом "Ночи безумные".
"Bravo!" he laughed, finishing the song and seizing the student by the waist. "What fine fellows we are! I’d sing something else too, but devil take it, I have to write!"
– Браво! – захохотал он, кончив петь и хватая студента за талию. – Какие мы с вами молодцы! Еще бы что-нибудь спеть, да чёрт его подери, писать нужно!
"Oh, drop it! What’s the hurry!"
– Да вы бросьте! Охота вам!
"No, no, no... I promised! Don’t tempt me! The story has to be finished today!"
– Ни-ни-ни... Обещал! И не искушайте! Сегодня же рассказ должен быть готов!
Pavel Sergeich waved his arms, ran back to his room, and went on writing:
Павел Сергеич замахал руками, побежал к себе и продолжал писать:
"One day, at about ten in the evening, when Ushakov was on duty at the office, Winkel made his way into the duty room, crept up behind his rival, and struck him on the head with a small axe. How bestial and frenzied he was at the moment of the murder can be seen from the fact that the medical experts found eleven wounds on Ushakov’s head. The criminal did not reason, either during or after the murder. Having done with his rival, he, spattered with blood, without letting go of the axe, climbed for some reason up into the attic, made his way from there through a skylight onto the roof, and the office watchmen long heard someone walking and clambering about on the iron roof. From the government building Winkel climbed down a drainpipe onto the roof of the neighboring house, from that house he crossed to another, and in this way wandered over the rooftops until he was finally caught.
"Однажды, часов в 10 вечера, когда Ушаков дежурил в канцелярии, Винкель пробрался в дежурную комнату, подкрался сзади к своему сопернику и небольшим топором ударил его по голове. Как он в момент убийства был животен и исступлен, видно из того, что врачи-эксперты нашли на голове Ушакова одиннадцать ран. Преступник не рассуждал ни во время, ни после убийства. Покончив с соперником, он, обрызганный кровью, не выпуская из рук топора, полез для чего-то на чердак, оттуда через слуховое окно пробрался на крышу, и канцелярские сторожа долго слышали, как кто-то шагал и карабкался по железной крыше. С казенного здания Винкель спустился по водосточной трубе на крышу соседнего дома, с этого дома перелез он на другой и таким образом блуждал по крышам до тех пор, пока его не задержали.
The murdered Ushakov was buried by the whole town, with music and wreaths. Public feeling was so inflamed against the murderer that crowds of people went to the prison just to gaze at the walls behind which Winkel languished, and only two or three days after the funeral a cross was set upon the murdered man’s grave bearing the vengeful inscription: "Slain by the hand of a murderer." But no one was affected by Ushakov’s death so much as his mother. The unhappy old woman, learning of the death of her only son, very nearly lost her mind..."
Убитого Ушакова хоронил весь город с музыкой и венками. Общественное мнение было возбуждено против убийцы до такой степени, что народ толпами ходил к тюрьме, чтобы поглядеть на стены, за которыми томился Винкель, и уже через два-три дня после похорон на могиле убитого стоял крест с мстительною надписью: "Погиб от руки убийцы". Но ни на кого так не подействовала смерть Ушакова, как на его мать. Несчастная старуха, узнав о смерти своего единственного сына, едва не сошла с ума..."
Pavel Sergeich wrote another page, smoked two cigarettes one after the other, lay about on the couch for a while, then sat down at the desk again and went on:
Павел Сергеич написал еще одну страничку, выкурил подряд две папиросы, повалялся на кушетке, потом опять сел за стол и продолжал:
"Old Mrs. Ushakova was led into the courtroom on someone’s arm and gave her testimony seated in a chair. Her testimony consisted in this: she trembled all over, turned toward the defendant, and, shaking her fists at him, cried out:
"Старуха Ушакова была введена в залу суда под руки и давала показания, сидя в кресле. Показания ее состояли в том, что она затряслась всем телом, обернулась к подсудимому и, грозя на него кулаками, закричала:
"You killed my son! You!"
– Это ты убил моего сына! Ты!
"I don’t deny it..." Winkel muttered sullenly.
– Я и не отказываюсь... – угрюмо проворчал Винкель.
"You don’t dare deny it!" the old woman went on, not listening to the presiding judge. "You killed him!"
– Ты и не смеешь отказываться! – продолжала старуха, не слушая председателя. – Ты убил!
Winkel’s aunt, the old general’s widow, dulled with grief, before giving her own testimony gazed senselessly at her nephew for some three minutes and then asked, in a tone that made the whole courtroom shudder:
Тетка Винкеля, старая генеральша, отупевшая от горя, перед тем, как давать показания, минуты три бессмысленно глядела на своего племянника и потом спросила тоном, заставившим вздрогнуть весь суд:
"Nikolai, what have you done?"
– Николай, что ты сделал?
She could say no more. The appearance of the two old women produced a crushing impression on the public. It is said that, meeting in the corridor of the courthouse, they made such a scene for each other as moved even the court ushers to tears. Old Mrs. Ushakova, embittered by grief, fell upon the general’s widow and heaped abuse on her. She addressed her with the familiar "thou," reproached her, cursed her, threatened her with God’s judgment, and so on. Winkel’s aunt at first listened to her in silence, with submissive meekness, and only said:
Больше она не могла говорить. Появление обеих старух произвело на публику гнетущее впечатление. Рассказывают, что, встретясь в коридоре суда, они устроили друг другу сцену, возмутившую до слез даже судейских курьеров. Старуха Ушакова, ожесточенная горем, набросилась на генеральшу и осыпала ее ругательствами. Она говорила ты, упрекала, бранилась, грозила богом и проч. Тетка Винкеля сначала слушала ее молча, с покорным смирением, и только говорила:
"Have mercy! He and I are punished enough as it is!"
– Будьте милосердны! Он и я и так уж наказаны!
But then she could bear it no longer, and began answering abuse with abuse.
Потом же не выдержала и на брань стала отвечать бранью.
"If you had no son," she cried, "my Kolya wouldn’t be sitting there now! Your son ruined him!" – and so on.
– Не будь у вас сына, – кричала она, – мой Коля не сидел бы теперь здесь! Ваш сын погубил его! – и т. д.
The two old women were with difficulty pulled apart... By the verdict of the jury, Winkel was sentenced to ten years’ penal servitude."
Старух едва розняли... Вердиктом присяжных Винкель был приговорен в каторжные работы на десять лет".
"Nikonov has a splendid bass!" Pavel Sergeich heard his wife’s voice. "Splendid, deep, rich bass... I don’t understand, my dear, why he doesn’t go on the opera stage."
– У Никонова прекрасный бас! – услышал Павел Сергеич голос своей жены. – Прекрасный, густой, сочный бас... Я не понимаю, милая, отчего он не идет в оперу?
Pavel Sergeich’s eyes went wide and he jumped up...
Павел Сергеич сделал большие глаза и вскочил...
"You say Nikonov has a good bass?" he asked, poking his head into the drawing room. "Nikonov has a go-o-od bass?"
– Ты говоришь, у Никонова хороший бас? – спросил он, выглядывая в гостиную. – У Никонова хо-роший бас?
"Yes, Nikonov."
– Да, у Никонова.
"Well, my dear, then you understand nothing whatever..." Pavel Sergeich threw up his hands. "Your Nikonov is a cow! He bellows, he wheezes, as if his guts were being pulled out of him, and his voice wobbles and shakes like a cork in an empty bottle! I can’t stand it! Your Nikonov has as much of an ear as this sofa!"
– Ну, матушка, значит, ты ничего не понимаешь... – развел руками Павел Сергеич. – Твой Никонов – корова! Ревет, хрипит, точно из него кишки тянут, а голос вибрирует и дрожит, как пробка в пустой бутылке! Не выношу! Слуху у твоего Никонова столько же, сколько у этого дивана!
"Nikonov a singer!" he went on indignantly, coming back to the desk five minutes later and sitting down to write. "Good God, what taste! That Nikonov ought to go sing in the streets, not on the opera stage!"
– Никонов певец! – возмущался он, возвращаясь через пять минут к столу и садясь писать. – Боже мой, что за вкусы! Этому Никонову в уличные певцы идти, а не в оперу!
Still fuming, he angrily dipped his pen and began to write:
Продолжая возмущаться, он сердито умокнул перо и стал писать:
"The general’s widow, Winkel’s aunt, went to Petersburg to petition that her nephew not be led out to the pillory of public shame. While she was away, Winkel managed to escape from prison."
"Генеральша Винкель поехала в Петербург хлопотать, чтобы ее племянника не вывозили к позорному столбу. Пока она ездила, Винкель ухитрился бежать из тюрьмы".
"What glorious weather!" sighed the student in the drawing room.
– Какая чудная погода! – вздохнул в гостиной студент.
"He was found," Pavel Sergeich went on, "at the railway station under a freight car, from which he was dragged out only with great difficulty. The man evidently still wanted to live... The wretch bared his teeth at the guards, and when he was led off to prison, he wept bitterly."
"Его нашли, – продолжал Павел Сергеич, – на вокзале под товарным вагоном, откуда его вытащили с большим трудом. Человеку, очевидно, хотелось еще жить... Несчастный скалил зубы на конвойных и, когда его вели в тюрьму, горько плакал".
"It’s lovely out of town now!" said Sofya Vasilyevna. "Pavel, do stop writing, for heaven’s sake!"
– Теперь за городом хорошо! – сказала Софья Васильевна. – Павел, да брось там писать, ей-богу!
Pavel Sergeich nervously scratched the back of his head and went on:
Павел Сергеич нервно почесал затылок и продолжал:
"The aunt’s petition did not succeed... Before leaving his native town, Winkel was inescapably to undergo the ordeal of the pillory, but his proud aunt had her way after all: on the eve of the civil execution, Winkel poisoned himself. He was buried beyond the cemetery wall, in the place where suicides were buried."
"Ходатайство тетки не увенчалось успехом... Винкель перед отъездом из родного города должен был неминуемо пережить позорный столб, но гордая тетка настояла на своем: накануне гражданской казни Винкель отравился. Его похоронили за кладбищем, в том месте, где хоронили самоубийц"...
Pavel Sergeich looked out the window at the starry sky, grunted, and went into the drawing room.
Павел Сергеич поглядел в окно на звездное небо, крякнул и пошел в гостиную.
"Yes, it would be good to go tearing off out of town now!" he said, sinking into an armchair. "The weather is glorious!"
– Да, хорошо бы теперь катнуть за город! – сказал он, опускаясь в кресло. – Погода – антик!
"Well then? Let’s go!" his wife exclaimed, all in a flutter. "Let’s go, everyone!"
– Ну что ж? И поедем! – всполошилась жена. – Поедемте, господа!
"Ah, the devil take it! I still have to finish the story! I’ve barely done half of it... Though it would be nice to call up a couple of troikas... send the drivers straight to the devil, climb up onto the box myself, and – hey, gallop away! Ah, devil take me, my swift ones! Only first I need to loosen my collar a bit at home."
– Э, да кой чёрт! Мне рассказ оканчивать нужно! Едва половину написал... А хорошо бы оно позвать парочку троек... ямщиков сейчас к чёрту, сесть на козлы, и – ай, жги говори! Ах, чёрт меня подери, залетные! Только сначала нужно дома малость за галстух перепустить.
"Splendid! Let’s go, then!"
– И отлично! Давайте поедем!
"No, no... not for anything! I won’t budge from this spot till I finish the story! And don’t ask me to!"
– Ни-ни... ни за что! Не двинусь с места, пока не кончу рассказа! И не просите!
"Well then, go on, hurry up and finish! By the time the troikas arrive and the wine is brought, you’ll have time to finish it five times over..."
– Так вы идите, поскорей оканчивайте! Пока приедут тройки и принесут вино, вы успеете пять раз кончить...
The ladies surrounded Pavel Sergeich and pestered him. He waved his hand and gave in. The student ran off for the troikas and wine, the ladies bustled about. Running back to his room, Pavel Sergeich seized his pen, struck the manuscript with his fist, and went on:
Дамы обступили Павла Сергеича и затормошили его. Он махнул рукой и согласился. Студент побежал за тройками и вином, дамы засуетились. Прибежав к себе, Павел Сергеич схватил перо, стукнул кулаком по рукописи и продолжал:
"Every day old Mrs. Ushakova went to her son’s grave. Whatever the weather, whether it rained or an evil blizzard raged, every morning at about ten her horses stood by the cemetery gates, and she herself sat by the grave, wept, and gazed with a kind of hunger, as though admiring it, at the inscription: "Slain by the hand of a murderer.""
"Каждый день старуха Ушакова ездила на могилу сына. Какая бы ни была погода, шел ли дождь, или бушевала злая вьюга, каждое утро часу в десятом ее лошади стояли у ворот кладбища, а она сама сидела у могилы, плакала и с жадностью, точно любуясь, глядела на надпись: "Погиб от руки убийцы"".
When the student returned, Pavel Sergeich drained a glass of wine at one go and wrote on:
Когда вернулся студент, Павел Сергеич выпил залпом стакан вина и писал:
"For five years she went to the cemetery, missing not a single day. The cemetery became her second home. In the sixth year she fell ill with inflammation of the lungs and did not go to her son for a whole month."
"Пять лет ездила она на кладбище, не пропуская ни одного дня. Кладбище стало ее вторым домом. На шестой год она заболела воспалением легкого и целый месяц не ездила к сыну".
"Do stop it already!" they urged Pavel Sergeich. "Drop it! Here, have another drink!"
– Да будет вам! – торопили Павла Сергеича. – Бросьте! Нате, выпейте еще!
"In a moment, in a moment... I’ve come to the most interesting part... Wait, my dears, don’t interrupt me..."
– Сейчас, сейчас... Дошел до самого интересного места... Погодите, голубчики, не мешайте...
"Arriving at the cemetery after her illness," Pavel Sergeich went on, "the old woman noticed, to her horror, that she had forgotten where her son’s grave was. The illness had robbed her of her memory... She ran about the cemetery, sinking waist-deep in the snow, beseeching the watchmen... The watchmen could point out the place where her son was buried only approximately, for, to the old woman’s misfortune, during her long absence the cross had been stolen from the grave by beggars who traded in grave crosses.
"Приехав после болезни на кладбище, – продолжал Павел Сергеич, – старуха к ужасу своему заметила, что она забыла, где находится могила ее сына. Болезнь отняла у нее память... Она бегала по кладбищу, по пояс вязла в снегу, умоляла сторожей... Сторожа могли указать ей место, где погребен ее сын, только приблизительно, так как на несчастье старухи во время ее долгого отсутствия крест был украден с могилы нищими, занимающимися продажей могильных крестов.
"Where is he?" the old woman rushed about. "Where is my son? For the second time they have taken my son from me!""
– Где он? – металась старуха. – Где мой сын? У меня во второй раз отняли сына!"
"Are you ever going to finish, or not?" cried Sofya Vasilyevna. "How shameless, to keep five people waiting on one! Drop it!"
– Да ты кончишь когда-нибудь или нет? – крикнула Софья Васильевна. – Как это бессовестно заставлять пятерых ожидать одного! Брось!
"In a moment, in a moment," Pavel Sergeich muttered, drinking a glass of wine and wrinkling his brow. "In a moment... Ah, you’ve made me lose my place!"
– Сейчас, сейчас, – бормотал Павел Сергеич, выпивая стакан вина и морща лоб. – Сейчас... Эх, ты мне помешала!
Pavel Sergeich rubbed his forehead hard, ran his eyes blankly over everyone, and, nervously tapping his heel, wrote:
Павел Сергеич сильно потер себе лоб, тупо обвел всех глазами, и, нервно стуча каблуком, написал:
"Unable to find the grave, the old woman, pale, bareheaded, barely able to walk and closing her eyes in exhaustion, turned toward the gate to go home. But before she could get into her carriage, she had to endure one more ordeal. At the cemetery gates she met Winkel’s aunt."
"Не найдя дорогой могилы, старуха, бледная, с открытой головой, еле ступая и закрывая в изнеможении глаза, направилась к воротам, чтобы ехать домой. Но прежде, чем сесть в экипаж, ей пришлось пережить еще одну передрягу. У кладбищенских ворот она встретила тетку Винкеля".
"That’s exactly how such gentlemen ought to be treated!" said one of the guests, and snatched the manuscript up off the desk. "Let’s go!"
– С такими господами только так и можно поступать! – сказала одна из гостей и схватила со стола рукопись. – Едем!
Pavel Sergeich began to protest, but then waved his hand, tore up the manuscript, cursed the editor for some reason, and, whistling, dashed off to the front hall to help the ladies with their coats.
Павел Сергеич начал было протестовать, но потом махнул рукой, изорвал рукопись, выругал для чего-то редактора и, посвистывая, поскакал в переднюю одевать дам.