In the district town of N., in a government-owned brown building where, in turn, sat the zemstvo board, the justice-of-the-peace congress, the peasant, excise, and military boards, and many other presences, on one of the overcast autumn days a session of the circuit court was hearing its cases on circuit. About the aforementioned brown building one local official had once quipped:

В уездном городе N-ске, в казенном коричневом доме, где, чередуясь, заседают земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия, в один из пасмурных осенних дней разбирало наездом свои дела отделение окружного суда. Про названный коричневый дом один местный администратор сострил:

"Here’s justice, here’s police, here’s militia too – a regular institute for young ladies of noble birth."

– Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция – совсем институт благородных девиц.

But, probably true to the proverb that a child watched by seven nurses loses an eye, this building strikes and oppresses any fresh, non-official person with its dismal, barracks-like look, its dilapidation, and the utter absence of anything resembling comfort, both without and within. Even on the brightest spring days it seems shrouded in dense shadow, and on clear, moonlit nights, when the trees and the townsfolk’s little houses, merging into one continuous shadow, are sunk in quiet sleep, it alone rises, absurdly and out of place, like a crushing stone over the modest landscape, spoiling the general harmony, unable to sleep, as though it cannot rid itself of heavy memories of past, unforgiven sins. Inside, everything is barn-like and thoroughly unattractive. It is strange to see how all these elegant prosecutors, board members, marshals, who at home make scenes over a slight smell of smoke or a spot on the floor, here easily put up with the buzzing ventilators, the vile smell of the fumigating candles, and the dirty, perpetually sweating walls.

Но, вероятно, по пословице, что у семи нянек дитя бывает без глаза, этот дом поражает и гнетет свежего, нечиновного человека своим унылым, казарменным видом, ветхостью и полным отсутствием какого бы то ни было комфорта как снаружи, так и внутри. Даже в самые яркие весенние дни он кажется покрытым густою тенью, а в светлые, лунные ночи, когда деревья и обывательские домишки, слившись в одну сплошную тень, погружены в тихий сон, он один как-то нелепо и некстати, давящим камнем высится над скромным пейзажем, портит общую гармонию и не спит, точно не может отделаться от тяжелых воспоминаний о прошлых, непрощённых грехах. Внутри всё сарайно и крайне непривлекательно. Странно бывает видеть, как все эти изящные прокуроры, члены, предводители, делающие у себя дома сцены из-за легкого чада или пятнышка на полу, легко мирятся здесь с жужжащими вентиляциями, противным запахом курительных свечек и с грязными, вечно потными стенами.

The session of the circuit court began at nine o’clock. Proceedings began at once, with noticeable haste. Cases flashed by one after another and ended quickly, like a mass without a choir, so that no mind could form for itself a whole, vivid impression of this whole motley, running mass of faces, movements, speeches, misfortunes, truths, lies, rushing past like floodwater. By two o’clock a great deal had been accomplished: two men were sentenced to the penal battalions, one privileged defendant was stripped of his rights and sentenced to prison, one was acquitted, one case was postponed.

Заседание окружного суда началось в десятом часу. К разбирательству было приступлено немедленно, с заметной спешкой. Дела замелькали одно за другим и кончались быстро, как обедня без певчих, так что никакой ум не смог бы составить себе цельного, картинного впечатления от всей этой пестрой, бегущей, как полая вода, массы лиц, движений, речей, несчастий, правды, лжи... К двум часам было сделано многое: двоих присудили к арестантским ротам, одного привилегированного лишили прав и приговорили к тюрьме, одного оправдали, одно дело отложили...

At exactly two o’clock the presiding judge announced for hearing the case "on the charge against the peasant Nikolai Kharlamov of the murder of his wife." The composition of the court remained the same as at the previous case, only the defender’s place had been taken by a new figure – a young, beardless candidate for judicial posts, in a frock coat with bright buttons.

Ровно в два часа председательствующий объявил к слушанию дело "по обвинению крестьянина Николая Харламова в убийстве своей жены". Состав суда остался тот же, что был и на предыдущем деле, только место защитника заняла новая личность – молодой, безбородый кандидат на судебные должности в сюртуке со светлыми пуговицами.

"Bring in the defendant!" the presiding judge ordered.

– Введите подсудимого! – распорядился председатель.

But the defendant, prepared in advance, was already walking to his bench. He was a tall, stout peasant of about fifty-five, entirely bald, with an apathetic, hairy face and a big red beard. Behind him followed a small, frail little soldier with a rifle.

Но подсудимый, заранее приготовленный, уже шел к своей скамье. Это был высокий плотный мужик лет 55, совершенно лысый, с апатичным волосатым лицом и с большой рыжей бородой. За ним следовал маленький, тщедушный солдатик с ружьем.

Just at the bench a small mishap occurred with the guard. He suddenly stumbled and dropped the rifle from his hands, but caught it in mid-air at once, striking his knee hard against the stock in the process. A light laugh was heard in the public gallery. From pain, or perhaps from shame at his clumsiness, the soldier flushed deeply.

Почти у самой скамьи с конвойным произошла маленькая неприятность. Он вдруг споткнулся и выронил из рук ружье, но тотчас же поймал его на лету, причем сильно ударился коленом о приклад. В публике послышался легкий смех. От боли или, быть может, от стыда за свою неловкость солдат густо покраснел.

After the customary questioning of the defendant, the shuffling of the jurors, the roll call, and the swearing-in of witnesses, the reading of the indictment began. The narrow-chested, pale-faced clerk, considerably thinned out for his uniform and with a plaster on his cheek, read in a low, thick bass, quickly, in the manner of a deacon, neither raising nor lowering his voice, as though afraid of straining his chest; the ventilator seconded him, buzzing tirelessly over the judges’ table, and together the sound lent the hall’s silence a lulling, narcotic character.

После обычного опроса подсудимого, перетасовки присяжных, переклички и присяги свидетелей началось чтение обвинительного акта. Узкогрудый, бледнолицый секретарь, сильно похудевший для своего мундира и с пластырем на щеке, читал негромким густым басом, быстро, по-дьячковски, не повышая и не понижая голоса, как бы боясь натрудить свою грудь; ему вторила вентиляция, неугомонно жужжавшая за судейским столом, и в общем получался звук, придававший зальной тишине усыпляющий, наркотический характер.

The presiding judge, not an old man, but with an extremely weary face and nearsighted, sat in his chair without stirring, holding his palm near his forehead as though shielding his eyes from the sun. Under the buzzing of the ventilator and the clerk he was thinking of something. When the clerk made a brief pause to begin a new page, he suddenly roused himself and looked over the public with drowsy eyes, then leaned toward the ear of his neighbor, a board member, and asked with a sigh:

Председатель, не старый человек, с до крайности утомленным лицом и близорукий, сидел в своем кресле, не шевелясь и держа ладонь около лба, как бы заслоняя глаза от солнца. Под жужжанье вентиляции и секретаря он о чем-то думал. Когда секретарь сделал маленькую передышку, чтобы начать с новой страницы, он вдруг встрепенулся и оглядел посовелыми глазами публику, потом нагнулся к уху своего соседа-члена и спросил со вздохом:

"You’re staying at Demyanov’s, Matvei Petrovich?"

– Вы, Матвей Петрович, остановились у Демьянова?

"Yes indeed, at Demyanov’s," the member answered, also rousing himself.

– Да-с, у Демьянова, – ответил член, тоже встрепенувшись.

"Next time I’ll probably stay there too, I think. Mercy, at Tipyakov’s one simply cannot stay! Noise, uproar all night long! Knocking, coughing, children crying... Impossible!"

– В следующий раз, вероятно, и я у него остановлюсь. Помилуйте, у Типякова совсем нельзя останавливаться! Шум, гвалт всю ночь! Стучат, кашляют, детишки плачут... Невозможно!

The assistant prosecutor, a stout, well-fed brunet, in gold-rimmed spectacles and with a handsome, well-groomed beard, sat motionless as a statue, and, propping his cheek on his fist, was reading Byron’s "Cain." His eyes were full of greedy attention and his eyebrows rose higher and higher in surprise. Now and then he leaned back against the chair, gazed indifferently ahead of him for a minute, and then sank once more into his reading. The defender ran the blunt end of a pencil across the table and, his head bent to one side, thought. His young face expressed nothing but a fixed, cold boredom, the kind seen on the faces of schoolboys and civil servants, obliged day after day to sit in the same place, to see the same faces, the same walls. The speech ahead of him did not trouble him in the least. And indeed, what was this speech? By order of his superiors, according to a long-established template, feeling that it was colorless and dull, without passion or fire he would fire it off before the jury, and then afterward – galloping through the mud and under the rain to the station, from there to the town, only to receive an order soon to go off somewhere in the county again, to deliver a new speech... how tedious!

Товарищ прокурора, полный, упитанный брюнет, в золотых очках и с красивой, выхоленной бородой, сидел неподвижно, как статуя, и, подперев щеку кулаком, читал байроновского "Каина". Его глаза были полны жадного внимания и брови удивленно приподнимались всё выше и выше... Изредка он откидывался на спинку кресла, минуту безучастно глядел вперед себя и затем опять погружался в чтение. Защитник водил по столу тупым концом карандаша и, склонив голову набок, думал... Его молодое лицо не выражало ничего, кроме неподвижной, холодной скуки, какая бывает на лицах школьников и людей служащих, изо дня в день обязанных сидеть на одном и том же месте, видеть всё те же лица, те же стены. Предстоящая речь его нисколько не волновала. Да и что такое эта речь? По приказанию начальства, по давно заведенному шаблону, чувствуя, что она бесцветна и скучна, без страсти и огня выпалит он ее перед присяжными, а там дальше – скакать по грязи и под дождем на станцию, оттуда в город, чтобы вскоре получить приказ опять ехать куда-нибудь в уезд, читать новую речь... скучно!

The defendant at first coughed nervously into his sleeve and turned pale, but soon the silence, the general monotony and tedium communicated themselves to him too. He looked with dull respectfulness at the judicial uniforms, at the weary faces of the jurors, and blinked peacefully. The courtroom setting and Procedure, the anticipation of which had so tormented his soul when he sat in prison, now had the most soothing effect upon him. Here he had met with quite different things than he might have expected. The charge of murder weighed upon him, and yet here he met with no threatening faces, no indignant glances, no loud phrases about retribution, no sympathy for his extraordinary fate; not one of those judging him fixed upon him a long, curious gaze... The overcast windows, the walls, the clerk’s voice, the prosecutor’s pose – all of it was steeped in bureaucratic indifference and breathed cold, as though the murderer were a mere item of office furniture, or as though he were being tried not by living people but by some invisible little machine, wound up by God knows whom.

Подсудимый сначала нервно покашливал в рукав и бледнел, но скоро тишина, общая монотонность и скука сообщились и ему. Он тупо-почтительно глядел на судейские мундиры, на утомленные лица присяжных и покойно мигал глазами. Судебная обстановка и Процедура, ожидание которых так томило его душу, когда он сидел в тюрьме, теперь подействовали на него самым успокоивающим образом. Он встретил здесь совсем не то, что мог ожидать. Над ним тяготело обвинение в убийстве, а между тем он не встретил здесь ни грозных лиц, ни негодующих взоров, ни громких фраз о возмездии, ни участия к своей необыкновенной судьбе; ни один из судящих не остановил на нем долгого, любопытного взгляда... Пасмурные окна, стены, голос секретаря, поза прокурора – всё это было пропитано канцелярским равнодушием и дышало холодом, точно убийца составлял простую канцелярскую принадлежность или судили его не живые люди, а какая-то невидимая, бог знает кем заведенная машинка...

The now-tranquil peasant did not understand that people here were just as accustomed and inured to the dramas and tragedies of life as one grows used to deaths in a hospital, and that it was precisely in this machine-like impassivity that the whole horror and the whole hopelessness of his position lay hidden. It seemed that were he not to sit quietly but to rise and begin to beg, to cry out in tears for mercy, to repent bitterly, even to die of despair – all of it would break against those blunted nerves and habit, like a wave against a rock.

Успокоившийся мужик не понимал, что к житейским драмам и трагедиям здесь так же привыкли и присмотрелись, как в больнице к смертям, и что именно в этом-то машинном бесстрастии и кроется весь ужас и вся безвыходность его положения. Кажется, не сиди он смирно, а встань и начни умолять, взывать со слезами к милосердию, горько каяться, умри он с отчаяния и – всё это разобьется о притупленные нервы и привычку, как волна о камень.

When the clerk finished, the presiding judge, for some reason, smoothed the table before him, narrowed his eyes for a long while at the defendant, and only then asked, moving his tongue lazily:

Когда секретарь кончил, председатель для чего-то погладил перед собою стол, долго щурил глаза на подсудимого и потом уж спросил, лениво двигая языком:

"Defendant, do you plead guilty to having killed your wife on the evening of June 9th?"

– Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в том, что в вечер 9 июня убили вашу жену?

"No, not at all," answered the defendant, rising and holding his coat closed at the chest.

– Никак нет, – ответил подсудимый, поднимаясь и придерживая на груди халат.

Following this the court hastily proceeded to the questioning of witnesses. Two peasant women, five peasant men, and the constable who had conducted the inquiry were examined. All of them, spattered with mud, worn out from walking and from waiting in the witnesses’ room, gloomy and overcast, testified to one and the same thing. They testified that Kharlamov had lived with his old woman "well," as all did: he beat her only when he was drunk. On June 9th, when the sun had set, the old woman was found in the entryway with her skull crushed; near her, in a pool of blood, lay an axe. When they went to find Nikolai, to inform him of the misfortune, he was neither in the hut nor in the street. They set off running about the village to search, going round all the taverns and huts, but did not find him. He vanished, and about two days later came of his own accord to the district office, pale, ragged, trembling all over. He was bound and put in the lockup.

Вслед за этим суд торопливо приступил к допросу свидетелей. Были допрошены две бабы, пять мужиков и урядник, производивший дознание. Все они, обрызганные грязью, утомленные пешим хождением и ожиданием в свидетельской комнате, унылые и пасмурные, показали одно и то же. Они показали, что Харламов жил со своею старухой "хорошо", как все: бил ее только тогда, когда напивался. 9-го июня, когда село солнце, старуха была найдена в сенях с пробитым черепом; около нее в луже крови валялся топор. Когда хватились Николая, чтобы сообщить ему о несчастии, его не было ни в избе, ни на улице. Стали бегать по селу и искать, избегали все кабаки и избы, но его не нашли. Он исчез и дня через два сам явился в контору, бледный, оборванный, с дрожью во всем теле. Его связали и посадили в холодную.

"Defendant," the presiding judge turned to Kharlamov, "can you explain to the court where you were during those two days after the murder?"

– Подсудимый, – обратился председатель к Харламову, – не можете ли вы объяснить суду, где вы находились в эти два дня после убийства?

"Wandering in the fields... Not eating, not drinking..."

– По полю ходил... Не евши, не пивши...

"Then why did you hide, if it wasn’t you who killed her?"

– Зачем же вы скрылись, если не вы убивали?

"Got scared... Afraid I’d be judged wrongly..."

– Испужался... Боялся, чтоб не засудили...

"Ah... Very well, sit down!"

– Ага... Хорошо, садитесь!

The last to be examined was the district doctor, who had performed the autopsy on the deceased old woman. He reported to the court everything he remembered from his autopsy report and everything he had managed to think up on the way to court that morning. The presiding judge narrowed his eyes at the doctor’s new, glossy black suit, at his dandyish necktie, at his moving lips, listened, and in his head a lazy thought stirred of its own accord: "Nowadays everyone wears short frock coats, why has he had a long one made? Why long specifically, and not short?"

Последним был допрошен уездный врач, вскрывавший покойную старуху. Он сообщил суду всё, что помнил из своего протокола вскрытия и что успел придумать, идя утром в суд. Председатель щурил глаза на его новую, лоснящуюся черную пару, на щегольской галстук, на двигавшиеся губы, слушал, и в его голове как-то сама собою шевелилась ленивая мысль: "Теперь все ходят в коротких сюртуках, зачем же он сшил себе длинный? Почему именно длинный, а не короткий?"

Behind the presiding judge a cautious creak of boots was heard. This was the assistant prosecutor coming up to the table to fetch some paper.

Сзади председателя послышался осторожный скрип сапог. Это товарищ прокурора подошел к столу, чтобы взять какую-то бумагу.

"Mikhail Vladimirovich," the prosecutor bent to the presiding judge’s ear, "this fellow Koreisky conducted the investigation astonishingly sloppily. The brother wasn’t questioned, the village elder wasn’t questioned, from the description of the hut you can’t make out a thing..."

– Михаил Владимирович, – нагнулся прокурор к уху председателя, – удивительно неряшливо этот Корейский вел следствие. Родной брат не допрошен, староста не допрошен, из описания избы ничего не поймешь...

"What’s to be done... what’s to be done!" sighed the presiding judge, leaning back against the chair. "Falling apart... an hourglass!"

– Что делать... что делать! – вздохнул председатель, откидываясь на спинку кресла. – Развалина... песочные часы!

"By the way," the assistant prosecutor went on whispering, "take note – in the public gallery, on the front bench, third from the right... an actor’s face... That’s the local moneybags. Has about five hundred thousand in cash capital."

– Кстати, – продолжал шептать товарищ прокурора: – обратите ваше внимание – в публике, на передней лавке, третий справа... актерская физиономия... Это местный денежный туз. Имеет около пятисот тысяч наличного капитала.

"Really? Doesn’t show in his figure... Well, my dear fellow, shall we not take a recess?"

– Да? По фигуре незаметно... Что, голубушка, не сделать ли нам перерыв?

"Let’s finish the examination first, then."

– Кончим следствие, тогда уж.

"As you wish... Well then?" the presiding judge raised his eyes to the doctor. "So you find that death was instantaneous?"

– Как знаете... Ну-с? – поднял председатель глаза на врача. – Так вы находите, что смерть была моментальная?

"Yes, owing to significant damage to the brain matter..."

– Да, вследствие значительного повреждения мозгового вещества...

When the doctor finished, the presiding judge looked into the space between the prosecutor and the defender and proposed:

Когда врач кончил, председатель поглядел в пространство между прокурором и защитником и предложил:

"Do you have anything to ask?"

– Не имеете ли что спросить?

The assistant, without tearing his eyes from "Cain," shook his head in the negative; the defender, however, unexpectedly stirred and, clearing his throat, asked:

Товарищ, не отрывая глаз от "Каина", отрицательно мотнул головой; защитник же неожиданно зашевелился и, откашлявшись, спросил:

"Tell me, doctor, can one judge, from the size of the wound, about... about the mental state of the criminal? That is, I wish to ask, does the extent of the injury give grounds to think that the defendant was in a state of passion?"

– Скажите, доктор, по размерам раны можно ли бывает судить о... о душевном состоянии преступника? То есть я хочу спросить, размер повреждения дает ли право думать, что подсудимый находился в состоянии аффекта?

The presiding judge raised his sleepy, indifferent eyes to the defender. The prosecutor tore himself away from "Cain" and glanced at the presiding judge. They only glanced, but neither smile, nor surprise, nor bewilderment showed on their faces at all.

Председатель поднял свои сонные, равнодушные глаза на защитника. Прокурор оторвался от "Каина" и поглядел на председателя. Только поглядели, но ни улыбки, ни удивления, ни недоумения – ничего не выражали их лица.

"Perhaps," the doctor hesitated, "if one takes into account the force with which... er-er-er... the criminal delivers the blow... However... forgive me, I did not quite understand your question..."

– Пожалуй, – замялся врач, – если принимать в расчет силу, с какой... э-э-э... преступник наносит удар... Впрочем... извините, я не совсем понял ваш вопрос...

The defender received no answer to his question, nor did he feel any need of one. It was clear enough to himself that this question had wandered into his head and slipped off his tongue only under the influence of the silence, the tedium, the buzzing ventilator.

Защитник не получил ответа на свой вопрос, да и не чувствовал в нем надобности. Для него самого ясно было, что этот вопрос забрел в его голову и сорвался с языка только под влиянием тишины, скуки, жужжащей вентиляции.

Having dismissed the doctor, the court turned to the examination of the physical evidence. The first item examined was the caftan, on whose sleeve a brownish bloodstain showed dark. Asked about the origin of this stain, Kharlamov testified:

Отпустив врача, суд занялся осмотром вещественных доказательств. Первым был осмотрен кафтан, на рукаве которого темнело бурое кровяное пятно. О происхождении этого пятна спрошенный Харламов показал:

"Some three days before the old woman’s death, Penkov was bleeding his horse... I was there, well, you know, helping out, and... and I got smeared..."

– Дня за три до смерти старухи Пеньков своей лошади кровь бросал... Я там был, ну, известно, помогавши, и... и умазался...

"However, Penkov has just testified that he does not recall your being present at the bloodletting..."

– Однако Пеньков показал сейчас, что он не помнит, чтобы вы присутствовали при кровопускании...

"Can’t say."

– Не могу знать.

"Sit down!"

– Садитесь!

They proceeded to the examination of the axe with which the old woman had been killed.

Приступили к осмотру топора, которым была убита старуха.

"That’s not my axe," the defendant declared.

– Это не мой топор, – заявил подсудимый.

"Whose is it, then?"

– Чей же?

"Can’t say... I had no axe..."

– Не могу знать... У меня не было топора...

"A peasant cannot go a single day without an axe. And your neighbor, Ivan Timofeich, with whom you were repairing sledges, has testified that this is indeed your axe..."

– Крестьянин одного дня не может обойтись без топора. И ваш сосед, Иван Тимофеич, с которым вы починяли сани, показал, что это именно ваш топор...

"Can’t say, only I swear, as before God" (Kharlamov stretched his hand out before him and spread his fingers), "as before the true Creator. And I don’t recall there ever being a time I had my own axe. I did have one much like it, only smaller, it seems, but my son Prokhor lost it. About two years before he was to go into service, he went off for firewood, got carousing with some lads, and lost it..."

– Не могу знать, а только я, как перед богом (Харламов протянул вперед себя руку и растопырил пальцы)... как перед истинным создателем. И время того не помню, чтобы у меня свой топор был. Был у меня такой же, словно как будто поменьше, да сын потерял, Прохор. Года за два перед тем, как ему на службу идтить, поехал за дровами, загулял с ребятами и потерял...

"Very well, sit down!"

– Хорошо, садитесь!

This systematic distrust and unwillingness to listen apparently irritated and offended Kharlamov. He blinked and red blotches came out on his cheekbones.

Это систематическое недоверие и нежелание слушать, вероятно, раздражили и обидели Харламова. Он замигал глазами и на скулах его выступили красные пятна.

"As before God!" he went on, craning his neck. "If you don’t believe me, then go ahead and ask my son Prokhor. Proshka, where’s the axe?" he suddenly asked in a rough voice, turning sharply toward the guard. "Where?"

– Как перед богом! – продолжал он, вытягивая шею. – Ежели не верите, то извольте сына Прохора спросить. Прошка, где топор? – вдруг спросил он грубым голосом, резко повернувшись к конвойному. – Где?

It was a heavy moment! Everyone seemed to duck down or shrink lower... In every head, as many as there were in the court, the same terrible, impossible thought flashed like lightning, the thought of what might be a fateful coincidence, and not a single person dared or ventured to look at the soldier’s face. Everyone wanted not to believe his own thought and told himself he must have misheard.

Это было тяжелое мгновение! Все как будто присели или стали ниже... Во всех головах, сколько их было в суде, молнией блеснула одна и та же страшная, невозможная мысль, мысль о могущей быть роковой случайности, и ни один человек не рискнул и не посмел взглянуть на лицо солдата. Всякий хотел не верить своей мысли и думал, что он ослышался.

"Defendant, speaking with the guard is not permitted..." the presiding judge hastened to say.

– Подсудимый, говорить со стражей не дозволяется... – поспешил сказать председатель.

No one saw the guard’s face, and horror flew through the hall unseen, as though in a mask. The court usher rose quietly from his place and, on tiptoe, balancing with his hand, went out of the hall. Half a minute later there came the sound of muffled steps and the noises made when a sentry is changed.

Никто не видел лица конвойного, и ужас пролетел по зале невидимкой, как бы в маске. Судебный пристав тихо поднялся с места и на цыпочках, балансируя рукой, вышел из залы. Через полминуты послышались глухие шаги и звуки, какие бывают при смене часовых.

Everyone raised their heads and, trying to look as though nothing at all had happened, went on with their business...

Все подняли головы и, стараясь глядеть так, как будто бы ничего и не было, продолжали свое дело...

In the Court

Cite this passage

Support this project