At the Boarding School
В пансионе
Headnote
1 "At the Boarding School" (1886) is a brief comic sketch set in a private girls’ boarding school run by the mercenary Madame Jevouzème. The mathematics master Dyryavin, hoping to negotiate a raise, tries to convince the headmistress that none of her pupils are truly beautiful – a claim of studied cynicism he does not actually believe. Jevouzème summons the loveliest girl in the senior class, Paltseva, to prove him wrong, and Dyryavin, ogling the girl while privately marveling at her beauty, nonetheless keeps up his sour denial to the headmistress’s face. The transparent hypocrisy of his performance pays off: by story’s end, Jevouzème relents and grants him the raise.
2 The story belongs to Chekhov’s early, rapid-fire comic mode, built almost entirely from dialogue and swift interior monologue. Its satire has a double edge: it mocks the venal, flattery-averse headmistress and her prim institutional discipline, but it reserves its sharper irony for Dyryavin himself, whose lecherous private thoughts about a seventeen-year- old pupil undercut his outward pose of the disinterested connoisseur. The comedy hinges on the gap between what is said in the room and what each character is really thinking – a technique Chekhov would refine throughout his career.
In Madame Jevouzème’s private boarding school for young ladies, the clock strikes twelve. The boarders, languid and anemic, walk arm in arm up and down the corridor with decorous little steps. The form-mistresses, sallow and freckled, wearing expressions of the utmost anxiety, never take their eyes off them and, despite the perfect stillness, keep crying out every so often: "Mesdames! Silence!" "Ladies! Quiet!" (French: "Mesdames! Silence!").
В частном пансионе m-me Жевузем бьет двенадцать. Пансионерки, вялые и худосочные, взявшись под руки, чинно прогуливаются по коридору. Классные дамы, желтые и весноватые, с выражением крайнего беспокойства на лицах, не отрывают от них глаз и, несмотря на идеальную тишину, то и дело выкрикивают: "Медам! Силянс!" "Сударыни! Тише!" (франц.: "Mesdames! Silence!").
In the teachers’ common room, that mysterious holy of holies, sit Madame Jevouzème herself and Dyryavin, the mathematics master. The master gave his lesson long ago and it is time for him to leave, but he has stayed behind to ask the headmistress for a raise. Knowing the stinginess of the "old scoundrel," he does not broach the matter of the raise directly, but diplomatically.
В учительской комнате, в этой таинственной святая святых, сидят сама Жевузем и учитель математики Дырявин. Учитель давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость "старой шельмы", он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически.
"I look at your face, Bianca Ivanovna, and I remember the past..." he says, sighing. "What beauties there used to be, in our day! Lord, what beauties! You could have licked your fingers over them! But now? The beauties have died out! There are no real women nowadays, only, God forgive me, wagtails and sprats... one worse than the next..."
– Гляжу я на ваше лицо, Бьянка Ивановна, и вспоминаю прошлое... – говорит он вздыхая. – Какие прежде, в наше время, красавицы были! Господи, что за красавицы! Пальчики обсосешь! А теперь? Перевелись красавицы! Настоящих женщин нынче нет, а всё какие-то, прости господи, трясогузки да кильки... Одна другой хуже...
"No, there are plenty of pretty women even now!" lisps Jevouzème.
– Нет, и теперь много красивых женщин! – картавит Жевузем.
"Where? Show me: where?" Dyryavin grows heated. "Come now, Bianca Ivanovna! In the goodness of your heart you’d call a sturgeon’s mug a beauty, I know you! Forgive my quelles expressions, but I say it in all sincerity. I made a point of studying the women at the concert yesterday: one mug worse than the last, one crooked face after another! Why, take our senior class. All buds, brides-to-be, the very cream of the crop, one might say – and what do we find? Eighteen of them, and not one pretty one among them!"
– Где? Покажите мне: где? – горячится Дырявин. – Полноте, Бьянка Ивановна! По доброте своего сердца вы и белужью харю назовете красавицей, знаю я вас! Извините меня за эти кель-выражансы, но я искренно вам говорю. Нарочно вчера на концерте осматривал женщин: рожа на роже, кривуля на кривуле! Да взять вот хоть наш старший класс. Ведь всё это бутоны, невесты, самые, можно сказать, сливки – и что же? Восемнадцать их штук, и хоть бы одна хорошенькая!
"Now that’s simply not true! Ask anyone you like, they’ll all tell you there are plenty of pretty ones in my senior class. Kochkina, for instance, Ivanova the second, Paltseva... And Paltseva is simply a picture! I’m a woman myself, and even I can’t help admiring her..."
– Вот и неправда! Кого ни спросите, всякий вам скажет, что в моем старшем классе много хорошеньких. Например, Кочкина, Иванова 2-я, Пальцева... А Пальцева просто картинка! Я женщина, да и то на нее заглядываюсь...
"Astonishing..." mutters Dyryavin. "There’s nothing good in her at all..."
– Удивительно... – бормочет Дырявин. – Ничего в ней нет хорошего...
"Beautiful black eyes!" Jevouzème grows agitated. "Black as ink! Just look at her: she’s... she’s perfection! In ancient times they’d have painted goddesses from her!"
– Прекрасные черные глаза! – волнуется Жевузем. – Черные, как тушь! Вы поглядите на нее: это... это совершенство! В древности с нее писали бы богинь!
Dyryavin has never in his life seen a beauty like Paltseva, but the thirst for a raise overcomes his sense of justice, and he goes on proving to the "old scoundrel" that there are no beauties nowadays...
Дырявин отродясь не видал таких красавиц, как Пальцева, но жажда прибавки берет верх над справедливостью, и он продолжает доказывать "старой шельме", что в настоящее время красавиц нет...
"The only time you get any rest is when you glance at the face of some elderly lady," he says. "True, you won’t see youth and freshness there, but at least the eye can rest on regular features... The main thing is regularity of feature! Whereas your Paltseva’s face isn’t features at all, just some kind of sour cream... a sourish mess..."
– Только и отдыхаешь, когда взглянешь на лицо какой-нибудь пожилой дамы, – говорит он. – Правда, молодости и свежести не увидишь, но зато глаз отдохнет хоть на правильных чертах... Главное – правильность черт! А у вашей Пальцевой на лице не черты, а какая-то сметана... кислятина...
"That only means you haven’t looked closely at her..." says Jevouzème. "You look closely, and then you may speak..."
– Значит, вы не всматривались в нее... – говорит Жевузем. – Вы всмотритесь, да тогда и говорите...
"There’s nothing good in her," Dyryavin sighs sullenly.
– Ничего в ней нет хорошего, – угрюмо вздыхает Дырявин.
Jevouzème jumps up, goes to the door, and calls out:
Жевузем вскакивает, идет к двери и кричит:
"Send Paltseva to me! You are to look closely at her," she tells the master, coming back from the door. "Pay attention to her eyes and her nose... You won’t find a finer nose in all of Russia."
– Позвать ко мне Пальцеву! Вы всмотритесь в нее, – говорит она учителю, отходя от двери. – Вы обратите внимание на глаза и на нос... Лучшего носа во всей России не найти.
A minute later Paltseva comes into the common room, a girl of about seventeen, dark-complexioned, slender, with large black eyes and a beautiful Greek nose.
Через минуту в учительскую входит Пальцева, девочка лет семнадцати, смуглая, стройная, с большими черными глазами и с прекрасным греческим носом.
"Come closer..." Jevouzème addresses her in a stern voice. "M-r Dyryavin here is complaining to me that you... that you are inattentive in your mathematics lessons. You are generally distracted, and... and..."
– Подойдите поближе... – обращается к ней Жевузем строгим голосом. – M-r Дырявин вот жалуется мне, что вы... что вы невнимательны за уроками математики. Вы вообще рассеянны и... и...
"And doing poorly in algebra..." mutters Dyryavin, studying Paltseva’s face.
– И по алгебре плохо занимаетесь... – бормочет Дырявин, рассматривая лицо Пальцевой.
"Shame on you, Paltseva!" Jevouzème continues. "This won’t do! Surely you don’t want me to punish you the same as the little ones? You are grown up now, and you ought to be setting an example for the others, not behaving so badly... But... come closer!"
– Стыдно, Пальцева! – продолжает Жевузем. – Нехорошо! Неужели вы хотите, чтобы я наказывала вас наравне с маленькими? Вы уже взрослая, и вы должны другим пример подавать, а не то что вести себя так дурно... Но... подойдите поближе!
Jevouzème says a great deal more in "commonplaces." Paltseva listens to her absently and, flaring her nostrils, gazes past Dyryavin’s head out the window...
Жевузем говорит еще очень много "общих мест". Пальцева рассеянно слушает ее и, шевеля ноздрями, глядит через голову Дырявина в окно...
"Give up everything, and it wouldn’t be enough," thinks the mathematician, studying her. "What luxury of a girl! Flaring her nostrils, the little imp. She senses that in June she’ll break free into the world... Just let her get free, and she’ll forget this Jevouzème woman, and that fool Dyryavin, and algebra too... It’s not algebra she needs! She needs open space, brilliance... she needs life..."
"Отдай всё – и мало, – думает математик, рассматривая ее. – Роскошь девочка! Ноздрями шевелит, пострел. Чует, что в июне на волю вырвется... Дай только вырваться, забудет она и эту Жевузешку, и болвана Дырявина, и алгебру... Не алгебра ей нужна! Ей нужен простор, блеск... нужна жизнь..."
Dyryavin sighs and goes on thinking:
Дырявин вздыхает и продолжает думать:
"Ah, those nostrils! Before the month is out, all my algebra will go to the devil... Dyryavin will turn into a dull, gray memory... If I meet her, she’ll just flare her nostrils and won’t even say hello. I should be grateful she doesn’t run me down with her carriage..."
"Ох, эти ноздри! И месяца не пройдет, как вся моя алгебра пойдет к чёрту... Дырявин обратится в скучное, серое воспоминание... Встречусь ей, так она только ноздрями пошевелит и здравствуй не скажет. Спасибо хоть за то, что коляской не раздавит..."
"Good results can only come from attentiveness and diligence," Jevouzème continues, "and you are inattentive... If the complaints go on, I shall be forced to punish you... For shame!"
– Хорошие успехи могут быть только при внимании и прилежании, – продолжает Жевузем, – а вы невнимательны... Если еще будут продолжаться жалобы, то я принуждена буду наказать вас... Стыдно!
"Don’t listen to her, my angel, this dried-up lemon rind," thinks Dyryavin. "There’s not a bit of shame in it... You’re far better than all the rest of us put together."
"Не слушай, ангел, эту сухую лимонную корку, – думает Дырявин. – Нисколько не стыдно... Ты гораздо лучше всех нас вместе взятых".
"You may go!" says Jevouzème sternly.
– Ступайте! – строго говорит Жевузем.
Paltseva makes a curtsy and goes out.
Пальцева делает реверанс и выходит.
"Well then? Have you looked closely now?" asks Jevouzème.
– Ну что? Всмотрелись теперь? – спрашивает Жевузем.
Dyryavin does not hear her question and is still lost in thought.
Дырявин не слышит ее вопроса и всё еще думает.
"Well?" the headmistress repeats. "Poor-looking, in your opinion?"
– Ну? – повторяет начальница. – Плоха, по-вашему?
Dyryavin stares dully at Jevouzème, comes back to himself, and, remembering the raise, brightens up.
Дырявин тупо глядит на Жевузем, приходит в себя и, вспомнив о прибавке, оживляется.
"You may kill me, but I find nothing good in her..." he says. "Why, you yourself, though you’re getting on in years, have a much finer nose and eyes than she does... Word of honor... Just look at yourself in the mirror!"
– Хоть убейте, ничего хорошего не нахожу... – говорит он. – Вы вот уже в летах, а нос и глаза у вас гораздо лучше, чем у нее... Честное слово... Поглядите-ка на себя в зеркало!
In the end Madame Jevouzème agrees, and Dyryavin gets his raise.
В конце концов m-me Жевузем соглашается, и Дырявин получает прибавку.