To Paris!
В париж!
Headnote
1 "To Paris!" (1886) is a farcical anecdote about two provincial officials in a sleepy district town: Gryaznov, secretary of the zemstvo board, and Lampadkin, a schoolteacher. Walking home drunk from a party, Gryaznov wades into a street fight between local dogs and a stray mongrel and is bitten on the finger; the mongrel also nips Lampadkin’s calf in passing. A local doctor cauterizes the wounds, but rumors that the dog was rabid reach the district marshal of the nobility, who – with more anxiety for appearances than medical judgment – decrees that the two men must travel all the way to Paris to be treated by Pasteur himself. The town gives them a tearful, grandiose send-off. Days later, Lampadkin straggles home alone, filthy and in tears: the pair got only as far as Kursk, where Vasya (Gryaznov) drank up their entire travel fund in a tavern brawl that ended in a police report.
2 The story is a broad comic sketch of small-town Russian officialdom – petty vanity, performative crisis management, and provincial ignorance of the wider world (the men are unsure whether Paris has Germans or Frenchmen). Chekhov, writing under the deadline pressure of his early comic-magazine period, wrings most of the humor from character rather than plot: Lampadkin’s pedantic obsession with a grammarian’s rulings on Russian case endings, Gryaznov’s blustering bravado curdling into tears at the station, and the deflating anticlimax of the ending, where "Paris" turns out to be Kursk and a spent bar tab.
The secretary of the district zemstvo board, Gryaznov, and the teacher at the county school, Lampadkin, were once returning of an evening from the name-day party of the police inspector Vonyuchkin. Walking arm in arm, together they looked very much like the letter "Yu." Gryaznov was thin, tall and wiry, dressed close-fitting and resembling a walking stick, while Lampadkin was stout, fleshy, dressed in everything loose and put one in mind of a zero. Both were tipsy and swayed slightly as they went.
Секретарь земской управы Грязнов и учитель уездного училища Лампадкин однажды под вечер возвращались с именин полицейского надзирателя Вонючкина. Идя под руку, они вместе очень походили на букву "Ю". Грязнов тонок, высок и жилист, одет в обтяжку и похож на палку, а Лампадкин толст, мясист, одет во всё широкое и напоминает ноль. Оба были навеселе и слегка пошатывались.
"They’re recommending Grot’s new grammar," Lampadkin was muttering, sniffling into his galoshes, which were full of mud. "Grot maintains the theory that adjectives in the genitive singular of the masculine gender take not -ago but -ovo... Now go and make sense of that! Only yesterday I kept Perkhotkin without his dinner for writing -ago in the word zolotogo, and tomorrow, it seems, I’ll have to go blinking my eyes in front of him... Shame! Disgrace!"
– Рекомендована новая грамматика Грота, – бормотал Лампадкин, всхлипывая своими полными грязи калошами. – Грот доказывает ту теорию, что имена прилагательные в родительном падеже единственного числа мужеского рода имеют не аго, а ого... Вот тут и понимай! Вчера Перхоткина без обеда за ого в слове золотого оставил, а завтра, значит, должен буду перед ним глазами лупать... Стыд! Срам!
But Gryaznov was not listening to the pedagogue’s learned discourse. All his attention was fixed on the muddy little bridge in front of Shiryaev’s tavern, where at that moment a small disturbance was taking place. Some two dozen local dogs, closing ranks in a chain, surrounded a black, shaggy mongrel and filled the air with a long, triumphant baying. The mongrel spun about as if on pins, bared its teeth at its enemies, and tried to tuck its scrawny tail as far under its belly as it would go. It was no great matter, but the board secretary belonged to that class of impressionable, quickly kindled natures who cannot look on indifferently when someone is quarreling or fighting. Drawing level with the pack of dogs, he could not restrain himself from joining in.
Но Грязнов не слушал ученых разговоров педагога. Всё его внимание было обращено на грязный мостик перед трактиром Ширяева, где на этот раз происходило маленькое недоразумение. Дюжины две обывательских собак, сомкнувшись цепью, окружали черную шершавую дворняжку и наполняли воздух протяжным, победным лаем. Дворняжка вертелась, как на иголках, скалила на врагов зубы и старалась поджать как можно дальше под живот свой ощипанный хвост. Случай не важный, но секретарь управы принадлежит к числу тех восприимчивых, легко воспламеняющихся натур, которые не могут равнодушно видеть, если кто ссорится или дерется. Поравнявшись с группой собак, он не утерпел, чтобы не вмешаться.
"Tear him! Sic him, the devil! Fyuit!" he began to growl and whistle, falling in with the chain of dogs. "Rrrr... That’s it! Give it to him!"
– Рви его! Куси, анафему! Фюйть! – начал он рычать и подсвистывать, примыкая к собачьей цепи. – Рррр... Так его! Жарь!
And, to egg the dogs on further still, he bent down and yanked the mongrel by its hind leg. It yelped and, before Gryaznov could raise his hand, bit him on the finger. At once, as though frightened by its own daring, it leapt over the chain, snapped at Lampadkin’s calf in passing, and ran off down the street. The dogs went after it...
И, чтобы еще больше раззадорить собак, он нагнулся и дернул дворняжку за заднюю ногу. Та взвизгнула и, прежде чем Грязнов успел поднять руку, укусила его за палец. Тотчас же, словно испугавшись своей смелости, она перепрыгнула через цепь, мимоходом цапнула Лампадкина за икру и побежала вдоль по улице. Собаки за ней...
"Ah, you rascal!" Gryaznov shouted after it, shaking his finger. "May you be run over, you devil’s own creature! Catch it! Beat it!"
– Ах, ты, шут! – закричал ей вслед Грязнов, потрясая пальцем. – Чтоб тебя раздавило, чёртова тварь! Лови! Бей!
"Catch it!" voices rang out, mingling with whistles. "Chase it! Beat it! Lads, it’s mad! Tail tucked and muzzle down! That’s the very sign of madness! Tyu!"
– Лови! – раздались голоса, мешаясь со свистками. – Гони! Бей! Братцы, бешеная! Хвост поджала и морду вниз держит! Самая она и есть бешеная! Тю!
The two friends waited until the dogs had vanished from sight, then took each other’s arms and went on. Arriving home (the pedagogue lodged and boarded with the secretary for seven roubles a month), they had already forgotten the business with the mongrel... Having taken off their muddy trousers and hung them on the door to dry, they set about drinking tea. Both were in excellent spirits, philosophically benign... But some hour and a half later, as they sat at table with the aunt, the sister-in-law, and Gryaznov’s four sisters playing at fofan, the county doctor Katashkin suddenly and unexpectedly appeared and rather disturbed their peace.
Приятели дождались, когда собаки скрылись из виду, взялись под руки и пошли дальше. Придя домой (педагог за 7 руб. в месяц жил и столовался у секретаря), они уже забыли историю с дворняжкой... Сняв грязные брюки и развесив их для просушки на дверях, они занялись чаепитием. Настроение духа у обоих было отменное, философски-благодушное... Но часа через полтора, когда они с теткой, свояченицей и с четырьмя сестрами Грязнова сидели за столом и играли в фофана, вдруг неожиданно явился уездный врач Каташкин и несколько нарушил их покой.
"Never mind, never mind... I’m no lady!" the newcomer began, seeing how the secretary and the pedagogue were trying to hide their unmentionable bare feet under the table. "I’ve been sent to you, gentlemen! They say a dog bit the both of you!"
– Ничего, ничего... я не дама! – начал пришедший, видя, как секретарь и педагог стараются скрыть под столом свои невыразимые и босые ноги. – Меня, господа, к вам прислали! Говорят, что вас обоих укусила собака!
"Why, yes, indeed... it bit us," said Gryaznov, grinning all over his face. "Delighted! Sit down, Mitry Fomich! Haven’t seen you in an age, strike me dead... Won’t you have tea? Glasha, bring the vodka! What’ll you have with it – radish or sausage?"
– Как же, как же... укусила, – сказал Грязнов, ухмыляясь во всё лицо. – Очень приятно! Садитесь, Митрий Фомич! Давно не видались, побей меня бог... Чаю не хотите ли? Глаша, водочку принеси! Вы чем закусывать будете: редькой или колбасой?
"They say the dog was mad!" the doctor went on, glancing anxiously at the two friends. "Mad or not, one still can’t be so careless about it. The devil only knows. Show me where it bit you."
– Говорят, что собака бешеная! – продолжая доктор, встревоженно глядя на приятелей. – Бешеная она или нет, но все-таки нельзя относиться так небрежно. Чем чёрт не шутит? Покажите-ка, где она вас укусила?
"Ah, spit on it!" the secretary waved his hand. "It barely bit me at all... on the finger... One doesn’t go mad from that... Perhaps you’ll have some beer? Glashka, run over to the Jewess and tell her to give us two bottles of beer on credit!"
– А, да наплюйте! – махнул рукой секретарь. – Укусила чуть-чуть... за палец... От этого не сбесишься... Может, вы пиво пить будете? Глашка, беги к жидовке и скажи, чтоб в долг две бутылки пива дала!
Katashkin sat down and, as loudly as his lungs would let him shout over the drunken pair, began to frighten them with talk of hydrophobia... At first they put on airs and bravado, but then took fright and showed him the bitten places. The doctor examined the wounds, cauterized them with lunar caustic, and left. After that the two friends went to bed and argued for a long while over what lunar caustic is made of.
Каташкин сел и, насколько у него хватало силы перекричать пьяных, начал пугать их водобоязнью... Те сначала ломались и бравировали, но потом струсили и показали ему укушенные места. Доктор осмотрел раны, прижег их ляписом и ушел. После этого приятели легли спать и долго спорили о том, из чего делается ляпис.
The next morning Gryaznov was sitting at the very top of a tall poplar, tying up a birdhouse there. Lampadkin stood below under the tree holding a hammer and some string. The secretary’s little garden was still all under snow, but from every twig and every damp strip of bark there came a breath of spring.
На другой день утром Грязнов сидел на самой верхушке высокого тополя и привязывал там скворечню. Лампадкин стоял внизу под деревом и держал молоток и веревочки. Садик секретаря был еще весь в снегу, но от каждой веточки и мокрой коры деревьев так и веяло весной.
"Grot also maintains the theory," the pedagogue was muttering, "that vorota is not neuter but masculine gender. Hm... So one must write not krasnaya vorota but krasnye... Well, let him lick his own theory! I’ll sooner hand in my resignation than change my convictions about gates."
– Грот доказывает еще ту теорию, – бормотал педагог, – что ворота не среднего рода, а мужеского. Гм... Значит, писать нужно не красныя ворота, а красные... Ну, это пусть он оближется! Скорей в отставку подам, чем изменю насчет ворот свои убеждения.
And the pedagogue had already opened his mouth and raised the hammer majestically aloft, ready to begin denouncing the learned academicians, when at that moment the garden gate creaked, and into the garden, unlooked-for and unbidden, like the devil out of a trapdoor, walked the district marshal of the nobility, Pozvonochnikov. Seeing him, Lampadkin went pale with astonishment and dropped his hammer.
И педагог раскрыл уже рот и величественно поднял вверх молоток, чтобы начать громить ученых академиков, как в это время скрипнула садовая калитка, и в сад нежданно-негаданно, словно черт из люка, вошел уездный предводитель Позвоночников. Увидев его, Лампадкин от изумления побледнел и выронил молоток.
"Good day, my dear fellow!" the marshal addressed him. "Well, how is your health? They say a mad dog bit you and Gryaznov yesterday!"
– Здравствуйте, милейший! – обратился к нему предводитель. – Ну, как ваше здоровье? Говорят, что вас и Грязнова вчера бешеная собака искусала!
"Maybe it wasn’t mad at all!" Gryaznov muttered from the top of the poplar. "Just women’s gossip!"
– Может, она вовсе не бешеная! – пробормотал с верхушки тополя Грязнов. – Одни только бабьи разговоры!
"Perhaps; and perhaps it was mad!" said the marshal. "One can’t reason that way, you know... Measures must be taken, just in case!"
– Может быть; а может быть, и бешеная! – сказал предводитель. – Так ведь нельзя рассуждать... На всякий случай нужно принять меры!
"What sort of measures, sir?" the pedagogue asked quietly. "They already cauterized us yesterday, sir!"
– Какие же меры-с? – тихо спросил педагог. – Нас вчера прижигали-с!
"The doctor just told me as much, but that isn’t enough. Something more radical is needed. You ought to go to Paris, or something of the kind... Yes, that is probably what you’ll have to do: go to Paris!"
– Сейчас мне говорил доктор, но этого недостаточно. Нужно что-нибудь более радикальное. В Париж бы ехали, что ли... Да так, вероятно, и придется вам сделать: езжайте в Париж!
The pedagogue dropped his string and turned to stone, while the secretary very nearly fell out of the tree from astonishment...
Педагог выронил веревочки и окаменел, а секретарь от удивления едва не свалился с дерева...
"To Pa-a-ris?" he drawled. "And what am I to do there?"
– В Пари-иж? – протянул он. – Да что я там буду делать?
"You’ll go to Pasteur... Of course, it will cost a bit dear – but what’s to be done? Health and life are dearer still... And you’ll be at ease, and we’ll be at ease too... I’ve just now spoken with the chairman, Ivan Alekseich. He thinks the board will give you money for the journey... And for my own part, my wife is contributing two hundred roubles for you... What more could you want? Get yourselves ready! And I’ll see to your passports quickly enough..."
– Вы поедете к Пастеру... Конечно, это немножко дорого будет стоить, – но что делать? Здоровье и жизнь дороже... И вы успокоитесь, да и мы будем покойны... Я сейчас говорил с председателем Иваном Алексеичем. Он думает, что управа даст вам на дорогу... С своей стороны моя жена жертвует вам двести рублей... Что же вам еще нужно? Собирайтесь! А пачпорты я быстро вам выхлопочу...
"They’ve gone mad, the cranks!" Gryaznov smirked once the marshal had gone. "Paris! Ah, the fools, God forgive them! It would be one thing if it were Moscow or Kiev, but no – if you please – Paris! And all over what? If it were even a proper, pedigreed dog, but over some mongrel – pah! Just fancy, what aristocrats they’ve found for us: off to Paris! May I drop dead if I go!"
– Сбесились, чудаки! – ухмыльнулся Грязнов по уходе предводителя. – В Париж! Ах, дурни, прости господи! Добро бы еще в Москву или в Киев, а то – на тебе!.. в Париж! И из-за чего? Хоть бы собака путевая, породистая какая, а то из-за дворняжки – тьфу! Скажи на милость, каких аристократов нашел: в Париж! Чтоб я пропал, ежели поеду!
The pedagogue gazed at the ground for a long while in thought, then suddenly gave a merry whinny of laughter and said in an inspired voice:
Педагог долго в раздумье глядел на землю, потом весело заржал и сказал вдохновенным голосом:
– Знаешь, что, Вася? Поедем! Накажи меня господь, поедем! Ведь Париж, заграница... Европа!
"What haven’t I seen there? Forget it!"
– Чего я там не видел? Ну его!
"Civilization!" Lampadkin went on rapturously. "Lord, what civilization! Those views, all sorts of Vesuviuses... the surroundings! Every step you take, more surroundings! By God, let’s go!"
– Цивилизация! – продолжал восторгаться Лампадкин. – Господи, какая цивилизация! Виды эти, разные Везувии... окрестности! Что ни шаг, то и окрестности! Ей-богу, поедем!
"Have you gone daft, Ilyushka? What are we to do there with the Germans?"
– Да ты очумел, Илюшка! Что мы там с немцами делать будем?
"They’re not Germans there, they’re Frenchmen!"
– Там не немцы, а французы!
"All one and the same! What am I to do with them? Looking at them, I’ll die laughing! With my temper I’ll end up thrashing the lot of them! Just you go, and you’ll not be glad of it... They’ll fleece you, and you’ll break your fast on top of it... And who knows, instead of Paris you might land in some filthy country you’ll be cursing for five years after..."
– Один шут! Что я с ними буду делать? На них глядючи, я со смеху околею! При моем характере я их всех там перебью! Поезжай только, так сам не рад будешь... И оберут и оскоромишься... А еще, чего доброго, вместо Парижа попадешь в такую поганую страну, что потом лет пять плевать будешь...
Gryaznov flatly refused to go, but nonetheless, that same evening the two friends walked about the town arm in arm, telling everyone they met about the coming journey. The secretary was gloomy, cross, and uneasy, while the pedagogue waved his arms about in rapture and looked for someone to share his happiness with...
Грязнов наотрез отказался ехать, но, тем не менее, вечером того же дня приятели ходили, обнявшись, по городу и рассказывали встречным о предстоящей поездке. Секретарь был угрюм, зол и беспокоен, педагог же восторженно размахивал руками и искал, с кем бы поделиться своим счастьем...
"It would all be well enough if it weren’t for this Paris!" Gryaznov consoled himself aloud. "Not a life but pure clover! Everyone looks at you with such pity, everywhere you go there’s food and drink, everyone’s giving you money, but... Paris! What the devil am I going there for? Farewell, brothers!" he would stop passers-by. "We’re off to Paris! Don’t think ill of me! We may never see each other again."
– Всё бы ничего, коли б не этот Париж! – утешал себя вслух Грязнов. – Не жизнь, а малина! Все жалостно на тебя смотрят, везде, куда ни придешь, закуска и выпивка, все деньги дают, но... Париж! За каким шутом я туда поеду? Прощай, братцы! – останавливал он встречных. – В Париж едем! Не поминай лихом! Может, и не увидимся больше.
Five days later a solemn send-off for the secretary and the pedagogue took place at the local station. All the local gentry gathered to see them off, from the marshal down to the inspector Vonyuchkin’s half-blind stepson. The marshal’s wife furnished the travelers with two letters of introduction, and the justice’s wife gave them a hundred roubles with the request that they buy her a sample of some fabric... There was no end of good wishes, sighs, and lamentations. The aunt, the sister-in-law, and Gryaznov’s four sisters dissolved in floods of tears. The pedagogue plainly put on a brave face and did not lose heart, but the secretary, having had a good deal to drink and grown sentimental, kept puffing himself up the whole time so as not to cry... When the second bell sounded, he could bear it no longer and burst into sobs...
Через пять дней на местной станции происходили торжественные проводы секретаря и педагога. Провожать собрались все интеллигенты, начиная с предводителя и кончая подслеповатым пасынком надзирателя Вонючкина. Предводительша снабдила путешественников двумя рекомендательными письмами, а мировиха дала им сто рублей с просьбой купить по образчику материи... Благопожеланиям, вздохам и стенаниям конца не было. Тетка, свояченица и четыре сестры Грязнова разливались в три ручья. Педагог, видимо, храбрился и не унывал, секретарь же, выпивший и расчувствовавшийся, всё время надувался, чтобы не заплакать... Когда пробил второй звонок, он не вынес и разревелся...
"I won’t go!" he tore himself from the carriage. "Better I go mad than go to the pastor! Forget it!"
– Не поеду! – рванулся он от вагона. – Пусть лучше сбешусь, чем к пастору ехать! Ну его!
But they talked him round, comforted him, and got him into the carriage. The train started off.
Но его убедили, утешили и посадили в вагон. Поезд тронулся.
If we are to keep strictly to chronological order, then no later than four days after the send-off, Gryaznov’s sisters, sitting by the window and pining, suddenly saw Lampadkin walking home. The pedagogue was red in the face, smeared with mud, and kept dropping his suitcase. At first the young ladies thought it was a ghost, but soon, when the gate creaked and the familiar sniffling sounded from the entryway, the apparition lost its spiritualist character. The sisters froze in astonishment and, instead of a question, turned their lengthened, pale faces to the newcomer. The pedagogue blinked and waved his hand, then burst into tears and waved his hand once more.
Если держаться строго хронологического порядка, то не дальше, как через четыре дня после проводов, сестры Грязнова, сидя у окошка и тоскуя, увидели вдруг идущего домой Лампадкина. Педагог был красен, выпачкан в грязи и то и дело ронял свой чемодан. Сначала девицы думали, что это привидение, но скоро, когда стукнула калитка и послышалось из сеней знакомое сопенье, явление потеряло свой спиритический характер. Сестры замерли от удивления и, вместо вопроса, обратили к пришедшему свои вытянувшиеся, побледневшие лица. Педагог замигал глазами и махнул рукой, потом заплакал и еще раз махнул рукой.
"We arrived, you see, at Kursk..." he began, weeping hoarsely. "And Vasya says to me: ’It’s dear to dine at the station,’ he says, ’let’s go,’ he says, ’there’s a tavern near the station. We’ll dine there.’ So we took our suitcases and went (the pedagogue sniffled)... And at the tavern Vasya had one glass after another, glass after glass... ’You’re taking me to my ruin!’ he shouts. He started making a row... And once he’d had vodka and took to drinking sherry after it, then... they drew up a police report. And after that it was one thing after another and... every last kopeck gone! Barely enough left for the fare home..."
– Приехали это мы в Курск... – начал он, хрипло плача. – Вася мне и говорит: "На вокзале, говорит, дорого обедать, а пойдем, говорит, тут около вокзала трактир есть. Там и пообедаем". Мы взяли с собой чемоданы и пошли (педагог всхлипнул)... А в трактире Вася рюмку за рюмкой, рюмку за рюмкой... "Ты, кричит, меня на погибель везешь!" Шуметь начал... А как после водки херес стал пить, то... протокол составили. Дальше – больше и... всё до копейки! Еле на дорогу осталось...
"But where is Vasya?" the young ladies grew alarmed.
– Где же Вася? – встревожились девицы.
"In Ku... Kursk... He asked that you send him money for the journey as soon as you can..."
– В Ку... Курске... Просил, чтоб вы ему скорей на дорогу денег выслали...
The pedagogue shook his head, wiped his face, and added:
Педагог мотнул головой, утер лицо и добавил:
"But Kursk is a fine town! A very fine town! I spent the day there with great pleasure..."
– А Курск хороший город! Очень хороший! С удовольствием там день прожил...