Vanka Zhukov, a nine-year-old boy who had been apprenticed three months before to the bootmaker Alyakhin, did not go to bed on Christmas Eve night. He waited until his master and mistress and the journeymen had gone off to the midnight service, then took from the master’s cupboard a little bottle of ink and a pen with a rusted nib, and, spreading a crumpled sheet of paper before him, began to write. Before setting down the first letter he glanced fearfully at the door and the windows several times, squinted at the dark icon, on either side of which stretched shelves lined with boot-lasts, and heaved a broken sigh. The paper lay on the bench, and he himself knelt before the bench.

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

"Dear Grandfather Konstantin Makarych," he wrote. "I am writing you a letter. I wish you a merry Christmas and all good things from the Lord God. I have no father and no mother, only you are left to me."

"Милый дедушка, Константин Макарыч! – писал он. – И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался".

Vanka turned his eyes to the dark window, in which the reflection of his candle flickered, and vividly pictured to himself his grandfather, Konstantin Makarych, who served as night watchman to the Zhivarev family. He was a small, skinny, but extraordinarily brisk and lively old man of about sixty-five, with an eternally laughing face and drunken eyes. By day he slept in the servants’ kitchen or joked with the cooks; by night, wrapped in a roomy sheepskin coat, he walked around the estate and rapped his watchman’s clapper. Behind him, heads lowered, walked old Kashtanka and the little dog Vyun, so named for his black colour and his body, long as a weasel’s. This Vyun was extraordinarily deferential and affectionate, gazing with the same fawning tenderness on strangers as on his own people, but he enjoyed no credit for it. Beneath his deference and meekness lurked the most Jesuitical cunning. No one knew better than he how to creep up at the right moment and snap at a leg, to slip into the ice-cellar, or to steal a chicken from a peasant. His hind legs had been beaten more than once, twice he had been hanged, every week he was flogged half to death, but he always came back to life.

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Now, no doubt, Grandfather is standing at the gate, squinting his eyes at the bright red windows of the village church and, stamping his felt boots, joking with the servants. His clapper is tied to his belt. He claps his hands together, hunches from the cold, and, with an old man’s chuckle, pinches now the housemaid, now the cook.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.

"How about a pinch of snuff, eh?" he says, holding out his snuffbox to the women.

– Табачку нешто нам понюхать? – говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

The women sniff and sneeze. Grandfather is thrown into indescribable raptures, bursts into merry laughter, and shouts:

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

"Peel it off, it’s stuck fast!"

– Отдирай, примерзло!

They give the dogs a sniff of snuff too. Kashtanka sneezes, wrinkles her muzzle, and, offended, walks off to one side. Vyun, out of deference, does not sneeze, and only wags his tail. And the weather is splendid. The air is still, clear, and fresh. The night is dark, but the whole village can be seen, with its white roofs and threads of smoke rising from the chimneys, the trees silvered with hoarfrost, the snowdrifts. The whole sky is strewn with merrily twinkling stars, and the Milky Way stands out as clearly as if it had been washed and rubbed with snow before the holiday...

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом...

Vanka sighed, dipped his pen, and went on writing:

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

"And yesterday I got a hiding. The master dragged me out into the yard by my hair and gave me a thrashing with a strap because I was rocking their brat in the cradle and happened to fall asleep. And this week the mistress told me to clean a herring, and I started from the tail, and she took the herring and began shoving its head into my mug. The journeymen mock me, send me to the tavern for vodka, and make me steal cucumbers from the master, and the master beats me with whatever comes to hand. And there’s no food at all. In the morning they give bread, for dinner porridge, and toward evening bread again, but as for tea or cabbage soup, the master and mistress gobble that up themselves. And they make me sleep in the entryway, and when their brat cries, I don’t sleep at all, I rock the cradle. Dear Grandfather, for God’s sake take me away from here, home, to the village, there’s no way I can go on living like this... I bow down at your feet and will pray to God for you forever, only take me away from here, or I’ll die..."

"А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру..."

Vanka twisted his mouth, rubbed his eyes with his black fist, and gave a sob.

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

"I’ll rub your snuff for you," he went on, "I’ll pray to God, and if anything’s wrong, then whip me like Sidor’s goat. And if you think there’s no place for me, then for Christ’s sake I’ll ask the steward to let me clean his boots, or I’ll go as an under-herdsman instead of Fedka. Dear Grandfather, there’s no way I can go on, it’s just plain death. I wanted to run home to the village on foot, but I have no boots, and I’m afraid of the frost. And when I grow up big, I’ll feed you for this, and I won’t let anyone wrong you, and when you die, I’ll pray for the rest of your soul, just the same as for Mamma Pelageya.

"Я буду тебе табак тереть, – продолжал он, – богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.

And Moscow is a big city. All the houses belong to gentlefolk, and there are lots of horses, but there aren’t any sheep, and the dogs aren’t vicious. The boys don’t go around with a star at Christmas here, and they don’t let just anybody sing in the choir loft, and once I saw in a shop window fish-hooks for sale, right with the line, for every kind of fish, very fine ones, there’s even one hook that would hold a forty-pound catfish. And I saw shops where they sell all sorts of guns, like a gentleman’s, so that each one must cost about a hundred roubles... And in the meat shops there’s woodgrouse, and hazel-grouse, and hares, but where they shoot them, the shop clerks don’t say.

А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное... А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Dear Grandfather, and when the gentlefolk have their Christmas tree with treats on it, get me a gilded walnut and hide it away in the green trunk. Ask the young miss, Olga Ignatyevna, tell her it’s for Vanka."

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки".

Vanka heaved a convulsive sigh and again stared at the window. He remembered how Grandfather always used to go to the forest to fetch the Christmas tree for the gentlefolk, and took his grandson along. What a merry time it was! Grandfather would grunt, and the frost would crackle, and looking at them, Vanka would grunt too. Before chopping down the tree, Grandfather would smoke his pipe, take a long pinch of snuff, and chuckle at Vanka, half-frozen... The young fir trees, wrapped in hoarfrost, stand motionless, waiting to see which of them must die. Out of nowhere, a hare goes flying like an arrow across the snowdrifts... Grandfather can never help shouting:

Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой... Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц... Дед не может чтоб не крикнуть:

"Get it, get it... get it! Ah, you bobtailed devil!"

– Держи, держи... держи! Ах, куцый дьявол!

Grandfather would drag the felled tree to the manor house, and there they would set about trimming it... No one bustled about it more than the young miss, Olga Ignatyevna, Vanka’s favourite. When Vanka’s mother Pelageya was still alive and served the gentlefolk as a housemaid, Olga Ignatyevna used to feed Vanka sweets and, for want of anything better to do, taught him to read, to write, to count to a hundred, and even to dance the quadrille. But when Pelageya died, the orphan Vanka was packed off to the servants’ kitchen to his grandfather, and from the kitchen to Moscow, to the bootmaker Alyakhin...

Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее... Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину...

"Come and get me, dear Grandfather," Vanka went on, "for Christ’s sake, for God’s sake, I beg you, take me away from here. Have pity on me, a poor orphan, for everyone here beats me, and I’m terribly hungry, and it’s so dreary I can’t even say, I’m always crying. And the other day the master hit me on the head with a boot-last, so that I fell down and could hardly come to. My life is ruined, worse than any dog’s... And give my regards to Alyona, and one-eyed Yegorka, and the coachman, and don’t give my little accordion away to anyone. I remain your grandson, Ivan Zhukov, dear Grandfather, do come."

"Приезжай, милый дедушка, – продолжал Ванька, – Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай".

Vanka folded the covered sheet in four and put it into an envelope he had bought the day before for a kopeck... After thinking a little, he dipped his pen and wrote the address:

Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

To Grandfather, in the village.

На деревню дедушке.

Then he scratched his head, thought a moment, and added: "Konstantin Makarych." Pleased that no one had disturbed his writing, he put on his cap and, without throwing his little coat over his shoulders, ran out into the street just as he was, in his shirt...

Потом почесался, подумал и прибавил: "Константину Макарычу". Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу...

The clerks from the meat shop, whom he had questioned the day before, had told him that letters were dropped into postboxes, and from the postboxes were carried all over the earth in mail-troikas with drunken drivers and jingling little bells. Vanka ran to the nearest postbox and thrust the precious letter into the slot...

Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель...

Lulled by sweet hopes, he was fast asleep an hour later... He dreamed of a stove. On the stove sits Grandfather, his bare feet dangling, reading the letter aloud to the cooks... Vyun walks around the stove, wagging his tail...

Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам... Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом...

Vanka

Cite this passage

Support this project