In the Dark
В потемках
Headnote
1 "In the Dark" (1886) is a brisk comic anecdote of the kind Chekhov produced by the dozen for the humor papers of the early 1880s. A fly crawling into the nose of a sleeping deputy prosecutor, Gagin, sets off a sneeze that wakes his wife, Marya Mihailovna. From the darkened window she glimpses a shadowy figure climbing into the kitchen and is certain it is a burglar. Her husband, roused with great reluctance, guesses it is only the local fireman paying a nighttime visit to their cook, Pelageya – a matter he regards as unremarkable custom rather than scandal. Sent to investigate anyway, he interrogates the aggrieved cook, fails to find any wrongdoer, and returns to bed, only for a lit candle to reveal that he has absentmindedly put on the fireman’s coat instead of his own dressing gown, reviving his wife’s horror all over again.
2 The story is a small comedy of misperception and marital bickering built almost entirely out of dialogue, a favorite Chekhov mode from this early period. Its humor turns on the gap between Marya Mihailovna’s overheated imagination – axes, pools of blood, ruin – and her husband’s weary, worldly indifference to what he takes to be routine household arrangements between a cook and her soldier-fireman suitor. Pelageya’s brief outburst about the indignities of servant life adds a note of social realism amid the farce, glancing at the era’s casual mistreatment of domestic servants without dwelling on it. The final image, of the greatcoat mistaken in darkness for a dressing gown, neatly closes the story’s running joke about seeing clearly (or not) in the dark.
3 No ethnic slurs appear in the source.
A fly of middling size crawled into the nose of the deputy prosecutor, Court Councillor Gagin. Whether it was curiosity that drove it, or perhaps it had wandered in through sheer thoughtlessness, or on account of the darkness, the nose in any case could not endure the presence of a foreign body and gave the signal to sneeze. Gagin sneezed, sneezed with feeling, with a piercing whistle, and so loudly that the bed gave a start and let out the sound of a startled spring. Gagin’s wife, Marya Mihailovna, a large, plump blonde, gave a start too, and woke up. She peered into the darkness, sighed, and turned over onto her other side. About five minutes later she turned over once more, shut her eyes more tightly, but sleep would not come back to her. After sighing and tossing from side to side, she raised herself up, climbed over her husband, and, putting on her slippers, went to the window.
Муха средней величины забралась в нос товарища прокурора, надворного советника Гагина. Любопытство ли ее мучило, или, быть может, она попала туда по легкомыслию, или благодаря потемкам, но только нос не вынес присутствия инородного тела и подал сигнал к чиханию. Гагин чихнул, чихнул с чувством, с пронзительным присвистом и так громко, что кровать вздрогнула и издала звук потревоженной пружины. Супруга Гагина, Марья Михайловна, крупная, полная блондинка, тоже вздрогнула и проснулась. Она поглядела в потемки, вздохнула и повернулась на другой бок. Минут через пять она еще раз повернулась, закрыла плотнее глаза, но сон уже не возвращался к ней. Повздыхав и поворочавшись с боку на бок, она приподнялась, перелезла через мужа и, надев туфли, пошла к окну.
Outside it was dark. Only the silhouettes of the trees and the dark roofs of the sheds could be made out. The east had grown the faintest bit paler, but even that pallor was about to be smothered by clouds. In the air, asleep and shrouded in mist, there was silence. Even the dacha watchman, who is paid for disturbing the night’s peace with his rattle, was silent, and so was the corncrake – the one wild bird that does not shun the company of summer residents from the capital.
На дворе было темно. Видны были одни только силуэты деревьев да темные крыши сараев. Восток чуть-чуть побледнел, но и эту бледность собирались заволокнуть тучи. В воздухе, уснувшем и окутанном во мглу, стояла тишина. Молчал даже дачный сторож, получающий деньги за нарушение стуком ночной тишины, молчал и коростель – единственный дикий пернатый, не чуждающийся соседства со столичными дачниками.
It was Marya Mihailovna herself who broke the silence. Standing at the window and looking out into the yard, she suddenly cried out. It seemed to her that from the flower bed, where a thin, close-cropped poplar stood, some dark figure was making its way toward the house. At first she thought it was a cow or a horse, but then, rubbing her eyes, she began to make out clearly the outline of a human being.
Тишину нарушила сама Марья Михайловна. Стоя у окна и глядя во двор, она вдруг вскрикнула. Ей показалось, что от цветника с тощим, стриженым тополем пробиралась к дому какая-то темная фигура. Сначала она думала, что это корова или лошадь, потом же, протерев глаза, она стала ясно различать человеческие контуры.
Then it seemed to her that the dark figure came up to the window that looked out from the kitchen, and, having stood there a little while, evidently in indecision, set one foot on the sill and... vanished into the darkness of the window.
Засим ей показалось, что темная фигура подошла к окну, выходившему из кухни, и, постояв немного, очевидно в нерешимости, стала одной ногой на карниз и... исчезла во мраке окна.
"A thief!" flashed through her mind, and a deathly pallor spread over her face.
"Вор!" – мелькнуло у нее в голове, и мертвенная бледность залила ее лицо.
And in an instant her imagination painted the very picture that summer residents’ wives so dread: the thief climbs into the kitchen, from the kitchen into the dining room... the silver in the cupboard... then the bedroom... an axe... a brigand’s face... the gold things... Her knees gave way and a cold shiver ran down her spine.
И в один миг ее воображение нарисовало картину, которой так боятся дачницы: вор лезет в кухню, из кухни в столовую... серебро в шкапу... далее спальня... топор... разбойничье лицо... золотые вещи... Колена ее подогнулись и по спине побежали мурашки.
"Vasya!" she began tugging at her husband. "Basile! Vassily Prokofyich! Ah, my God, like a dead man! Wake up, Basile, I beg you!"
– Вася! – затеребила она мужа. – Базиль! Василий Прокофьич! Ах, боже мой, словно мертвый! Проснись, Базиль, умоляю тебя!
"Wh-what?" mumbled the deputy prosecutor, drawing in a breath and making chewing noises.
– Н-ну? – промычал товарищ прокурора, потянув в себя воздух и издавая жевательные звуки.
"Wake up, for heaven’s sake! A thief has got into our kitchen! I was standing at the window, I look, and someone is climbing in through the window! From the kitchen he’ll get into the dining room... the spoons are in the cupboard! Basile! At Mavra Yegorovna’s last year they broke in just the same way."
– Проснись, ради создателя! К нам в кухню забрался вор! Стою я у окна, гляжу, а кто-то в окно лезет. Из кухни проберется в столовую... ложки в шкапу! Базиль! У Мавры Егоровны в прошлом году так же вот забрались.
"Wh... what do you want?"
– Ко... кого тебе?
"My God, he doesn’t hear! Do understand, you blockhead, that I just saw some man climbing into our kitchen! Pelageya will be frightened and... and the silver’s in the cupboard!"
– Боже, он не слышит! Да пойми же ты, истукан, что я сейчас видела, как к нам в кухню полез какой-то человек! Пелагея испугается и... и серебро в шкапу!
"Nonsense!"
– Чепуха!
"Basile, this is unbearable! I am telling you of danger, and you sleep and mumble! What is it you want? Do you want us robbed and murdered?"
– Базиль, это несносно! Я говорю тебе об опасности, а ты спишь и мычишь! Что же ты хочешь? Хочешь, чтоб нас обокрали и перерезали?
The deputy prosecutor slowly raised himself and sat up on the bed, filling the air with yawns.
Товарищ прокурора медленно поднялся и сел на кровати, оглашая воздух зевками.
"The devil knows what sort of people you are!" he muttered. "Is there really to be no peace even at night? Waking a man over trifles!"
– Чёрт вас знает, что вы за народ! – пробормотал он. – Неужели даже ночью нет покоя? Будят из-за пустяков!
"But I swear to you, Basile, I saw a man climbing in at the window!"
– Но клянусь тебе, Базиль, я видела, как человек полез в окно!
"Well, what of it? Let him climb in... In all likelihood it’s Pelageya’s fireman come to see her."
– Ну так что же? И пусть лезет... Это, по всей вероятности, к Пелагее ее пожарный пришел.
"Wh-what? What did you say?"
– Что-о-о? Что ты сказал?
"I said it’s the fireman come to see Pelageya."
– Я сказал, что это к Пелагее пожарный пришел.
"All the worse!" cried Marya Mihailovna. "That is worse than a thief! I will not tolerate such shamelessness in my house!"
– Тем хуже! – вскрикнула Марья Михайловна. – Это хуже вора! Я не потерплю в своем доме цинизма!
"What virtue, if you please... Won’t tolerate shamelessness... And is that shamelessness, pray? Why fling foreign words about to no purpose? This, my dear, has been the custom since time out of mind, hallowed by tradition. That’s what a fireman is for – to go calling on cooks."
– Экая добродетель, посмотришь... Не потерплю цинизма... Да нешто это цинизм? К чему без толку заграничными словами выпаливать? Это, матушка моя, испокон веку так ведется, традицией освящено. На то он и пожарный, чтоб к кухаркам ходить.
"No, Basile! Then you don’t know me at all! I cannot admit the thought that in my house such a thing – such a thing – should happen! Be so good as to go this instant to the kitchen and order him to clear out! This very instant! And tomorrow I shall tell Pelageya that she is not to dare allow herself such conduct! When I am dead, you may permit such shamelessness in your house, but for now you shall not dare. Kindly go!"
– Нет, Базиль! Значит, ты не знаешь меня! Я не могу допустить мысли, чтоб в моем доме и такое... этакое... Изволь отправиться сию минуту в кухню и приказать ему убираться! Сию же минуту! А завтра я скажу Пелагее, чтобы она не смела позволять себе подобные поступки! Когда я умру, можете допускать в своем доме циничности, а теперь вы не смеете. Извольте идти!
"D-devil take it..." Gagin muttered in vexation. "Now use your womanish, microscopic brain and consider – why should I go there?"
– Чёррт... – проворчал Гагин с досадой. – Ну, рассуди своим бабьим, микроскопическим мозгом, зачем я туда пойду?
"Basile, I am going to faint!"
– Базиль, я падаю в обморок!
Gagin spat, put on his slippers, spat once more, and set off for the kitchen. It was as dark as inside a corked barrel, and the deputy prosecutor had to feel his way along. On the way he groped for the door of the nursery and woke the nurse.
Гагин плюнул, надел туфли, еще раз плюнул и отправился в кухню. Было темно, как в закупоренной бочке, и товарищу прокурора пришлось пробираться ощупью. По дороге он нащупал дверь в детскую и разбудил няньку.
"Vasilisa," he said, "you took my dressing gown this evening to clean. Where is it?"
– Василиса, – сказал он, – ты брала вечером мой халат чистить. Где он?
"I gave it to Pelageya to clean, sir."
– Я его, барин, Пелагее отдала чистить.
"What sort of disorder is this? You take things, but you don’t put them back... Now I suppose I’m to go wandering about without my dressing gown!"
– Что за беспорядки? Брать берете, а на место не кладете... Изволь теперь путешествовать без халата!
Entering the kitchen, he made his way to the spot where, on the chest under the shelf with the saucepans, the cook lay sleeping.
Войдя в кухню, он направился к тому месту, где на сундуке, под полкой с кастрюлями, спала кухарка.
"Pelageya!" he began, groping for her shoulder and giving it a push. "You! Pelageya! Now then, why pretend? You’re not asleep! Who was it just now climbing in at your window?"
– Пелагея! – начал он, нащупывая плечо и толкая. – Ты! Пелагея! Ну, что представляешься? Не спишь ведь! Кто это сейчас лез к тебе в окно?
"Hm!... good evening to you! Climbing in at the window! Who’d be climbing in at it?"
– Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?
"Come now, none of that... there’s no use casting a shadow over it! Tell your scoundrel, rather, to clear off good and proper while he’s still whole. Do you hear? He’s got no business here!"
– Да ты того... нечего тень наводить! Скажи-ка лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!
"Are you out of your mind, sir? Good evening indeed... Found yourself some fool, have you... All day long I slave, running about, never a moment’s peace, and now at night such words. I live on four roubles a month... with my own tea and sugar, and besides these words I get no other respect from anyone... I lived with merchants once, and never saw such shame as this."
– Да вы в уме, барин? Здрасте... Дуру какую нашли... День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц живешь... при своем чае и сахаре, а кроме этих слов другой чести ни от кого не видишь... Я у купцов жила, да такого срама не видывала.
"Now, now... no use singing Lazarus at me! This very instant see to it that your soldier isn’t here any longer! Do you hear?"
– Ну, ну... нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы твоего солдафона здесь не было! Слышишь?
"Shame on you, sir!" said Pelageya, and tears could be heard in her voice. "You’re educated people... gentlefolk, and yet you haven’t the understanding that maybe, in our grief... in our wretched life..." She began to cry. "One can insult us. There’s no one to stand up for us."
– Грех вам, барин! – сказала Пелагея, и в голосе ее послышались слезы. – Господа образованные... благородные, а нет того понятия, что, может, при горе-то нашем... при нашей несчастной жизни... – Она заплакала. – Обидеть нас можно. Заступиться некому.
"Now, now... it’s all the same to me! The mistress sent me here. As far as I’m concerned, you could let a house-spirit in at the window for all I care."
– Ну, ну... мне ведь всё равно! Меня барыня сюда послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне всё равно.
The deputy prosecutor had nothing left to do but admit to himself that he had been wrong to conduct this interrogation, and return to his wife.
Товарищу прокурора оставалось только сознаться, что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к супруге.
"Listen, Pelageya," he said, "you took my dressing gown to clean. Where is it?"
– Послушай, Пелагея, – сказал он, – ты брала чистить мой халат. Где он?
"Ah, sir, forgive me, I forgot to put it on the chair for you. It’s hanging by the stove, on the little nail..."
– Ах, барин, извините, забыла вам положить его на стул. Он висит около печки на гвоздике...
Gagin felt about by the stove for the dressing gown, put it on, and trudged quietly back to the bedroom.
Гагин нащупал около печки халат, надел его и тихо поплелся в спальню.
Marya Mihailovna, once her husband had gone, lay down in bed and began to wait. For three minutes she was calm, but after that uneasiness began to torment her.
Марья Михайловна по уходе мужа легла в постель и стала ждать. Минуты три она была покойна, но затем ее начало помучивать беспокойство.
"How long he’s been gone, though!" she thought. "It’s all very well if it’s that... cynic in there, but what if it’s a thief?"
"Как долго он ходит, однако! – думала она. – Хорошо, если там тот... циник, ну, а если вор?"
And once more her imagination painted a picture: her husband walks into the dark kitchen... a blow from the blunt side of an axe... he dies without uttering a single sound... a pool of blood...
И воображение ее опять нарисовало картину: муж входит в темную кухню... удар обухом... умирает, не издав ни одного звука... лужа крови...
Five minutes passed, five and a half, at last six... A cold sweat broke out on her forehead.
Прошло пять минут, пять с половиной, наконец шесть... На лбу у нее выступил холодный пот.
"Basile!" she shrieked. "Basile!"
– Базиль! – взвизгнула она. – Базиль!
"Well, what are you shouting for? I’m here..." she heard her husband’s voice and his footsteps. "Is someone cutting your throat, or what?"
– Ну, что кричишь? Я здесь... – услышала она голос и шаги мужа. – Режут тебя, что ли?
The deputy prosecutor came up to the bed and sat down on the edge of it.
Товарищ прокурора подошел к кровати и сел на край.
"There’s no one there," he said. "You imagined it, you funny creature... You may set your mind at rest: your fool of a Pelageya is every bit as virtuous as her mistress. What a coward you are! What a..."
– Никого там нет, – сказал он. – Тебе примерещилось, чудачка... Ты можешь успокоиться: твоя дурища, Пелагея, так же добродетельна, как и ее хозяйка. Экая ты трусиха! Экая ты...
And the deputy prosecutor began teasing his wife. He had thoroughly woken himself up now and no longer felt like sleeping.
И товарищ прокурора начал дразнить свою жену. Он разгулялся и ему уже не хотелось спать.
"What a coward!" he laughed. "Tomorrow you must go to the doctor and be cured of your hallucinations. You’re a hysteric!"
– Экая трусиха! – смеялся он. – Завтра же ступай к доктору от галлюцинаций лечиться. Ты психопатка!
"There’s a smell of tar..." said his wife. "Tar, or... something of the sort, onions... cabbage soup."
– Дегтем запахло... – сказала жена. – Дегтем или... чем-то таким, луком... щами.
"M-yes... There is something in the air... I don’t feel like sleeping! Tell you what, I’ll light a candle... Where are the matches? And by the way, I’ll show you the photograph of the prosecutor of the judicial chamber. He said goodbye to us yesterday and gave everyone a photograph. With his autograph."
– М-да... Что-то такое в воздухе... Спать не хочется! Вот что, зажгу-ка я свечку... Где у нас спички? И кстати покажу тебе фотографию прокурора судебной палаты. Вчера прощался с нами и дал всем по карточке. С автографом.
Gagin struck a match against the wall and lit the candle. But before he had taken a step away from the bed to go for the photograph, a piercing, soul-rending scream sounded behind him. Turning round, he saw his wife’s two great eyes fixed upon him, full of astonishment, horror, anger...
Гагин чиркнул о стену спичкой и зажег свечу. Но прежде чем он сделал шаг от кровати, чтобы пойти за карточкой, сзади него раздался пронзительный, душу раздирающий крик. Оглянувшись назад, он увидел два больших жениных глаза, обращенных на него и полных удивления, ужаса, гнева...
"Did you take off your dressing gown in the kitchen?" she asked, turning pale.
– Ты снимал в кухне свой халат? – спросила она, бледнея.
"What of it?"
– А что?
"Look at yourself!"
– Погляди на себя!
The deputy prosecutor looked down at himself and gasped. On his shoulders, instead of the dressing gown, hung a fireman’s greatcoat. How had it come to be on his shoulders? While he puzzled over this question, his wife’s imagination was already painting a new picture, a terrible, impossible one: darkness, silence, a whisper, and so on, and so on...
Товарищ прокурора поглядел на себя и ахнул. На его плечах, вместо халата, болталась шинель пожарного, Как она попала на его плечи? Пока он решал этот вопрос, жена его рисовала в своем воображении новую картину, ужасную, невозможную: мрак, тишина, шёпот и проч., и проч...