The Jubilee
Юбилей
Headnote
1 "The Jubilee" (1886) is a comic sketch of provincial theatrical life, built around a testimonial dinner thrown by a company of actors for the tragedian Tigrov, marking twenty-five years on the stage. As the speeches and toasts pile up – each more overwrought than the last – the piece deflates the pretensions of its cast one by one: the pompous orator quoting cliches about art and materialism, the maudlin simpleton who cannot praise his colleague without also insulting him, and Tigrov himself, who "proves" his fame by producing a fistful of unpaid hotel bills from thirty-six cities. The jubilee’s solemnity collapses further with the arrival of the tight-fisted, evasive theater manager, and the evening ends not in dignity but in drunkenness, an empty purse, and a scheme to pawn the very gift the company had just presented.
2 The story belongs to Chekhov’s early comic vein, mining the same backstage milieu he returned to elsewhere – actors’ vanity, chronic poverty, and the gap between grandiloquent rhetoric about Art and the shabby reality of touring provincial theater. Much of the humor turns on voice: the empty rhetorical excess of the toasts (serpents and chasms, "burning hearts," a man "with one foot in the grave") set against the petty, mercenary concerns underneath – unpaid wages, bar tabs, a borrowed armchair that must be returned before the next performance. The satire is affectionate rather than cruel; the closing paragraphs of section 34, praising the sincerity of actors’ unguarded reminiscences, suggest Chekhov’s real sympathy lay with the profession even as he mocked its self-important rituals.
At the "Kars" hotel a modest celebration was taking place: the acting fraternity was giving a dinner for the tragedian Tigrov in honor of his twenty-five years of service upon the artistic field. The whole company sat around the long table, with the sole exception of the manager, who out of stinginess had not subscribed to the dinner, but had promised to arrive by the end of it. The "esteemed comrade," by right of being the man of the hour, sat in the most important place, in an armchair with a high straight back. He was red, sweated a great deal, cleared his throat, blinked his eyes, and altogether felt out of sorts. Whether he was moved by a rush of jubilee feeling, or by the fact that he had arrived to dinner already "three sheets to the wind," was hard to tell. On his right sat the grande-dame Likanida Ivanovna Svirepeyeva, the manager’s "objet" from the French objet (object)., in tortoiseshell pince-nez and with a generously powdered nose; on his left, the ingenue Sofya Denisovna Unylova. From the ladies on either side of the table stretched two rows of clean-shaven men.
В гостинице "Карс" происходило скромное торжество: актерская братия давала обед трагику Тигрову в честь его двадцатипятилетнего служения на артистическом поприще. За длинным столом заседал весь персонал за исключением одного только антрепренера, который по скупости в обеденной подписке не участвовал, но обещался приехать к концу обеда. "Уважаемый товарищ", на правах виновника торжества, сидел на самом главном месте, в кресле с высокой прямой спинкой. Он был красен, много потел, крякал, моргал глазами, вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Волновался ли он от наплыва юбилейных чувств, или оттого, что явился к обеду, будучи уже на "седьмом взводе", понять было трудно. По правую руку его сидела grande-dame Ликанида Ивановна Свирепеева, "обже" от франц. objet (предмет). антрепренера, в черепаховом pince-nez и с щедро напудренным носом, по левую – ingenue Софья Денисовна Унылова. От дам по обе стороны стола тянулось два ряда мужчин с бритыми физиономиями.
Before the soup, when the actors had drunk their vodka and had a bite to eat, the raisonneur Babelmandebsky rose and pronounced:
Перед супом, когда актеры выпили водки и закусили, поднялся резонер Бабельмандебский и произнес:
"Gentlemen! I propose we drink a toast to the health of the man of the hour, Vasilisk Afrikanych Tigrov! Hoorr... ah... ah!"
– Господа! Предлагаю выпить тост за здоровье юбиляра Василиска Африканыча Тигрова! Уррр... а... а!
The actors bellowed hurrah, rose from their places, and surged toward the man of the hour. After a long round of clinking glasses and kissing, when the actors had sat down again, the jeune premier leading man (French). Violansky rose – a talentless man who had acquired a reputation as an educated actor only because he spoke through his nose, kept a dictionary of "30,000 Foreign Words" in his room, and was a master of delivering long speeches.
Актеры рявкнули ура, поднялись с мест и повалили к юбиляру. После долгого чоканья и поцелуев, когда актеры уселись, поднялся jeune premier первый любовник (франц.). Виоланский, человек бесталанный, но приобревший репутацию актера образованного только потому, что говорит в нос, держит у себя в номере словарь "30000 иностранных слов" и мастер говорить длинные речи.
"Esteemed comrade!" he began, rolling his eyes. "Today marks exactly a quarter of a century since the moment you set foot upon the thorny path of art. Yes! You look back with astonishment, with a certain dread, upon the road you have traveled, and I see how your brow is furrowed with wrinkles. Yes, it was a terrible road! Far off your star glimmered... Wrapped in impenetrable darkness, you strove greedily toward it, while along your path lay chasms and ravines, full of hissing serpents, amphibians, and vermin."
– Уважаемый товарищ! – начал он, закатывая глаза. – Сегодня исполнилось ровно четверть столетия с того момента, когда ты вступил на тернистую стезю искусства. Да! Ты удивленно, с некоторым страхом оглядываешься на пройденный тобою путь, и я вижу, как чело твое покрывается морщинами. Да, то был страшный путь! Вдали мерцала твоя звезда... Окутанный беспросветною тьмою, ты жадно стремился к ней, а на пути твоем лежали пропасти и овраги, полные шипящих змий, амфибий и гадов.
The orator went on to say that no one has as many enemies as actors have. Casting one thought after another into the air, he declared that even a mediocre actor, modestly toiling away somewhere in the provinces, brings humanity far more benefit than Struve, who builds bridges, or Yablochkov, who invents electric lighting; that one might still debate which is more useful, the theater or the railways. Growing ever more inflamed, he proclaimed that were there no arts upon the earth, the earth would turn into a wasteland, that the world is perishing from materialism, and that it lies upon the people of art to "burn the hearts" of the servants of the golden calf. The devil only knows what else he said, and he finished by shaking his fist at the window, flinging away his napkin, and declaring that only a grateful posterity could ever do Tigrov justice.
Далее оратор сказал, что ни у кого нет столько врагов, как у актеров. Выбрасывая в воздух мысль за мыслью, он высказал, что даже посредственный актер, скромно подвизающийся где-нибудь в глуши, приносит человечеству гораздо больше пользы, чем Струве, строящий мосты, или Яблочков, выдумывающий электрическое освещение, что можно еще поспорить о том, что полезнее: театр или железные дороги? Всё более воспламеняясь, он заявил, что, не будь на земле искусств, земля обратилась бы в пустыню, что мир погибает от материализма и что на обязанности людей искусства лежит "жечь сердца" служителей золотого тельца. Чёрт знает, чего он только не говорил, и кончил тем, что погрозил окну кулаком, отшвырнул от себя салфетку и сказал, что оценить Тигрова может одно только благодарное потомство.
When he fell silent, the actors again bellowed hurrah and, noisily rising from their places, surged toward the man of the hour. Violansky kissed Tigrov three times and, on behalf of all his comrades, presented him with a small plush album with the letters "V. T." embroidered on it in gold thread. The moved tragedian burst into tears, embraced everyone at the table, then sank into his armchair in blissful exhaustion and with trembling fingers began leafing through the album. In the whole album there were about twenty photographs, but not one that could pass for a tolerably decent human face. Instead of faces there were sorts of grimaces, with crooked mouths, flattened noses, and eyes either excessively narrowed or unnaturally bulging. Not a single necktie sat where it belonged, every face bore a savage expression, and the head of the prompter Pudoyedov had two outlines, one of which had been badly smudged over with retouching. (The fact was that the actors had gone to be photographed on St. Nicholas’s Day, having already attended three name-day parties, and the man who took the pictures was "the photographer Dergachov from Warsaw," a small, half-blind little man who plied three trades at once: photography, tooth-pulling, and lending money on pawn.)
Когда он умолк, актеры опять рявкнули ура и, шумно поднявшись с мест, повалили к юбиляру. Виоланский три раза поцеловался с Тигровым и от лица всех товарищей поднес ему небольшой плюшевый альбом с вышитыми на нем золотою канителью литерами "В. Т.". Растроганный трагик заплакал, обнял всех обедавших, потом в сладостном изнеможении опустился в свое кресло и дрожащими пальцами стал перелистывать альбом. Во всем альбоме было около двадцати фотографий, но не было ни одной мало-мальски приличной, человеческой физиономии. Вместо лиц были какие-то рожи с кривыми ртами, приплюснутыми носами и с слишком прищуренными или неестественно выпученными глазами. Ни один галстух не сидел на месте, все рожи имели зверское выражение, а голова суфлера Пудоедова имела два контура, из которых один был плохо замазан ретушью. (Дело в том, что актеры ходили сниматься в Николин день, побывав на трех именинах, и снимал их "фотограф Дергачов из Варшавы", маленький подслеповатый человечек, занимающийся сразу тремя ремеслами: фотографией, зубодерганьем и ссудой денег под залог.)
Before the roast, the simpleton spoke – a passportless actor who called himself Grigory Borshchov. He craned his neck, pressed his hand to his heart, and said:
Перед жарким говорил простак, беспаспортный актер, называющий себя Григорием Борщовым. Он вытянул шею, приложил руку к сердцу и сказал:
"Listen, Vasya... My word of honor... strike me down if I lie, you have talent! Anyone will tell you so... And you’d have gone far, brother, if not for this business here" (the orator flicked himself on the throat) "and if not for your dog of a temper... The devil only knows, you go picking fights and quarrels everywhere, you go shoving your honesty in where it isn’t wanted... Forgive me, brother, but I’m speaking my conscience, so help me God! You’ve got such a rotten temper that no devil could get along with you... That’s the truth! Forgive me, brother, I do love you... and everyone loves you..."
– Послушай, Вася... Честное мое слово... накажи меня господь, у тебя есть талант! Всякий тебе скажет, что есть... И ты далеко бы, брат, пошел, если б не эта штука (оратор щелкнул себя по шее) и если б не твой собачий характер... Чёрт тебя знает, везде ты лезешь в драку и в ссору, суешься со своей честностью куда и не нужно... Ты меня, брат, извини, но я по совести... ей-богу! Такой у тебя сволочной характер, что никакой чёрт с тобой не уживется... Это верно! Ты, брат, извини, я ведь тебя люблю... и всякий тебя любит...
Borshchov leaned over and kissed the man of the hour on the cheek.
Борщов потянулся и поцеловал юбиляра в щеку.
"Forgive me, my dear soul," he went on, "you have talent! Only don’t you go... don’t lean so hard on the port wine. After vodka that rotgut is death!"
– Извини, душа моя, – продолжал он. – У тебя есть талант! Только ты не тово... не налегай на портвейн. После водки этот сиволдай – смерть!
After Borshchov, the man of the hour himself began to speak. With an inspired, weeping face, blinking his eyes and mangling a handkerchief in his hands, he rose and began in a trembling voice:
После Борщова заговорил сам юбиляр. С вдохновенным, плачущим лицом, моргая глазами и терзая в руках носовой платок, он поднялся и начал дрожащим голосом:
"My dear and precious friends! Allow me, on this joyful day, to speak before you all that has gathered here, in my breast, beneath the vaults of my spiritual edifice... Before you stands an old man, whitened with gray hairs, standing with one foot in the grave... I... I weep. But then, what are human tears? Nothing but faint-hearted psychiatry and nothing more! Courage, old man! Away, tears! Grow no older, nerves! Hold your finger raised and upright! Before you, friends, stands the little actor Tigrov, that very same man who made the walls of thirty-six theaters tremble, that very same man who embodied the images of Belisarius, Othello, Franz Moor! My name is known in thirty-six cities... There!"
– Милые и дорогие друзья мои! Позвольте мне в сей радостный день высказать перед вами всё, что накопилось тут, в груди, под сводами моего душевного здания... Пред вами старец, убеленный сединами, стоящий одною ногою в могиле... Я... я плачу. Впрочем, что такое слезы человеческие? Одна только малодушная психиатрия и больше ничего! Бодро же, старик! Прочь слезы! Не старейте, нервы! Держите перст возвышенно и прямо! Пред вами, друзья, актеришка Тигров, тот самый, который заставлял дрожать стены тридцати шести театров, тот самый, который воплощал образы Велизария, Отелло, Франца Моора! Тридцати шести городам известно имя мое... Вот!
Tigrov reached into his breast pocket, pulled out a bundle of tavern bills, and shook them in the air.
Тигров полез в боковой карман, достал оттуда пачку трактирных счетов и потряс ею в воздухе.
"Here is the proof!" he cried, proudly lifting his head. "The bill of the Moscow hotel ’Grand-Hotel,’ the bill of the Kharkov hotel ’Bel-Vue,’ of the Penza Varentsov, of the Taganrog ’European,’ the Saratov ’Metropolitan,’ the Orenburg ’European,’ the Tambov ’Grand-Hotel,’ the Arkhangelsk ’Golden Anchor,’ and so on! There! Thirty-six cities! And what of it?! There has not passed a single day of my life in which I did not fall victim to some vile intrigue."
– Вот доказательство! – крикнул он, гордо поднимая голову. – Счет московской гостиницы "Гранд-Отель", счет харьковской гостиницы "Бель-Вю", пензенской Варенцова, таганрогской "Европейской", саратовской "Столичной", оренбургской "Европейской", тамбовской "Гранд-Отель", архангельской "Золотой якорь" и так далее! Вот! Тридцать шесть городов! И что же?! Не проходило ни одного дня в моей жизни, чтобы я не падал жертвою гнусной интриги.
Such a turn in Tigrov’s speech should not seem strange: there exists a law of nature by which a Russian actor, even speaking of the weather, cannot fail to mention intrigues...
Такой переход в речи Тигрова не может показаться странным: существует закон природы, по которому русский актер, говоря даже о погоде, не может умолчать об интригах...
"Everyone who could, laid before me the snares of malice and Jesuitry!" the tragedian went on, angrily rolling his eyes. "I will tell all! Let your hair stand on end, let the blood freeze in your veins and the walls shudder, but let the truth come out! I fear nothing!"
– Всякий, кто мог, расставлял передо мной сети ехидства и иезуитизма! – продолжал трагик, сердито вращая глазами. – Я все выскажу! Пусть волосы ваши станут дыбом, пусть кровь замерзнет в жилах и дрогнут стены, но истина пусть идет наружу! Ничего не боюсь!
But the truth did not manage to come out, for the door opened and into the hall walked the manager Feniksov-Diamantov, a tall, gaunt man with the face of a retired clerk and large wads of cotton wool in his ears. He entered as all Russian managers enter: mincing along on little feet, rubbing his hands, and glancing fearfully behind him, as though he had just stolen chickens or received a good scolding from his wife. Like all managers, he had a chilled and guilty look about him, spoke in an unpleasant, ingratiating little tenor, and gave the impression every minute of a man hurrying off somewhere and having forgotten something.
Но истина не успела выйти наружу, так как отворилась дверь и в залу вошел антрепренер Фениксов-Диамантов, высокий, тощий человек с лицом отставного стряпчего и с большими кусками ваты в ушах. Вошел он, как входят вообще все российские антрепренеры: семеня ножками, потирая руки и пугливо озираясь назад, словно только что крал кур или получил хорошую встрепку от жены. Как и все антрепренеры, он имел озябший и виноватый вид, говорил противным, заискивающим тенорком и каждую минуту давал впечатление человека, куда-то спешащего и что-то забывшего.
"Good day, Vasilisk Afrikanych," he began speaking quickly, approaching the man of the hour. "Congratulations, my dear fellow... Oh, I’m run off my feet! Well, God grant you, you understand... Why, I’ve known you fifteen years! Why, I remember you when you were still in Miloslavsky’s company! Oh, I’m quite run ragged."
– Здравствуй, Василиск Африканыч, – быстро заговорил он, подходя к юбиляру. – Поздравляю тебя, голубчик... Ох, замучился! Ну, дай тебе бог, понимаешь... Ведь я тебя пятнадцать лет знаю! Ведь я тебя помню, когда ты еще у Милославского служил! Ох, забегался совсем.
Diamantov glanced about fearfully and, rubbing his hands, sat down at the table.
Диамантов пугливо огляделся и, потирая руки, сел за стол.
"I was just now at the mayor’s," he went on, eyeing the plates suspiciously. "He invited me for tea, but I declined... Simply run ragged, running about so! I don’t believe I subscribed to the dinner, but all the same, I... I’ll have some vodka."
– Сейчас у городского головы был, – продолжал он, подозрительно оглядывая тарелки. – Приглашал меня к чаю, да я отказался... Просто замучился, бегаючи! В подписке на обед я, кажется, не участвовал, а все-таки я... водки выпью.
"Go on, go on!" the actors waved their hands, turning to the man of the hour.
– Продолжай, продолжай! – замахали руками актеры, обращаясь к юбиляру.
Tigrov frowned still more deeply and spoke on:
Тигров еще больше нахмурился и заговорил:
"If, gentlemen, my words have displeased anyone, then let him leave, but I am accustomed to cutting the truth straight and... and I fear no devil whatever... No one dares forbid me to speak... Yes... I say what I wish to sa... say... I am a free man!"
– Ежели, господа, кому-нибудь мои слова не понравились, тот пусть выходит, но я привык правду резать и... и никакого чёрта не боюсь... Никто не смеет мне запретить говорить... Да... Что хочу, то и гово... говорю... Я свободен!
"Well then, speak on!"
– Ну и говори!
"I wish to say, in general, that in recent years the dramatic art has fa... fallen... And why? Because it has fallen into the hands of..." (the tragedian made a savage face and went on in a hissing half-whisper) "...fallen into the hands of vile fists, of contemptible slaves, mired in kopecks, executioners of art, made to grovel, not to reign in the temple of the muses! Yes indeed!"
– Я вообще желаю вам сказать, что в последние годы сценическое искусство па... пало... А почему? А потому, что оно попало в руки... (трагик сделал зверское лицо и продолжал шипящим полушёпотом)... попало в руки гнусных кулаков, презренных рррабов, погрязших в копейках, палачей искусства, созданных, чтоб пресмыкаться, а не главенствовать в храме муз! Да-а!
"Wait, wait," Diamantov interrupted him, helping himself to goose with cabbage. "That’s not it at all! Art has indeed fallen, but why? Because views have changed! Nowadays it is fashionable to demand lifelikeness for the stage. My dear fellow, the stage has no need of lifelikeness! To the devil with lifelikeness! You can see it everywhere – in the tavern, at home, in the marketplace – but for the theater, give me expression! It’s expression that’s needed there!"
– Постой, постой, – перебил его Диамантов, накладывая себе в тарелку гуся с капустой. – Совсем не то! Искусство, действительно, пало, но почему? Потому что изменились взгляды! Теперь принято требовать для сцены жизненность. Мамочка моя, для сцены не нужна жизненность! Пропади она, жизненность! Ее ты увидишь везде: и в трактире, и дома, и на базаре, но для театра ты давай экспрессию! Тут экспрессия нужна!
"What the devil, expression! What’s needed is fewer swindlers and scoundrels, not expression! What the devil is expression to me, when actors go for months on end without being paid their wages!"
– Кой чёрт экспрессия! Нужно, чтоб жуликов да прохвостов поменьше было, а не экспрессия! Чёрт ли в ней, в экспрессии, если актеры по целым месяцам жалованья не получают!
"Now look at you!" sighed the manager, putting on a tearful face. "You’re always trying to say something cutting! And why these hints, these half-words? Speak plainly, to my face... But never mind, I haven’t the time, I only dropped in for a moment... I still have to run to the printer’s..."
– Вот видишь, какой ты! – вздохнул антрепренер, делая плачущее лицо. – Всегда ты норовишь сказать какую-нибудь колкость! И к чему эти намеки, полуслова? Говорил бы прямо, в глаза... Впрочем, мне некогда, я ведь на минутку забежал... Мне еще в типографию сбегать нужно...
Diamantov jumped up, fidgeted about by the table, cast a wistful glance at the goose, and, giving a general bow, went scurrying toward the exit.
Диамантов вскочил, помялся около стола, тоскливо покосился на гуся и, отдав общий поклон, засеменил к выходу.
"And you’ve taken the little armchair from the theater!" he said, having reached the door, pointing at the chair the man of the hour was sitting in. "Don’t forget to bring it back, or there’ll be nothing for Claudius to sit on when we play ’Hamlet.’ Good health to you!"
– А креслице-то вы из театра взяли! – сказал он, подойдя к двери и указывая на кресло, на котором сидел юбиляр. – Не забудьте назад принести, а то "Гамлета" придется играть, и Клавдию не на чем сидеть будет. Доброго здоровья!
Once he had left, the man of the hour sulked.
По его уходе юбиляр надулся.
"Decent people don’t behave like that," he grumbled. "It’s low of you. Why didn’t you back me up? I wanted to smash that dog to smithereens..."
– Так порядочные люди не делают, – заворчал он. – Это подло с вашей стороны... Отчего вы меня не поддержали? Я хотел этого собаку вдрызг разбить...
When, after dessert, the ladies had said their goodbyes and left, the man of the hour went entirely to pieces and began swearing indecently. The wine bottles were already empty, and so the actors turned once more to vodka. From every end of the table anecdotes came pouring out, and when the stock of anecdotes ran dry, reminiscences of the past began. Such reminiscences always serve as the finest ornament of actorly gatherings. The Russian actor is endlessly likable when he is sincere, and instead of talking nonsense about intrigues, the decline of art, the bias of the press, and so forth, tells of what he has seen and heard... Sometimes it is enough to listen to some down-at-heel, dissipated comic actor, recalling times gone by, for one of the most attractive, most poetic images to rise up in your imagination – the image of a man frivolous unto the grave, harebrained, often vicious, but tireless in his wanderings, enduring as stone, stormy, restless, believing, and forever unhappy, who by his broad nature, his carelessness, and his unworkaday way of life calls to mind the mighty heroes of old... It is enough to listen to such reminiscences to forgive the teller all his transgressions, willing and unwilling, to be carried away and to envy him.
Когда после десерта дамы распрощались и уехали, юбиляр совсем раскис и стал неприлично браниться. Винные бутылки были уже пусты, а потому актеры опять начали с водки. Со всех концов стола посыпались анекдоты, а когда запас анекдотов иссяк, начались воспоминания о пережитом. Эти воспоминания всегда служат лучшим украшением актерских компаний. Русский актер бесконечно симпатичен, когда бывает искренен и вместо того, чтобы говорить вздор об интригах, падении искусства, пристрастии печати и проч., повествует о виденном и слышанном... Иногда достаточно бывает выслушать какого-нибудь захудалого, испитого комика, вспоминающего былое, чтобы в вашем воображении вырос один из привлекательнейших, поэтических образов, образ человека легкомысленного до могилы, взбалмошного, часто порочного, но неутомимого в своих скитаниях, выносливого, как камень, бурного, беспокойного, верующего и всегда несчастного, своею широкою натурой, беззаботностью и небудничным образом жизни напоминающего былых богатырей... Достаточно послушать воспоминаний, чтобы простить рассказчику все его прегрешения, вольные и невольные, увлечься и позавидовать.
By about ten o’clock those dining began settling up for the dinner, which of course did not pass without lengthy discussions and the summoning of the innkeeper. As it was still too early to sleep, from the "Kars" all the actors set off for the "Georgia," where they played billiards and drank beer.
В часу десятом обедающие стали расплачиваться за обед, что, конечно, не обошлось без длинных разговоров и вызова хозяина гостиницы. Так как рано еще было спать, из "Карса" все актеры отправились в "Грузию", где играли на биллиарде и пили пиво.
"Gentlemen, champagne!" the man of the hour let himself go. "Tonight of all nights... I wish to drink champagne! I’m treating everyone!"
– Господа, шампанского! – разошелся юбиляр. – Сегодня же... желаю пить шампанское! Угощаю всех!
But there was no drinking champagne to be had, for the tragedian found not a single kopeck in his pockets.
Но шампанского не пришлось пить, так как у трагика в карманах не нашлось ни копейки.
"Grrisha!" he muttered, coming out of the "Georgia" with Borshchov and Violansky. "We ought to go on to the ’Prrague’... It’s too early yet for bed! Where might we get five silver rubles?"
– Грриша! – бормотал он, выходя из "Грузии" с Борщовым и Виоланским. – Нам бы еще в "Пррагу" съездить... Рано еще спать! Где бы пять целковых достать?
The actors stopped and fell to thinking.
Актеры остановились и начали думать.
"Do you know what?" Violansky hit upon an idea. "Let’s take the album to Dergachov! What the devil do you need it for? I swear to God! He’ll give three rubles for it – and that will do for us!"
– Знаешь что? – надумал Виоланский. – Снесем-ка Дергачову альбом! На кой чёрт он тебе сдался? Ей-богу! Даст три целковых – и будет с нас!
The man of the hour agreed, and within a quarter of an hour the three travelers were already knocking at Dergachov’s gate.
Юбиляр согласился, и через четверть часа трое путников уже стучались в ворота Дергачова.