The Wolf
Волк
Headnote
1 "The Wolf" (1886) follows the landowner Nilov, a man renowned throughout his province for his enormous physical strength, as he and a magistrate friend, out hunting, take shelter for the evening at an old miller’s mill. Warned that a rabid wolf has been terrorizing the area, the company trades increasingly dread-filled talk about hydrophobia – at the time an untreatable and horrifying way to die. Stepping outside alone that night, Nilov is attacked by the wolf itself and, in a harrowing struggle, kills it bare-handed, but is bitten in the process. What follows is an escalating spiral of terror: Nilov, certain he is now doomed, rushes from a village healer to a country doctor to the city in search of a cure, until a physician friend talks him back from panic by walking him through the actual, much better odds – and Nilov’s terror converts, almost instantly, into boyish elation.
2 The story is a study in the psychology of fear rather than a wolf story proper: Chekhov, who trained as a physician, is precise about the medical realities of rabies (transmission rates, the effect of biting through clothing, the incurability once symptoms appear) while dramatizing how a physically fearless man – capable of throttling a wolf with his hands – is reduced to suicidal despair by an invisible, statistical threat he cannot fight. The wolf-fight itself, rendered in closely observed physical detail, is among Chekhov’s most vivid action sequences; the detail of the wolf’s dying eyes, which "were weeping, and looked almost human," is characteristic of his refusal to let even a rabid animal become a simple monster.
The landowner Nilov, a stout, powerfully built man famous throughout the whole province for his extraordinary physical strength, and the investigating magistrate Kupriyanov, returning one evening from a hunt, turned aside to the mill of old Maxim. Only two versts remained to Nilov’s estate, but the hunters were so worn out that they had no wish to go further, and resolved to make a long halt at the mill. This resolution made all the more sense in that Maxim kept tea and sugar on hand, while the hunters had with them a decent supply of vodka, brandy, and various homemade provisions.
Помещик Нилов, плотный, крепкий мужчина, славящийся на всю губернию своей необыкновенной физической силой, и следователь Куприянов, возвращаясь однажды вечером с охоты, завернули на мельницу к старику Максиму. До усадьбы Нилова оставалось только две версты, но охотники так утомились, что идти дальше не захотели и порешили сделать на мельнице продолжительный привал. Это решение имело тем больший смысл, что у Максима водились чай и сахар, а при охотниках имелся приличный запас водки, коньяку и разной домашней снеди.
After their snack the hunters set to their tea and fell into conversation.
После закуски охотники принялись за чай и разговорились.
"What’s new, old man?" Nilov turned to Maxim.
– Что новенького, дед? – обратился Нилов к Максиму.
"What’s new?" the old man grinned. "Why, here’s what’s new: I’ve been meaning to ask your honor for a little gun."
– Что новенького? – усмехнулся старик. – А то новенького, что собираюсь у вашей милости ружьеца попросить.
"What do you need a gun for?"
– На что тебе ружье?
"Eh? Well, maybe I don’t need one at all. I’m only asking for the look of the thing... It’s all the same, I can’t shoot anyway. The devil only knows where a mad wolf’s come from. Second day now he’s been running about here... Yesterday evening, near the village, he cut up a colt and two dogs, and this morning, just at first light, out I go, and there he is, the wretch, sitting under the willow, batting himself on the muzzle with his paw. I go at him with a ’shoo!’ – and he looks at me like an unclean spirit... I threw a stone at him, and he snapped his teeth, his eyes lit up like little candles, and off he went toward the aspen copse... I was frightened half to death."
– Чего-с? Оно, пожалуй, хоть и не надо. Я ведь это только так спрашиваю, для пущей важности... Всё равно стрелять не вижу. Шут его знает, откуда бешеный волк взялся. Второй уж день, как тут бегает... Вчера ввечеру около деревни жеребенка и двух собак зарезал, а нынче чуть свет выхожу я, а он, проклятый, сидит под ветлой и бьет себя лапой по морде. Я на него – "тю!", а он глядит на меня, как нечистая сила... Я в него камнем, а он заклацал зубами, засветил очами, как свечками, и подался к осиновому узлеску... Испугался я до смерти.
"The devil knows what’s going on..." muttered the magistrate. "A mad wolf running loose, and here we are wandering about..."
– Чёрт знает что... – пробормотал следователь. – Бешеный волк бегает, а мы тут шатаемся...
"Well, what of it? We’ve got guns, haven’t we."
– Ну, так что же? Ведь мы с ружьями.
"You’re surely not going to fire birdshot at a wolf..."
– Не станете же вы стрелять в волка дробью...
"Why shoot? One can simply lay him out with the butt of the gun."
– Зачем стрелять? Можно просто прикладом уложить.
And Nilov began to argue that there was nothing easier than killing a wolf with a rifle butt, and told of one occasion when he had laid out on the spot, with a single blow of an ordinary walking stick, a large mad dog that had attacked him.
И Нилов стал доказывать, что нет ничего легче, как убить волка прикладом, и рассказал один случай, когда он одним ударом обыкновенной трости уложил на месте напавшую на него большую бешеную собаку.
"It’s easy for you to talk!" sighed the magistrate, glancing enviously at his broad shoulders. "Such strength you’ve got – thank God, enough for ten men. Not with a stick – you could lay out a dog with a finger. Whereas an ordinary mortal, by the time he’s managed to raise his stick, and by the time he’s picked out the spot to strike, and so on and so forth, the dog will have managed to bite him five times over. An unpleasant business... There’s no illness more agonizing and terrible than hydrophobia. When I first happened to see a man gone mad with it, I went about like one demented for five days afterward, and I hated every dog-owner and dog in the world. In the first place, there’s the sheer suddenness of it, the abruptness of the disease... A man is walking along, healthy, at peace, thinking of nothing at all, and suddenly, out of nowhere – a mad dog snaps at him! The man is instantly seized by the terrible thought that he is lost beyond recall, that there is no salvation... And then imagine the agonizing, oppressive waiting for the sickness, which does not leave the bitten man alone for a single minute. After the waiting comes the sickness itself... And worst of all, the sickness is incurable. Once you’ve fallen ill, you may as well write yourself off. In medicine, so far as I know, there isn’t even a hint of a possibility of cure."
– Вам хорошо рассуждать! – вздохнул следователь, с завистью поглядев на его широкие плечи. – Силища у вас – слава тебе господи, на десятерых хватит. Не то что тростью, вы и пальцем собаку уложите. Простой же смертный пока соберется поднять палку, да пока наметит место, по которому ударить, да пока что, собака успеет его раз пять укусить. Неприятная история... Нет болезни мучительнее и ужаснее, как водобоязнь. Когда мне впервые довелось увидеть бешеного человека, я дней пять потом ходил, как шальной, и возненавидел тогда всех в мире собачников и собак. Во-первых, ужасна эта скоропостижность, экспромтность болезни... Идет человек здоровый, покойный, ни о чем не думает, и вдруг ни с того ни с сего – цап его бешеная собака! Человеком моментально овладевает ужасная мысль, что он погиб безвозвратно, что нет спасения... Засим можете себе вообразить томительное, гнетущее ожидание болезни, не оставляющее укушенного ни на одну минуту. За ожиданием следует сама болезнь... Ужаснее же всего, что эта болезнь неизлечима. Уж коли заболел, то пиши пропало. В медицине, насколько мне известно, нет даже намека на возможность излечения.
"But they cure it in our village, master!" said Maxim. "Miron can cure anyone you like."
– А у нас на деревне лечат, барин! – сказал Максим. – Мирон кого угодно вылечит.
"Nonsense..." sighed Nilov. "As for Miron, it’s all just talk. Last summer, in the village, a dog bit young Styopka, and no Mirons helped at all... However much they dosed him with every kind of trash, he went mad all the same. No, old fellow, there’s not a thing to be done. If such a misfortune ever befell me, if a mad dog bit me, I’d put a bullet through my own forehead."
– Чепуха... – вздохнул Нилов. – Насчет Мирона всё это одни только разговоры. Прошлым летом на деревне Степку искусала собака и никакие Мироны не помогли... Как ни поили его всякою дрянью, а все-таки взбесился. Нет, дедуся, ни черта не поделаешь. Случись со мною такая оказия, укуси меня бешеная собака, я бы себе пулю пустил в лоб.
The terrible stories about hydrophobia had their effect. The hunters gradually fell silent and went on drinking without a word. Each of them could not help brooding on the fateful dependence of a man’s life and happiness upon accidents and trifles, apparently insignificant, not worth, as they say, a rotten egg. Everyone grew sad and dull.
Страшные рассказы о водобоязни имели свое действие. Охотники постепенно умолкли и продолжали пить молча. Каждый невольно задумался о роковой зависимости жизни и счастья человека от случайностей и пустяков, по-видимому, ничтожных, не стоящих, как говорится, яйца выеденного. Всем стало скучно и грустно.
After tea Nilov stretched and rose... He felt a wish to step outside. Having walked a little among the grain bins, he opened a small door and went out. In the yard the twilight had long since ended and real evening had set in. From the river came a breath of still, unbroken sleep.
После чаю Нилов потянулся и встал... Ему захотелось выйти наружу. Походив немного около закромов, он отворил маленькую дверцу и вышел. На дворе давно уже кончились сумерки и наступил настоящий вечер. От реки веяло тихим, непробудным сном.
On the millpond, flooded with moonlight, there was not a scrap of shadow; in the middle of it the neck of a broken bottle glittered like a star. The mill’s two wheels, half hidden in the shade of a broad willow, looked on sullenly, gloomily...
На плотине, залитой лунным светом, не было ни кусочка тени; на середине ее блестело звездой горлышко от разбитой бутылки. Два колеса мельницы, наполовину спрятавшись в тени широкой ивы, глядели сердито, уныло...
Nilov drew a full breath and glanced at the river... Nothing was stirring. The water and the banks were asleep, not even a fish splashed... But suddenly it seemed to Nilov that on the far bank, just above the willow bushes, something like a shadow rolled by like a black ball. He narrowed his eyes. The shadow vanished, but soon appeared again and came rolling in zigzags toward the dam.
Нилов вздохнул всей грудью и взглянул на реку... Ничто не двигалось. Вода и берега спали, даже рыба не плескалась... Но вдруг Нилову показалось, что на том берегу, повыше кустов ивняка, что-то похожее на тень прокатилось черным шаром. Он прищурил глаза. Тень исчезла, но скоро опять показалась и зигзагами покатилась к плотине.
"A wolf!" Nilov remembered.
"Волк!" – вспомнил Нилов.
But before the thought had time to flash through his head that he must run back to the mill, the dark ball was already rolling along the dam, not straight at Nilov, but in zigzags.
Но прежде чем в голове его мелькнула мысль о том, что нужно бежать назад, в мельницу, темный шар уже катился по плотине, не прямо на Нилова, а зигзагами.
"If I run, he’ll attack me from behind," Nilov reasoned, feeling the skin under his hair on his head turn to ice. "My God, I haven’t even got a stick! Well then, I’ll stand my ground and... and strangle him!"
"Если я побегу, то он нападет на меня сзади, – соображал Нилов, чувствуя, как на голове у него под волосами леденеет кожа. – Боже мой, даже палки нет! Ну, буду стоять и... и задушу его!"
And Nilov began to watch closely the wolf’s movements and the look of his whole shape. The wolf ran along the edge of the dam, and had already drawn level with him...
И Нилов стал внимательно следить за движениями волка и за выражением его фигуры. Волк бежал по краю плотины, уже поравнялся с ним...
"He’s running past!" thought Nilov, not taking his eyes off him.
"Он мимо бежит!" – подумал Нилов, не спуская с него глаз.
But at that moment the wolf, without looking at him and as though unwillingly, let out a plaintive, creaking sound, turned his muzzle toward him, and stopped. He seemed to be weighing it: attack, or pass by?
Но в это время волк, не глядя на него и будто нехотя, издал жалобный, скрипучий звук, повернул к нему морду и остановился. Он точно соображал: напасть или пренебречь?
"Strike him on the head with my fist..." thought Nilov. "Stun him..."
"Ударить по голове кулаком... – думал Нилов. – Ошеломить..."
Nilov grew so confused that he did not understand who had begun the struggle first: he, or the wolf. He understood only that some especially terrible, critical moment had come, when it was necessary to gather all his strength into his right hand and seize the wolf by the neck near the nape. Then something extraordinary happened, something hard to believe, which seemed to Nilov himself like a dream. The seized wolf gave a plaintive growl and lunged with such force that the fold of skin, cold and wet, gripped in Nilov’s hand, slid between his fingers. The wolf, trying to free his nape, rose up on his hind legs. Then Nilov seized his right front leg with his left hand, gripped it close by the very armpit, then quickly took his right hand from the wolf’s nape and, gripping the left armpit with it, lifted the wolf into the air. All this was the matter of a single instant. To keep the wolf from biting his hands and to keep his head from turning, Nilov drove the thumbs of both hands into the wolf’s neck near the collarbones, like spurs... The wolf braced his paws against Nilov’s shoulders and, gaining thereby a point of purchase, shook with terrible force. He could not bite Nilov’s arms up to the elbow, but the fingers pressing his throat and causing him sharp pain kept him from stretching his muzzle toward Nilov’s face and shoulders...
Нилов так растерялся, что не понял, кто первый начал борьбу: он или волк? Он только понял, что настал какой-то особенно страшный, критический момент, когда понадобилось сосредоточить всю силу в правой руке и схватить волка за шею около затылка. Тут произошло нечто необыкновенное, чему трудно поверить и что самому Нилову казалось сном. Схваченный волк жалобно зарычал и рванулся с такой силой, что складка кожи, холодная и мокрая, сжатая рукою Нилова, заскользила между пальцами. Волк, стараясь высвободить свой затылок, поднялся на задние лапы. Тогда Нилов левой рукой схватил его за правую лапу, сжал ее у самой подмышки, потом быстро отнял свою правую руку от затылка волка и, сжавши ею левую подмышку, поднял волка на воздух. Всё это было делом одного мгновения. Чтобы волк не укусил его за руки и чтобы не дать его голове ворочаться, Нилов большие пальцы обеих рук вонзил в его шею около ключиц, словно шпоры... Волк уперся лапами в его плечи и, получив таким образом точку опоры, затрясся с страшной силой. Укусить руки Нилова до локтя он не мог, протянуть же морду к его лицу и плечам ему мешали пальцы, давившие его шею и причинявшие ему сильную боль...
"Bad business!" thought Nilov, drawing his head back as far as he could. "His spit’s landed on my lip. So it’s all the same now, I’m done for, even if by some miracle I get free of him."
"Скверно! – думал Нилов, оттягивая возможно дальше назад свою голову. – Слюна его попала мне на губу. Стало быть, всё равно уже пропал, даже если и избавлюсь от него каким-нибудь чудом".
"Help!" he shouted. "Maxim! Help!"
– Ко мне! – закричал он. – Максим! Ко мне!
The two of them, Nilov and the wolf, their heads on the same level, stared into each other’s eyes... The wolf snapped his teeth, made creaking sounds, and slavered... His hind legs, seeking purchase, scrabbled at Nilov’s knees... The moon shone in his eyes, but nothing like malice could be seen in them; they were weeping, and they looked almost human.
Оба, Нилов и волк, головы которых были на одном уровне, глядели в глаза друг другу... Волк щелкал зубами, издавал скрипучие звуки и брызгал... Задние лапы его, ища опоры, ерзали по коленям Нилова... В глазах светилась луна, но не видно было ничего, похожего на злобу; они плакали и походили на человеческие.
"Help!" Nilov shouted once more. "Maxim!"
– Ко мне! – закричал еще раз Нилов. – Максим!
But at the mill they did not hear him. He instinctively felt that a loud cry might sap his strength, and so he shouted without raising his voice much...
Но на мельнице его не слышали. Он инстинктивно чувствовал, что от громкого крика может убавиться его сила, а потому кричал не громко...
"I’ll back away..." he decided. "I’ll go backward to the door and shout there."
"Буду пятиться назад... – решил он. – Дойду задом до дверей и там крикну".
He began to back away, but had not gone two arshins before he felt his right arm growing weak and numb. Then, soon after, came the moment when he heard his own soul-rending cry and felt a sharp pain in his right shoulder and a warm wetness spreading suddenly over the whole arm and across his chest... Then he heard Maxim’s voice, understood the look of horror on the face of the magistrate, who came running up...
Он начал пятиться, но не прошел и двух аршин, как почувствовал, что его правая рука слабеет и отекает. Затем вскоре наступил момент, когда он услышал свой собственный душу раздирающий крик и почувствовал острую боль в правом плече и влажную теплоту, разлившуюся вдруг по всей руке и по груди... Затем он слышал голос Максима, понял выражение ужаса на лице прибежавшего следователя...
He let go of his enemy with his hands only when his fingers were forced open by others and he was shown proof that the wolf was dead... Dazed by the violence of his sensations, feeling blood already on his thighs and in his right boot, close to fainting, he made his way back to the mill... The fire, the sight of the samovar and the bottles, brought him to his senses and reminded him of all the horrors he had just lived through, and of the danger which, for him, was only now truly beginning. Pale, with wide pupils and a damp head, he sat down on the sacks and let his arms fall in exhaustion. The magistrate and Maxim undressed him and set about the wound. The wound proved to be a serious one. The wolf had torn the skin over the whole shoulder and had even reached the muscle.
Выпустил он из рук своего врага, когда у него насильно уж разжали пальцы и доказали ему, что волк убит... Отуманенный сильными ощущениями, чувствуя уж кровь на бедрах и в правом сапоге, близкий к обмороку, вернулся он на мельницу... Огонь, вид самовара и бутылок привели его в чувство и напомнили ему все только что пережитые им ужасы и опасность, которая для него только что еще начиналась. Бледный, с широкими зрачками и с мокрой головой, он сел на мешки и в изнеможении опустил руки. Следователь и Максим раздели его и занялись раной. Рана оказалась солидной. Волк порвал кожу на всем плече и тронул даже мускулы.
"Why didn’t you throw him in the river?" the pale magistrate demanded, staunching the bleeding. "Why didn’t you throw him in the river?"
– Отчего вы не бросили его в реку? – возмущался бледный следователь, останавливая кровотечение. – Отчего в реку вы его не бросили?
"Didn’t think of it! My God, I didn’t think of it!"
– Не догадался! Боже мой, не догадался!
The magistrate started to offer comfort and reassurance, but after the lurid colors he had so generously supplied earlier in describing hydrophobia, any words of comfort would have been out of place, and so he thought it best to keep silent. Having bandaged the wound as best he could, he sent Maxim to the estate for horses, but Nilov did not wait for the carriage and set off for home on foot.
Следователь начал было утешать и обнадеживать, но после тех густых красок, на которые он был так щедр, когда раньше описывал водобоязнь, всякие утешительные речи были бы неуместны, а потому он почел за лучшее молчать. Перевязавши кое-как рану, он послал Максима в усадьбу за лошадями, но Нилов не стал дожидаться экипажа и пошел домой пешком.
At about six in the morning, pale, uncombed, worn thin by pain and a sleepless night, he arrived at the mill.
Утром часов в шесть он, бледный, непричесанный, похудевший от боли и бессонной ночи, приехал на мельницу.
"Old man," he turned to Maxim, "drive me to Miron! Quickly! Come on, get in the carriage!"
– Дед, – обратился он к Максиму, – вези меня к Мирону! Скорей! Идем, садись в коляску!
Maxim, also pale and having not slept the whole night, grew flustered, glanced about him several times, and said in a whisper:
Максим, тоже бледный и не спавший всю ночь, сконфузился, несколько раз оглянулся и сказал шёпотом:
"There’s no need, master, to go to Miron... I too, if you’ll pardon me, know how to heal."
– Не надо, барин, к Мирону ехать... И я, извините, лечить умею.
"Fine, only be quick about it, please!"
– Хорошо, только скорее, пожалуйста!
And Nilov stamped his feet impatiently. The old man turned him to face east, whispered something, and gave him a swallow from a mug of some foul, warm liquid with a taste of wormwood.
И Нилов нетерпеливо затопал ногами. Старик поставил его лицом к востоку, прошептал что-то и дал ему хлебнуть из кружки какой-то противной, теплой жидкости с полынным вкусом.
"But Styopka died..." muttered Nilov. "Granted the common folk have their remedies, but... but then why did Styopka die? Take me to Miron all the same!"
– А Степка умер... – пробормотал Нилов. – Допустим, что у народа есть средства, но... но почему же Степка умер? Ты все-таки свези меня к Мирону!
From Miron, in whom he had no faith, he went on to the hospital, to Ovchinnikov. Having received there pills of belladonna and advice to go to bed, he changed horses and, paying no heed to the terrible pain in his arm, set off for the town, to the town doctors...
От Мирона, которому он не верил, он поехал в больницу к Овчинникову. Получив здесь пилюли из белладонны и совет лечь в постель, он переменил лошадей и, не обращая внимания на страшную боль в руке, поехал в город, к городским докторам...
Some four days later, late in the evening, he came running in to Ovchinnikov and collapsed on the sofa.
Дня через четыре, поздно вечером, он вбежал к Овчинникову и повалился на диван.
"Doctor!" he began, gasping for breath and wiping the sweat from his pale, thinned face with his sleeve. "Grigory Ivanych! Do with me whatever you like, but I can’t go on like this any longer! Either cure me, or poison me, but don’t leave me be! For God’s sake! I’ve gone out of my mind!"
– Доктор! – начал он, задыхаясь и вытирая рукавом пот с бледного, похудевшего лица. – Григорий Иваныч! Делайте со мной что хотите, но дольше оставаться я так не могу! Или лечите меня, или отравите, а так не оставляйте! Бога ради! Я сошел с ума!
"You need to go to bed," said Ovchinnikov.
– Вам нужно лечь в постель, – сказал Овчинников.
"Ah, to the devil with your bed! I’m asking you plainly, in plain Russian: what am I to do? You’re a doctor, you must help me! I’m suffering! Every minute I think I’m starting to go mad. I don’t sleep, I don’t eat, everything’s falling out of my hands! I’ve got a revolver here in my pocket. Every minute I take it out, meaning to put a bullet through my forehead! Grigory Ivanych, for God’s sake, do something for me! What am I to do? Here’s an idea – shouldn’t I go to the professors?"
– Ах, подите вы с вашим лежаньем! Я вас спрашиваю толком, русским языком: что мне делать? Вы врач и должны мне помочь! Я страдаю! Каждую минуту мне кажется, что я начинаю беситься. Я не сплю, не ем, дело валится у меня из рук! У меня вот револьвер в кармане. Я каждую минуту его вынимаю, чтобы пустить себе пулю в лоб! Григорий Иваныч, ну да займитесь же мною бога ради! Что мне делать? Вот что, не поехать ли мне к профессорам?
"It’s all the same. Go, if you like."
– Это всё равно. Поезжайте, если хотите.
"Listen, and what if I, say, announce a prize – that whoever cures me gets fifty thousand? What do you think, eh? Though, by the time it’s in print, by the time... a man could go mad ten times over waiting. I’m ready to give away my whole fortune now! Cure me, and I’ll give you fifty thousand! Do something, for God’s sake! I can’t understand this outrageous indifference! Understand, I envy every fly now... I’m unhappy! My family is unhappy!"
– Послушайте, а если я, положим, объявлю конкурс, что если кто вылечит, то получит пятьдесят тысяч? Как вы думаете, а? Впрочем, пока напечатаешь, пока... то успеешь раз десять взбеситься. Я готов теперь всё состояние отдать! Вылечите меня, и я дам вам пятьдесят тысяч! Займитесь же ради бога! Не понимаю этого возмутительного равнодушия! Поймите, что я теперь каждой мухе завидую... я несчастлив! Семья моя несчастна!
Nilov’s shoulders began to shake, and he burst into tears...
У Нилова затряслись плечи, и он заплакал...
"Listen," Ovchinnikov began to comfort him. "I don’t quite understand this agitated state of yours. Why are you crying? And why exaggerate the danger so? Understand, you have far better odds of not falling ill than of falling ill. In the first place, out of a hundred people bitten, only thirty fall ill. Then, and this is very important, the wolf bit you through your clothing, which means the venom was left on the cloth. And even if some venom did get into the wound, it would have had to flow out with the blood, since you bled heavily. As for hydrophobia, I am perfectly calm about it; if anything worries me at all, it’s only the wound. Given your carelessness, erysipelas could easily set in, or something of the kind."
– Послушайте, – начал утешать его Овчинников. – Я отчасти не понимаю этого вашего возбужденного состояния. Что вы плачете? И зачем так преувеличивать опасность? Поймите, ведь у вас гораздо больше шансов не заболеть, чем заболеть. Во-первых, из ста укушенных заболевает только тридцать. Потом, что очень важно, волк кусал вас через одежду, значит, яд остался на одежде. Если же в рану и попал яд, то он должен был вытечь с кровью, так как у вас было сильное кровотечение. Относительно водобоязни я совершенно покоен, а если меня и беспокоит что-нибудь, так это только рана. При вашей небрежности легко может приключиться рожа или что-нибудь вроде.
"You really think so? Are you comforting me, or speaking seriously?"
– Вы думаете? Утешаете вы или серьезно?
"On my word, seriously. Here, take this, read it!"
– Честное слово, серьезно. Возьмите-ка, почитайте!
Ovchinnikov took a book from the shelf and, skipping over the frightening passages, began reading Nilov the chapter on hydrophobia.
Овчинников взял с полки книгу и, пропуская страшные места, стал читать Нилову главу о водобоязни.
"So you see, you’re worrying for nothing," he said, finishing the reading. "And to all this, add that neither you nor I even know for certain whether it was a mad wolf or a healthy one."
– Стало быть, вы напрасно беспокоитесь, – сказал он, кончив чтение. – Ко всему этому прибавьте еще, что нам с вами неизвестно, был ли то бешеный волк или здоровый.
"M-yes..." Nilov agreed, smiling. "Now it’s clear, of course... So it’s all nonsense, then?"
– М-да... – согласился Нилов, улыбаясь. – Теперь понятно, конечно... Стало быть, всё это чепуха?
"Nonsense, of course."
– Разумеется, чепуха.
"Well, thank you, my dear fellow..." Nilov laughed, rubbing his hands together cheerfully. "Now, you clever man you, I’m at peace... I’m content, happy even, upon my soul... No, honest word... even happy."
– Ну, спасибо, родной... – засмеялся Нилов, весело потирая руки. – Теперь, умница вы этакий, я покоен... Я доволен и даже счастлив, ей-богу... Нет, честное слово... даже.
Nilov embraced Ovchinnikov and kissed him three times. Then a boyish mischief came over him, of the kind good-natured, physically powerful men are so prone to. He snatched a horseshoe from the table and tried to bend it straight, but, weakened by joy and by the pain in his shoulder, he could do nothing with it; he contented himself with putting his left arm around the doctor below the waist, lifting him up, and carrying him on his shoulder from the study into the dining room. He left Ovchinnikov’s house merry and joyful, and it seemed that even the little tears glistening in his broad black beard were rejoicing along with him. Going down the steps, he laughed in his bass voice and shook the porch railing with such force that one baluster popped out and the whole porch trembled under Ovchinnikov’s feet.
Нилов обнял Овчинникова и поцеловал его три раза. Потом на него напал мальчишеский задор, к которому так склонны добродушные, физически сильные люди. Он схватил со стола подкову и хотел ее разогнуть, но, обессилев от радости и от боли в плече, он ничего не мог сделать; ограничился только тем, что обнял доктора левою рукой ниже талии, поднял его и пронес на плече из кабинета в столовую. Вышел он от Овчинникова веселый, радостный, и казалось даже, что с ним вместе радовались и слезинки, блестевшие на его широкой черной бороде. Спускаясь вниз по ступеням, он засмеялся басом и потряс перила крыльца с такой силой, что одна балясина выскочила и всё крыльцо затрепетало под ногами Овчинникова.
"What a giant of a man!" thought Ovchinnikov, gazing with tenderness at his broad back. "What a fine fellow!"
"Какой богатырь! – думал Овчинников, с умилением глядя на его большую спину. – Какой молодец!"
Once seated in the carriage, Nilov again began from the very beginning, and with great detail, to tell the story of how he had struggled with the wolf on the dam.
Севши в коляску, Нилов опять стал с самого начала и с большими подробностями рассказывать о том, как он на плотине боролся с волком.