The Teacher
Учитель
Headnote
1 "The Teacher" (1886) follows Fyodor Lukich Sysoev, a proud, irritable schoolteacher at a factory school, on the day of the annual celebratory dinner marking the end of examinations. Sysoev is visibly unwell – weak, coughing, exhausted by the smallest exertions – but insists on attending anyway, prickly and quarrelsome toward colleagues over trivial slights from the exams. At the dinner, amid toasts and increasingly effusive praise for his gifts as a teacher, the factory’s German manager, Bruni, lets slip that money has already been set aside in the bank to provide for Sysoev’s family. In that moment Sysoev understands, before anyone says it outright, that he is dying.
2 The story is a compact character study built on dramatic irony: the reader and, eventually, Sysoev himself piece together the truth of his condition from the solicitude of everyone around him, while Sysoev insists to the last that his cough is merely "of the stomach." Chekhov, himself a physician who would die of tuberculosis less than two decades later, renders the self-deceptions of the terminally ill with a characteristic mixture of comedy and pity – Sysoev’s vanity about his black suit and his pupil’s handwriting sit uneasily beside the doctor’s flat verdict in the final line that he has perhaps a week to live.
Fyodor Lukich Sysoev, the teacher of the factory school maintained at the expense of "Kulikin Sons Manufactory," was getting ready for the ceremonial dinner. Every year, after the examinations, the factory management held a dinner attended by the inspector of public schools, everyone who had been present at the examinations, and the factory administration. The dinners, for all their official character, always turned out long, merry, and delicious; forgetting rank and remembering only their own righteous labors, the teachers ate their fill, drank together heartily, chattered until they were hoarse, and dispersed late in the evening, filling the whole factory settlement with singing and the sound of kisses. Sysoev had lived through thirteen such dinners, corresponding to the number of years he had served in the factory school.
Федор Лукич Сысоев, учитель фабричной школы, содержимой на счет "Мануфактуры Куликина сыновья", готовился к торжественному обеду. Ежегодно после экзаменов дирекция фабрики устраивала обед, на котором присутствовали: инспектор народных училищ, все присутствовавшие на экзамене и администрация фабрики. Обеды, несмотря на свою официальность, выходили всегда длинные, веселые и вкусные; забыв чинопочитание и памятуя только о своих трудах праведных, учителя досыта наедались, дружно напивались, болтали до хрипоты и расходились поздно вечером, оглашая весь фабричный поселок пением и звуками поцелуев. Таких обедов Сысоев, сообразно числу лет, прослуженных им в фабричной школе, пережил тринадцать.
Now, preparing for the fourteenth dinner, he tried to give himself as festive and decorous an appearance as possible. For a whole hour he brushed his new black suit with a little whisk broom, and stood almost as long before the mirror while putting on a fashionable shirtfront; the cufflinks went badly into the buttonholes of the shirt, and this circumstance provoked a whole storm of complaints, threats, and reproaches addressed to his wife. Running about him, the poor wife wore herself out. And he himself grew exhausted in the end. When his polished ankle-boots were brought from the kitchen, he no longer had the strength to pull them onto his feet. He had to lie down for a while and drink some water.
Теперь, собираясь на четырнадцатый обед, он старался придать себе возможно праздничный и приличный вид. Целый час он чистил веничком новую черную пару, почти столько же времени стоял перед зеркалом, когда надевал модную сорочку; запонки плохо пролезали в петли сорочки, и это обстоятельство вызвало целую бурю жалоб, угроз и попреков по адресу жены. Бегаючи около него, бедная жена выбилась из сил. Да и сам он под конец замучился. Когда принесли ему из кухни вычищенные штиблеты, то у него не хватило сил натянуть их на ноги. Пришлось полежать и выпить воды.
"How weak you’ve become!" sighed his wife. "You oughtn’t to go to this dinner at all."
– Как ты слаб стал! – вздохнула жена. – Тебе бы вовсе не ходить на этот обед.
"Kindly spare me your advice!" the teacher cut her off angrily.
– Прошу без советов! – сердито оборвал ее учитель.
He was in a thoroughly bad temper, being very displeased with the recent examinations. The examinations themselves had gone splendidly; all the boys of the senior division had been awarded certificates and prizes; the authorities, both the factory’s and the government’s, were satisfied with the results – but this was not enough for the teacher. It vexed him that the pupil Babkin, who always wrote without a single mistake, had made three mistakes in the examination dictation; that the pupil Sergeyev, from nervousness, had failed to multiply 17 by 13; that the inspector, a young and inexperienced man, had chosen a difficult passage for the dictation, and that Lyapunov, the teacher from the neighboring school whom the inspector had asked to read it aloud, had behaved "unlike a colleague": while dictating he had pronounced the words differently from how they were written, and seemed fairly to chew them.
Он был сильно не в духе, так как был очень недоволен последними экзаменами. Сошли эти экзамены прекрасно; все мальчики старшего отделения были удостоены свидетельства и награды; начальство, и фабричное и казенное, осталось довольно успехами, но учителю было мало этого. Ему было досадно, что ученик Бабкин, всегда писавший без одной ошибки, сделал в экзаменационном диктанте три ошибки; ученик Сергеев от волнения не сумел помножить 17 на 13; инспектор, человек молодой и неопытный, статью для диктанта выбрал трудную, а учитель соседней школы, Ляпунов, которого инспектор попросил диктовать, вел себя "не по-товарищески": диктуя – выговаривал слова не так, как они пишутся, и точно жевал слова.
Having pulled on his ankle-boots with his wife’s help, and having looked himself over once more in the mirror, the teacher took his knotty walking stick and set off for the dinner. Right at the entrance to the factory director’s apartment, where the celebration was being arranged, a small misfortune befell him. He suddenly began to cough. From the fits of coughing his cap flew off his head and the stick fell from his hands, and when, hearing his cough, the teachers and the school inspector ran out of the director’s apartment, he was sitting on the bottom step, bathed in sweat.
Натянувши с помощью жены штиблеты и оглядев себя еще раз в зеркало, учитель взял свою суковатую палку и отправился на обед. У самого входа в квартиру директора фабрики, где устраивалось торжество, с ним произошла маленькая неприятность. Он вдруг закашлялся... От кашлевых толчков с головы слетела фуражка и из рук вывалилась палка, а когда из квартиры директора, заслышав его кашель, выбежали учителя и инспектор училищ, он сидел на нижней ступени и обливался потом.
"Fyodor Lukich, is that you?" said the inspector in astonishment. "You... have come?"
– Федор Лукич, это вы? – удивился инспектор. – Вы... пришли?
"And what of it?"
– А что?
"You ought to be sitting at home, my dear fellow. You’re quite unwell today..."
– Вам, голубчик, посидеть бы дома. Сегодня вы совсем нездоровы...
"Today I am just as I was yesterday. And if my presence is unpleasant to you, I can leave."
– Сегодня я такой, каким и вчера был. А если вам неприятно мое присутствие, то я могу уйти.
"Come now, what is this talk for, Fyodor Lukich? Why say such a thing? You’re most welcome! Indeed, it is not we but you who are the guest of honor of this celebration. We are only too glad, I assure you!.."
– Ну, к чему эти слова, Федор Лукич? Зачем говорить это? Милости просим! Собственно ведь не мы, а вы виновник торжества. Нам даже очень приятно, помилуйте!..
In the factory director’s apartment everything was already prepared for the celebration. In the large dining room, with its German oleographs and its smell of geranium and varnish, stood two tables: one large, for the dinner, the other smaller, for hors d’oeuvres. Through the lowered blinds the midday, sultry light barely broke through... The dimness of the room, the Swiss views on the blinds, the geranium, the thinly sliced sausage on the plates – all looked naive, girlishly sentimental, and all of it resembled the master of the house himself, a small good-natured German with a round little belly and oily, tender little eyes. Adolf Andreich Bruni (for that was the host’s name) bustled about the hors d’oeuvres table as though at a fire, pouring out glasses, heaping up plates, and trying in every way to please, to amuse, to show his good will. He clapped people on the shoulders, peered into their eyes, giggled, rubbed his hands – in a word, he fawned, like a good dog.
В квартире директора фабрики всё уже было готово к торжеству. В большой столовой с немецкими олеографиями и запахом герани и лака стояли два стола: один большой – для обеда, другой поменьше – закусочный. В окно сквозь спущенные сторы еле-еле пробивался полуденный, знойный свет... Комнатные сумерки, швейцарские виды на сторах, герань, тонко порезанная колбаса на тарелках – глядели наивно, девически сентиментально, и всё это было похоже на самого хозяина квартиры, маленького добродушного немца, с круглым животиком и с маслеными, ласковыми глазками. Адольф Андреич Бруни (так звали хозяина) суетился около закусочного стола, как на пожаре, наливал рюмки, подкладывал в тарелки и всё старался как бы угодить, рассмешить, показать свое дружелюбие. Он хлопал по плечам, заглядывал в глаза, хихикал, потирал руки, одним словом, ласкался, как добрая собака.
"Fyodor Lukich, whom do I see!" he began in a breathless voice, catching sight of Sysoev. "How glad we are! In spite of your illness, you have come!.. Gentlemen, allow me to gladden you: Fyodor Lukich has come!"
– Федор Лукич, кого вижу! – заговорил он прерывистым голосом, увидев Сысоева. – Как нам приятно! Несмотря на свою болезнь, вы пришли!.. Господа, позвольте вас порадовать: Федор Лукич пришел!
Around the hors d’oeuvres table the schoolteachers were already crowding and eating. Sysoev frowned; he did not like that his colleagues had begun to eat and drink without waiting for him. He picked out Lyapunov among them, the very one who had read the dictation at the examination, and, going up to him, began:
Около закусочного столика уже толпились педагоги и ели. Сысоев нахмурился; ему не понравилось, что товарищи начали есть и пить, не дождавшись его. Он выглядел среди них Ляпунова, того самого, который диктовал на экзамене, и, подойдя к нему, начал:
"That was not the act of a colleague! No, indeed! Decent people do not dictate that way!"
– Это не по-товарищески! Да-с! Так порядочные люди не диктуют!
"Good Lord, you’re still on about that!" said Lyapunov, wincing. "Haven’t you tired of it yet?"
– Господи, вы всё о том же! – сказал Ляпунов и поморщился. – Неужели вам не надоело?
"Yes, still on about it! My Babkin never made mistakes before! I know why you dictated as you did. You simply wanted my pupils to fail, so that your school would look better than mine. I understand everything!.."
– Да, всё о том же! У меня Бабкин никогда ошибок не делал! Я знаю, почему вы так диктовали. Вам просто хотелось, чтобы мои ученики провалились и ваша школа показалась лучше моей. Я всё понимаю!..
"Now what are you finding fault for?" snapped Lyapunov. "What the devil are you pestering me for?"
– Да что вы придираетесь? – огрызнулся Ляпунов. – Какого чёрта вы ко мне пристаете?
"Enough, gentlemen," the inspector intervened, making a plaintive face. "Come now, is it worth getting heated over trifles? Three mistakes... not one mistake... well, isn’t it all the same?"
– Будет, господа, – вмешался инспектор, делая плачущее лицо. – Ну, стоит ли из-за пустяков горячиться. Три ошибки... ни одной ошибки... ну не всё ли это равно?
"No, it is not all the same. My Babkin never made mistakes!"
– Нет, не всё равно. У меня Бабкин никогда ошибок не делал!
"He pesters everyone!" Lyapunov went on, snorting angrily. "He takes advantage of being a sick man and eats everyone alive. Well, my good fellow, I shan’t spare you on account of your illness!"
– Пристает! – продолжал Ляпунов, сердито фыркая. – Пользуется своим положением больного человека и всех поедом ест. Ну, я, батенька, не погляжу, что вы больной!
"Leave my illness in peace!" Sysoev cried angrily. "What business is it of yours? You all harp on the same thing: illness! illness! illness!.. Much I need your sympathy! And where did you get the idea that I’m ill, anyway? I was ill before the examinations, that’s true, but now I’ve quite recovered, only a certain weakness remains."
– Оставьте мою болезнь в покое! – сердито крикнул Сысоев. – Какое вам дело? Зарядили все одно: болезнь! болезнь! болезнь!.. Очень мне нужно ваше сочувствие! Да и откуда вы взяли, что я болен? Был до экзаменов болен, это правда, а теперь я совсем поправился, только слабость осталась.
"You’ve recovered, well, thank God for that," said the school chaplain, Father Nikolai, a young priest in a dandyish brown cassock and trousers worn outside his boots. "You ought to rejoice, but instead you grow irritable and so forth."
– Выздоровел, ну и слава богу, – сказал законоучитель о. Николай, молодой священник в франтоватой коричневой рясе и в брюках навыпуск. – Радоваться нужно, а вы раздражаетесь и прочее тому подобное.
"You’re a fine one too," Sysoev interrupted him. "Questions ought to be straightforward, clear, but you kept setting riddles the whole time. That won’t do!"
– Вы тоже хороши, – перебил его Сысоев. – Вопросы должны быть прямые, ясные, а вы всё время загадки задавали. Так нельзя!
By their combined efforts they somehow calmed him and seated him at the table. He deliberated a long while over what to drink, and, making a sour face, drank off half a glass of some green cordial, then drew toward himself a piece of pie and picked out of the filling, with much fuss, the egg and onion. From the very first bite the pie seemed to him flat and tasteless. He salted it and at once angrily pushed it away, for the pie turned out to be oversalted.
Его кое-как общими силами успокоили и усадили за стол. Он долго выбирал, чего бы выпить, и, сделав кислое лицо, выпил полрюмки какой-то зеленой настойки, затем потянул к себе кусок пирога и кропотливо выбрал из начинки яйца и лук. С первого же глотка пирог показался ему пресным. Он посолил его и тотчас же сердито отодвинул, так как пирог был пересолен.
At the dinner Sysoev was seated between the inspector and Bruni. After the first course, following the long-established custom, the toasts began.
За обедом Сысоева посадили между инспектором и Бруни. После первого же блюда, по давно заведенному обычаю, начались тосты.
"I consider it a pleasant duty," began the inspector, "to thank the absent patrons of the school, Daniil Petrovich and... and..."
– Считаю приятным долгом, – начал инспектор, – поблагодарить отсутствующих здесь попечителей школы Даниила Петровича и... и... и...
"And Ivan Petrovich..." Bruni prompted.
– И Ивана Петровича... – подсказал Бруни.
"And Ivan Petrovich Kulikin, who spare no expense for the school, and I propose we drink to their health..."
– И Ивана Петровича Куликиных, не жалеющих средств на школу, и предлагаю выпить за их здоровье...
"For my part," said Bruni, jumping up as though stung, "I propose a toast to the health of our esteemed inspector of public schools, Pavel Gennadievich Nadarov!"
– С своей стороны, – сказал Бруни, вскочив, как ужаленный, – я предлагаю тост за здоровье уважаемого инспектора народных училищ, Павла Геннадиевича Надарова!
Chairs were pushed back, faces broke into smiles, and the usual clinking of glasses began. The third toast always belonged to Sysoev. And this time too he rose and began to speak. Assuming a serious expression and clearing his throat, he first of all declared that he had no gift of eloquence and had not prepared to speak. Further he said that in his fourteen years of service there had been much intrigue, many underhanded schemes, and even denunciations against him, and that he knew his enemies and his denunciators but did not wish to name them "for fear of spoiling someone’s appetite"; that in spite of the intrigues, the Kulikin school had taken first place in the whole province, "not only morally but even materially."
Задвигались стулья, заулыбались лица, и началось обычное чоканье. Третий тост всегда принадлежал Сысоеву. И на этот раз он поднялся и стал говорить. Сделав серьезное лицо и откашлявшись, он прежде всего заявил, что у него нет дара красноречия и что говорить он не готовился. Далее он сказал, что за 14 лет его службы было много интриг, подкопов и даже доносов на него и что он знает своих врагов и доносчиков, но не желает назвать их "из боязни испортить кое-кому аппетит"; несмотря на интриги, Куликинская школа заняла первое место во всей губернии "не только в нравственном, но даже и в материальном отношении".
"Elsewhere," he said, "teachers get two or three hundred, but I get five hundred rubles, and besides that my apartment has been newly done up and even furnished at the factory’s expense. And this year all the walls have been repapered..."
– Везде, – сказал он, – учителя получают 200 да 300, а я получаю 500 рублей, и к тому же моя квартира отделана заново и даже меблирована на счет фабрики. А в этом году все стены оклеены новыми обоями...
The teacher went on at length about how generously, compared to the zemstvo and government schools, the pupils were supplied with writing materials. And all this, in his opinion, the school owed not to the factory owners, who lived abroad and scarcely even knew of the school’s existence, but to the man who, despite his German origin and Lutheran faith, possessed a Russian soul. Sysoev spoke for a long time, with pauses and with pretensions to eloquence, and his speech came out drawn-out and disagreeable. Several times he alluded to certain enemies of his, tried to speak in hints, repeated himself, coughed, moved his fingers unbecomingly. Toward the end he grew tired, broke into a sweat, and began to speak softly, haltingly, as if to himself, and did not finish his speech quite coherently:
Далее учитель распространился о том, как щедро сравнительно с земскими и казенными школами ученики снабжаются письменными принадлежностями. И всем этим, по его мнению, школа обязана не хозяевам фабрики, живущим за границей и едва ли даже знающим о существовании школы, а человеку, который, несмотря на свое немецкое происхождение и лютеранскую веру, имеет русскую душу. Сысоев говорил долго, с передышками и с претензией на витиеватость, и речь его вышла тягучей и неприятной. Он несколько раз упомянул про каких-то врагов своих, старался говорить намеками, повторялся, кашлял, некрасиво шевелил пальцами. Под конец он утомился, вспотел и стал говорить тихо, прерывисто, как бы про себя и кончил свою речь не совсем складно:
"And so, I propose we drink to Bruni, that is, to Adolf Andreich, who, among us here... in general... is understood."
– Итак, предлагаю выпить за Бруни, то есть за Адольфа Андреича, который тут, между нами... вообще... и понятно.
When he finished, everyone breathed easily, as though someone had sprinkled cold water into the air and dispelled the closeness. No one seemed to feel any unpleasantness – no one, that is, except Bruni. Beaming, and rolling his sentimental eyes, the German shook Sysoev’s hand with feeling and once more fawned upon him like a dog.
Когда он кончил, все легко вздохнули, как будто кто брызнул в воздух холодной водой и рассеял духоту. Неприятного чувства не испытал, по-видимому, один только Бруни. Сияя и закатывая свои сентиментальные глаза, немец с чувством потряс руку Сысоеву и опять заласкался, как собака.
"Oh, I thank you!" he said, laying stress on the "oh" and pressing his left hand to his heart. "I am very happy that you understand me! I wish you, with all my soul, everything of the best! But I must observe that you exaggerate my importance. It is to you alone, my most esteemed friend Fyodor Lukich, that the school owes its flourishing! Without you it would be no different from any other school! You think: the German is paying a compliment, the German is being polite. Ha-ha! No, my dear soul, Fyodor Lukich, I am an honest man and I never pay compliments. If we pay you five hundred rubles a year, then it means you are dear to us. Isn’t that so? Gentlemen, am I not speaking the truth? We would not pay another man so much... I ask you, a good school is an honor to the factory!"
– О, благодарю вас! – сказал он, делая ударение на о, и прижимая левую руку к сердцу. – Я очень счастлив, что вы меня понимаете! Я всей душой, я желаю всего лучшего! Но только должен я вам заметить, вы преувеличиваете мое значение. Своим процветанием школа обязана только вам, почтеннейший мой друг, Федор Лукич! Без вас она ничем не отличалась бы от других школ! Вы думаете: немец говорит комплимент, немец говорит деликатности. Ха-ха! Нет, душа моя, Федор Лукич, я честный человек и никогда не говорю комплиментов. Если мы платим вам пятьсот рублей в год, то, значит, вы дороги нам. Не так ли? Господа, ведь я правду говорю? Другому мы не платили бы столько... Помилуйте, хорошая школа – это честь для фабрики!
"I must confess sincerely that your school is indeed extraordinary," said the inspector. "Don’t think this is incense-burning. At least, I have never in my whole life come across another like it. I sat in on your examination and was astonished the whole time... What marvelous children! They know so much and answer so readily, and besides, yours are somehow special – unafraid, sincere... It is plain that they love you too, Fyodor Lukich. You are a pedagogue to the marrow of your bones, you must have been born a teacher. Everything is in you: inborn calling, long experience, and love for the work... It is simply astonishing how much energy, how much mastery of the work you have despite your poor health... this, you understand, steadiness, assurance! Someone in the school council spoke the truth when he said you are a poet in your calling... A poet, precisely!"
– Я должен искренно сознаться, что ваша школа действительно необыкновенна, – сказал инспектор. – Не подумайте, что это фимиам. По крайней мере другой такой мне не приходилось встречать во всю жизнь. Я сидел у вас на экзамене и всё время удивлялся... Чудо, что за дети! Много знают и бойко отвечают, и притом они у вас какие-то особенные, незапуганные, искренние... Заметно, что и вас любят, Федор Лукич. Вы педагог до мозга костей, вы, должно быть, родились учителем. Все данные в вас: и врожденное призвание, и многолетний опыт, и любовь к делу... Просто удивительно, сколько у вас при слабости здоровья энергии, знания дела... этой, понимаете ли, выдержки, уверенности! Правду сказал кто-то в училищном совете, что вы поэт в своем деле... Именно поэт!
And all the diners, unanimously, as one man, began to speak of Sysoev’s extraordinary talent. And it was as if a dam had burst: sincere, enthusiastic speeches poured forth, of a kind no man makes when held back by calculating and cautious sobriety. Sysoev’s own speech was forgotten, and his unbearable character, and the ill, unkind expression of his face. Everyone fell to talking, even the silent and timid, newly appointed teachers, poor downtrodden youths who addressed the inspector no otherwise than as "your high nobility." It was plain that in his own circle Sysoev was a remarkable figure.
И все обедавшие единодушно, как один человек, заговорили о необыкновенном таланте Сысоева. И точно плотина прорвалась: потекли искренние, восторженные речи, каких не говорит человек, когда его сдерживает расчетливая и осторожная трезвость. Были забыты и речь Сысоева, и его несносный характер, и злое, нехорошее выражение лица. Разговорились все, даже молчаливые и робкие, вновь назначенные учителя, убогие, забитые юноши, иначе не величавшие инспектора, как "ваше высокоблагородие". Ясно, что в своем кругу Сысоев был личностью замечательной.
Accustomed over fourteen years of service to success and praise, he listened indifferently to the enthusiastic hum of his admirers.
Привыкший за 14 лет службы к успехам и похвалам, он равнодушно прислушивался к восторженному гулу своих почитателей.
In his place it was Bruni who reveled in the praises. The German caught every word, beamed, clapped his hands, and blushed bashfully, as though the praises were addressed not to the teacher but to himself.
Вместо него похвалами упивался Бруни. Немец ловил каждое слово, сиял, хлопал в ладоши и застенчиво краснел, точно похвалы относились не к учителю, а к нему.
"Bravo! Bravo!" he cried. "Just so! You’ve guessed my very thought!.. Splendid!.."
– Браво! Браво! – кричал он. – Верно! Вы угадали мою мысль!.. Отлично!..
He kept peering into the teacher’s eyes, as if wishing to share his bliss with him. In the end he could not restrain himself, jumped up, and, drowning out every other voice with his shrill little tenor, cried out:
Он заглядывал учителю в глаза, как бы желая поделиться с ним своим блаженством. В конце концов он не выдержал, вскочил и, покрывая все голоса своим визгливым тенорком, прокричал:
"Gentlemen! Allow me to speak! Hush! To all that has been said I can only add one thing: the factory administration will not remain in Fyodor Lukich’s debt!.."
– Господа! Позвольте мне говорить! Тсс! На все ваши слова я могу только одно сказать: фабричная администрация не останется в долгу у Федора Лукича!..
Everyone fell silent. Sysoev raised his eyes to the German’s pink face.
Все смолкли. Сысоев поднял глаза на розовое лицо немца.
"We know how to value things," Bruni went on, assuming a serious expression and lowering his voice. "To everything that has been said I must add that... Fyodor Lukich’s family will be provided for, and that to this end a sum of money was placed in the bank a month ago."
– Мы умеем ценить, – продолжал Бруни, делая серьезное лицо и понижая голос. – На все ваши слова я должен сказать вам, что... семья Федора Лукича будет обеспечена и что на этот предмет месяц тому назад уже положен в банк капитал.
Sysoev looked questioningly at the German, then at his colleagues, as though at a loss: why should his family be provided for, and not himself? And then, in every face, in every motionless gaze fixed upon him, he read not sympathy, not compassion – which he could not endure – but something else, something soft, tender, and at the same time supremely ominous, resembling a terrible truth, something that in an instant filled his whole body with cold and his soul with inexpressible despair. With a pale, twisted face he suddenly leapt up and clutched his head in his hands. For a quarter of a minute he stood so, gazing ahead in horror at one fixed point, as if he saw before him that approaching death of which Bruni had spoken, then sat down and burst into tears.
Сысоев вопросительно поглядел на немца, на товарищей, как бы недоумевая; почему будет обеспечена семья, а не он сам? И тут на всех лицах, во всех неподвижных, устремленных на него взглядах, он прочел не сочувствие, не сострадание, которых он терпеть не мог, а что-то другое, что-то мягкое, нежное и в то же время в высшей степени зловещее, похожее на страшную истину, что-то такое, что в одно мгновение наполнило его тело холодом, а душу невыразимым отчаянием. С бледным, покривившимся лицом, он вдруг вскочил и схватил себя за голову. Четверть минуты простоял он так, с ужасом глядел вперед в одну точку, как будто видел перед собою эту близкую смерть, о которой говорил Бруни, потом сел и заплакал.
"Come now!.. What is it?.." he heard anxious voices saying. "Water! Drink some water!"
– Полноте!.. Что с вами?.. – слышал он встревоженные голоса. – Воды! Выпейте воды!
A little time passed and the teacher grew calm again, but the former animation did not return to the diners. The dinner ended in gloomy silence, and much earlier than in years past.
Прошло немного времени и учитель успокоился, но уже прежнее оживление не возвращалось к обедающим. Обед кончился в угрюмом молчании и гораздо раньше, чем в прошлые годы.
Arriving home, Sysoev first of all looked at himself in the mirror.
Придя домой, Сысоев прежде всего погляделся в зеркало.
"Of course, it was foolish of me to burst into tears there!" he thought, looking at his eyes with their dark circles and his sunken cheeks. "Today my complexion is a good deal better than yesterday’s. I have anemia and catarrh of the stomach, and my cough comes from the stomach too."
"Конечно, напрасно я там разревелся! – думал он, глядя на свои глаза с темными кругами и на впалые щеки. – Сегодня у меня цвет лица гораздо лучше, чем вчера. У меня малокровие и катар желудка, а кашель у меня желудочный".
Having reassured himself on this point, he slowly undressed and for a long while brushed his black suit with the little whisk broom, then carefully folded it and locked it away in the chest of drawers.
Успокоившись на этом, он медленно разделся и долго чистил веничком свою черную пару, потом старательно сложил ее и запер в комод.
Then he went up to the table, where a stack of pupils’ exercise books lay, and, choosing out Babkin’s copybook, sat down and sank into contemplation of the handsome childish handwriting...
Потом он подошел к столу, где лежала стопка ученических тетрадей, и, выбрав тетрадь Бабкина, сел и погрузился в созерцание красивого детского почерка...
And meanwhile, while he sat examining his pupils’ dictation, in the next room the district doctor sat, saying in a whisper to his wife that a man who, by all appearances, had no more than a week left to live ought not to have been let go to a dinner.
А в это время, пока он рассматривал диктант своих учеников, в соседней комнате сидел земский врач и шёпотом говорил его жене, что не следовало бы отпускать на обед человека, которому осталось жить, по-видимому, не более недели.