The snow has not yet gone from the ground, but already spring is knocking at the soul. If you have ever recovered from a serious illness, you know that blissful state in which you catch your breath at vague premonitions and smile for no reason at all. Nature, it seems, is now living through that very same state. The earth is cold, the mud and snow squelch underfoot, but how gay, how tender, how welcoming everything is all around! The air is so clear and transparent that if you were to climb up into a dovecote or a bell tower, it seems you would see the whole universe from edge to edge. The sun shines brightly, and its rays, playing and smiling, bathe in the puddles together with the sparrows. The little river is swelling and darkening; it has already woken and will roar any day now. The trees are bare, but they are alive already, breathing.

С земли еще не сошел снег, а в душу уже просится весна. Если вы когда-нибудь выздоравливали от тяжелой болезни, то вам известно блаженное состояние, когда замираешь от смутных предчувствий и улыбаешься без всякой причины. По-видимому, такое же состояние переживает теперь и природа. Земля холодна, грязь со снегом хлюпает под ногами, но как кругом всё весело, ласково, приветливо! Воздух так ясен и прозрачен, что если взобраться на голубятню или на колокольню, то, кажется, увидишь всю вселенную от края до края. Солнце светит ярко, и лучи его, играя и улыбаясь, купаются в лужах вместе с воробьями. Речка надувается и темнеет; она уже проснулась и не сегодня-завтра заревет. Деревья голы, но уже живут, дышат.

At such a time it is good to drive the dirty water along the ditches with a broom or a shovel, to launch little paper boats on the water, or to hack away at the stubborn ice with your heels. It is good, too, to send the pigeons flying up into the very heights of heaven, or to climb the trees and tie up birdhouses there. Yes, everything is good in this happy season of the year, especially if you are young, if you love nature, and if you are not given to whims or fits of nerves, and if your work does not oblige you to sit within four walls from morning till night. It is not good if you are ill, if you are wasting away in some government office, if you have anything to do with the Muses.

В такое время хорошо гнать метлой или лопатой грязную воду в канавах, пускать по воде кораблики или долбить каблуками упрямый лед. Хорошо также гонять голубей под самую высь поднебесную или лазить на деревья и привязывать там скворечни. Да, всё хорошо в это счастливое время года, в особенности если вы молоды, любите природу, и если вы не капризны, не истеричны, и если по службе не обязаны сидеть в четырех стенах с утра до вечера. Нехорошо, если вы больны, если чахнете в канцелярии, если знаетесь с музами.

Yes, in springtime one ought not to have anything to do with the Muses.

Да, весною не следует знаться с музами.

Just look how well, how splendidly ordinary people feel. There is the gardener Panteley Petrovich, who since early morning has decked himself out in a broad-brimmed straw hat and cannot part with the little cigar butt he picked up that morning in the avenue; look at him: he stands, arms akimbo, before the kitchen window, telling the cook what boots he bought himself yesterday. His whole long, narrow figure – on whose account the entire household calls him "the swell" – expresses self-satisfaction and dignity. He looks upon nature with a sense of his own superiority over it, and in his gaze there is something masterful, commanding, even contemptuous, as though, sitting there in his greenhouse or pottering in the garden, he had learned some secret about the plant kingdom that no one else knows.

Вы поглядите, как хорошо, как славно чувствуют себя обыкновенные люди. Вот садовник Пантелей Петрович, спозаранку нарядился в широкополую соломенную шляпу и никак не может расстаться с маленьким сигарным окурком, который он поднял еще утром на аллее; посмотрите: он стоит, подбоченясь, перед кухонным окном и рассказывает повару, какие он вчера купил себе сапоги. Вся его длинная и узкая фигура, за которую его вся дворня зовет "стрюцким", выражает самодовольство и достоинство. На природу глядит он с сознанием своего превосходства над ней, и во взгляде у него что-то хозяйское, повелительное и даже презрительное, точно, сидя у себя там в оранжерее или копаясь в саду, он узнал про растительное царство что-то такое, чего не знает никто.

It would be useless to explain to him that nature is majestic, terrible, and full of wondrous enchantments before which proud man ought to bow his neck. It seems to him that he knows everything, all the secrets, enchantments, and wonders, and that the beautiful spring is as much his slave as that narrow-chested, wasted woman who sits in the lean-to by the greenhouse feeding his children a meatless cabbage soup.

Было бы напрасно толковать ему, что природа величественна, грозна и полна чудесных чар, перед которыми должен склонить свою шею гордый человек. Ему кажется, что он знает всё, все тайны, чары и чудеса, а прекрасная весна для него такая же рабыня, как та узкогрудая, исхудалая женщина, которая сидит в пристройке около оранжереи и кормит постными щами его детей.

And what of Ivan Zakharov the huntsman? He, in his threadbare frieze coat and galoshes worn on bare feet, sits by the stable on an overturned little cask, making wads out of old corks. He is getting ready for the woodcock flight. In his imagination the path he will take rises before him, with all its little trails, wet hollows, and streams; closing his eyes, he sees a long, straight row of tall, slender trees, under which he will stand with his gun, shivering with the evening chill and with sweet excitement, straining his keen ear; he already fancies he hears the sounds a roding woodcock makes; he can already hear how, in the nearby monastery, while he stands waiting for the birds, all the bells will ring out after vespers... He feels good; he is boundlessly, senselessly happy.

А охотник Иван Захаров? Этот, в истрепанной драповой куртке и в калошах на босу ногу, сидит около конюшни на опрокинутом бочонке и делает из старых пробок пыжи. Он собирается на тягу. В его воображении рисуется путь, по которому он пойдет, со всеми тропинками, зажорами, ручьями; закрыв глаза, он видит длинный, прямой ряд высоких стройных деревьев, под которыми он будет стоять с ружьем, дрожа от вечерней прохлады, от сладкого волнения и напрягая свой тонкий слух; ему чудятся звуки, которые издает хоркающий вальдшнеп; он уже слышит, как в монастыре, по соседству, после всенощной, пока он стоит на тяге, трезвонят во все колокола... Ему хорошо, он безмерно, бестолково счастлив.

But now look at Makar Denisych, a young man who serves General Stremoukhov as something between a clerk and a junior steward. He earns twice what the gardener does, wears white dickeys, smokes two-ruble tobacco, is always well fed and well dressed, and always has the pleasure, on meeting the general, of shaking his plump white hand with its large diamond ring – and yet, all the same, how unhappy he is! He is forever poring over books, subscribes to twenty-five rubles’ worth of journals, and writes, writes... He writes every evening, every afternoon, when everyone else is asleep, and hides everything he has written in his big trunk. At the very bottom of this trunk lie neatly folded trousers and waistcoats; on top of them an unopened packet of tobacco, a dozen little pillboxes, a crimson scarf, a bar of glycerine soap in its yellow wrapper, and a great deal of other stuff besides, and around the edges of the trunk timidly huddle stacks of written-over paper, and among them two or three issues of "Our Province," in which Makar Denisych’s stories and correspondence have been printed. The whole district considers him a man of letters, a poet; everyone sees something special in him, no one likes him, they say he does not talk right, does not walk right, does not smoke right, and he himself, once at the justice’s session, where he had been summoned as a witness, blurted out inopportunely that he was engaged in literature, and turned as red as if he had stolen a chicken.

Но теперь поглядите на Макара Денисыча, молодого человека, который служит у генерала Стремоухова не то писарем, не то младшим управляющим. Он получает вдвое больше, чем садовник, носит белые манишки, курит двухрублевый табак, всегда сыт и одет и всегда при встрече с генералом имеет удовольствие пожимать белую пухлую руку с крупным брильянтовым перстнем, но, тем не менее, все-таки как он несчастлив! Вечно он с книжками, выписывает он на двадцать пять рублей журналов, и пишет, пишет... Пишет он каждый вечер, каждое после обеда, когда все спят, и всё написанное прячет в свой большой сундук. В этом сундуке на самом дне лежат аккуратно сложенные брюки и жилеты; на них еще не распечатанная пачка табаку, десяток коробочек из-под пилюль, пунцовый шарфик, кусок глицеринового мыла в желтой обертке и много всякого другого добра, а по краям сундука робко жмутся стопки исписанной бумаги, и тут же два-три нумера "Нашей губернии", где напечатаны рассказы и корреспонденции Макара Денисыча. Весь уезд считает его литератором, поэтом, все видят в нем что-то особенное, не любят его, говорят, что он не так говорит, не так ходит, не так курит, и сам он однажды на мировом съезде, куда был вызван в качестве свидетеля, проговорился некстати, что занимается литературой, причем покраснел так, как будто украл курицу.

There he is, in his blue overcoat, his plush cap, with a little cane in his hand, walking slowly along the avenue... He takes some five steps, stops, and fixes his eyes on the sky, or on the old rook sitting in the fir tree.

Вот он, в синем пальто, в плюшевой шапочке и с тросточкой в руке, тихо идет по аллее... Сделает шагов пять, остановится и уставит глаза в небо или на старого грача, который сидит на ели.

The gardener stands with his arms akimbo, the huntsman’s face wears an expression of severity, but Makar Denisych is bent over, coughing timidly, and looking sour, as though spring were crushing him, choking him with its exhalations, with its beauty!.. His soul is full of timidity. Instead of raptures, joy, and hopes, spring gives birth in him only to some vague desires that trouble him, and so he wanders about unable himself to make out what it is he needs. Indeed, what does he need?

Садовник стоит подбоченясь, на лице у охотника написана строгость, а Макар Денисыч согнулся, робко кашляет и кисло смотрит, точно весна давит и душит его своими испарениями, своей красотой!.. Душа его полна робости. Вместо восторгов, радости и надежд, весна порождает в нем только какие-то смутные желания, которые тревожат его, и вот он ходит и сам не разберет, что ему нужно. В самом деле, что ему нужно?

"Ah, good day, Makar Denisych!" he suddenly hears the voice of General Stremoukhov. "Well, has anyone come from the post yet?"

– А, здравствуйте, Макар Денисыч! – слышит он вдруг голос генерала Стремоухова. – Что, еще не приезжали с почты?

"Not yet, Your Excellency," answers Makar Denisych, glancing at the carriage, in which sits the hale, cheerful general with his little daughter.

– Нет еще, ваше превосходительство, – отвечает Макар Денисыч, оглядывая коляску, в которой сидит здоровый, веселый генерал со своей маленькой дочкой.

"Splendid weather! Spring in full swing!" says the general. "And are you out for a stroll? Drawing inspiration, eh?"

– Чудесная погода! Совсем весна! – говорит генерал. – А вы гуляете? Чай, вдохновляетесь?

But in his eyes is written:

А в глазах у него написано:

"A talentless mediocrity!"

"Бездарность! Посредственность!"

"Ah, my dear fellow!" says the general, taking up the reins. "What a lovely little piece I read this morning over coffee! A trifle, only two pages, but what charm! A pity you have no French – I would have given it to you to read..."

– Ах, батенька! – говорит генерал, берясь за вожжи. – Какую прекрасную штучку я прочел сегодня за кофе! Пустячок, в две странички, но какая прелесть! Жаль, что вы не владеете французским языком, я дал бы вам почитать...

The general, hastily and skipping every other detail, recounts the substance of the story he has read, while Makar Denisych listens and feels awkward, as though it were somehow his own fault that he is not a French writer who writes such delightful little trifles.

Генерал наскоро, пятое через десятое, рассказывает содержание прочитанного им рассказа, а Макар Денисыч слушает и чувствует неловкость, словно его вина в том, что он не французский писатель, который пишет маленькие штучки.

"I don’t understand what he found so good in it," he thinks, watching the carriage disappear. "The subject is vulgar, hackneyed... My own stories are far more substantial."

"Не понимаю, что он там нашел хорошего? – думает он, глядя вслед исчезающей коляске. – Содержание пошлое, избитое... Мои рассказы гораздо содержательнее".

And a worm begins to gnaw at Makar. Wounded authorial vanity is a pain, a canker of the soul; whoever suffers from it no longer hears the singing of birds, no longer sees the sun’s brightness, no longer sees the spring at all... One need only touch that sore spot ever so slightly for the whole organism to contract painfully. Poisoned, Makar walks on and, through the garden gate, comes out onto the muddy road. Here, bouncing with his whole body on a high trap, a certain Mr. Bubentsov is hurrying somewhere.

И Макара начинает сосать червь. Авторское самолюбие – это боль, это катар души; кто болеет им, тому уже не слышно пения птиц, не видно блеска солнца, не видно весны... Нужно лишь чуть-чуть прикоснуться к этой болячке, чтобы сжался болезненно весь организм. Отравленный Макар идет дальше и через садовую калитку выходит на грязную дорогу. Тут, подпрыгивая всем телом на высокой бричке, спешит куда-то господин Бубенцов.

"Ah, if it isn’t Mr. Writer!" he shouts. "How d’ye do!"

– А, господину писателю! – кричит он. – Наше вам!

Were Makar Denisych merely a clerk or junior steward, no one would dare speak to him in such a condescending, careless tone, but he is a "writer," he is a talentless mediocrity!

Будь Макар Денисыч только писарем или младшим управляющим, то никто бы не посмел говорить с ним таким снисходительным, небрежным тоном, но он "писатель", он бездарность, посредственность!

People like Mr. Bubentsov understand nothing of art and take little interest in it, but for that very reason, when they happen to run into the talentless and the mediocre, they are merciless, pitiless. They are ready to forgive anyone in the world except Makar, that hapless crackpot who keeps manuscripts in his trunk. The gardener broke an old fig tree and let a great many costly plants rot, the general does nothing at all and lives off another man’s money, Mr. Bubentsov, when he was a justice of the peace, heard cases only once a month and, when hearing them, stammered, confused the laws, and talked nonsense – but all this is forgiven, unnoticed; yet to fail to notice, to pass over in silence, talentless Makar, who writes middling verses and stories, is quite impossible without saying something offensive. That the general’s sister-in-law slaps the housemaids’ faces and swears at cards like a washerwoman, that priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s wife never pays her losses, that the landowner Flyugin stole a dog from the landowner Sivobrazov – nobody cares in the least about any of that, but that "Our Province" recently sent back a poor story of Makar’s is known to the whole district and provokes mockery, endless talk, indignation, and now they have taken to calling Makar Denisych "little Makarka."

Такие, как господин Бубенцов, ничего не понимают в искусстве и мало интересуются им, но зато, когда им приходится встречаться с бездарностями и посредственностями, то они неумолимы, безжалостны. Они готовы простить кого угодно, но только не Макара, этого неудачника-чудака, у которого в сундуке лежат рукописи. Садовник сломал старый фикус и сгноил много дорогих растений, генерал ничего не делает и проедает чужое, господин Бубенцов, когда был мировым судьей, разбирал дела только раз в месяц и, разбирая, заикался, путал законы и нес чепуху, но всё это прощается, не замечается; но не заметить и пройти молчанием мимо бездарного Макара, пишущего неважные стихи и рассказы, – никак нельзя, не сказав чего-нибудь обидного. Что свояченица генерала бьет горничных по щекам и бранится за картами, как прачка, что попадья никогда не платит проигрыша, что помещик Флюгин украл у помещика Сивобразова собаку, никому до этого дела нет, но то, что недавно из "Нашей губернии" возвратили Макару плохой рассказ, известно всему уезду и вызывает насмешки, длинные разговоры, негодование, и Макара Денисыча уже называют Макаркой.

If someone does not write properly, no one troubles to explain why it is "not proper," they simply say:

Если кто не так пишет, то не стараются объяснить, почему это "не так", а просто говорят:

"That son of a bitch has written more nonsense!"

– Опять этот сукин сын чепуху написал!

What spoils Makar’s enjoyment of the spring is the thought that he is not understood, that people do not want to and cannot understand him. It seems to him for some reason that if only he were understood, everything would be wonderful. But how can anyone judge whether he has talent or not, when in the whole district no one reads anything at all, or reads in such a way that it would be better not to read at all? How is one to explain to General Stremoukhov that that French trifle is worthless, flat, banal, hackneyed, how is one to explain it to him if he has never in his life read anything besides such flat little trifles?

Наслаждаться весной мешает Макару мысль, что его не понимают, не хотят и не могут понять. Ему почему-то кажется, что если бы его поняли, то всё было бы прекрасно. Но как могут понять, талантлив он или нет, если во всем уезде никто ничего не читает или читает так, что лучше бы совсем не читать. Как втолковать генералу Стремоухову, что та французская штучка ничтожна, плоска, банальна, избита, как втолковать ему, если он, кроме таких плоских штучек, никогда не читал ничего другого?

And how the women irritate Makar!

А как раздражают Макара женщины!

"Ah, Makar Denisych!" they usually say to him. "What a pity you weren’t at the market today! If you had seen how funny it was, the two peasants fighting, you’d surely have written it up!"

– Ах, Макар Денисыч! – говорят они ему обыкновенно. – Как жаль, что вас сегодня не было на базаре! Если б вы видели, как смешно дрались два мужика, вы наверно бы описали!

All this, of course, is trifling, and a philosopher would pay it no mind, would simply disdain it, but Makar feels as if he were sitting on hot coals. His soul is full of a sense of loneliness, of orphanhood, of that same anguish which only very solitary people and great sinners know. Never once in his life has he stood with his arms akimbo the way the gardener does. Only rarely, say once every five years, meeting somewhere in the forest, or on the road, or in a railway carriage some other hapless crackpot like himself, and catching his eye, does he suddenly come alive for a moment – come alive, and the other man too. They talk for a long time, argue, marvel, grow ecstatic, laugh, so that, seen from outside, the two of them might be taken for madmen.

Всё это, конечно, пустяки, и философ не обратил бы внимания, пренебрег бы, но Макар чувствует себя, как на угольях. Душа его полна чувства одиночества, сиротства, тоски, той самой тоски, какую испытывают только очень одинокие люди и большие грешники. Никогда, ни разу в жизни, он не стоял так подбоченясь, как стоит садовник. Изредка разве, этак раз в пять лет, встретившись где-нибудь в лесу, или на дороге, или в вагоне с таким же неудачником-чудаком, как он сам, и заглянув ему в глаза, он вдруг оживет на минутку, оживет и тот. Они долго говорят, спорят, восхищаются, восторгаются, хохочут, так что, со стороны глядя, их обоих можно принять за безумных.

But usually even these rare moments do not pass without their poison. As though in mockery, Makar and the fellow crackpot he has met deny each other’s talent, refuse to acknowledge one another, grow envious, grow to hate each other, grow irritated, and part as enemies. And so their youth wears away and melts, without joys, without love or friendship, without peace of soul, without any of that which gloomy Makar so loves to describe of an evening in his moments of inspiration.

Но обыкновенно и эти редкие минуты не обходятся без отравы. Словно на смех, Макар и неудачник, с которым он встретился, отрицают друг в друге таланты, не признают друг друга, завидуют, ненавидят, раздражаются, расходятся врагами. Так и изнашивается, тает их молодость без радостей, без любви и дружбы, без душевного покоя и без всего того, что так любит описывать по вечерам в минуты вдохновения угрюмый Макар.

And with youth, spring too passes away.

А с молодостью проходит и весна.

In Spring

Cite this passage

Support this project