Shiryaev, Evgraf Ivanovich, a small landowner of priestly stock (his late father, Father Ioann, had received as a gift from the general’s widow Kuvshinnikova one hundred and two desyatinas of land), stood in the corner before a copper washstand, washing his hands. As usual, he looked preoccupied and sullen, his beard uncombed.

Ширяев, Евграф Иванович, мелкий землевладелец из поповичей (его покойный родитель о. Иоанн получил в дар от генеральши Кувшинниковой 102 десятины земли), стоял в углу перед медным рукомойником и мыл руки. По обыкновению, вид у него был озабоченный и хмурый, борода не чесана.

"Now there’s weather for you!" he was saying. "Call this weather? It’s a punishment from God. Raining again!"

– Ну, да и погода! – говорил он. – Это не погода, а наказанье господне. Опять дождь пошел!

He grumbled on, while his family sat at the table waiting for him to finish washing his hands so they could begin dinner. His wife, Fedosya Semyonovna, his son Pyotr – a university student – his elder daughter Varvara, and three small children had long since taken their places at the table and were waiting. The children – Kolka, Vanka, and Arkhipka, snub-nosed, grubby, with fleshy faces and stiff hair that had not been cut in ages – shifted impatiently on their chairs, while the grown-ups sat without stirring, as though it made no difference to them whether they ate now or waited...

Он ворчал, а семья его сидела за столом и ждала, когда он кончит мыть руки, чтобы начать обедать. Его жена Федосья Семеновна, сын Петр – студент, старшая дочь Варвара и трое маленьких ребят давно уже сидели за столом и ждали. Ребята – Колька, Ванька и Архипка, курносые, запачканные, с мясистыми лицами и с давно не стриженными, жесткими головами, нетерпеливо двигали стульями, а взрослые сидели не шевелясь и, по-видимому, для них было всё равно – есть или ждать...

As if testing their patience, Shiryaev slowly wiped his hands, slowly said his prayers, and unhurriedly sat down at the table. The cabbage soup was served at once. From the yard came the knock of carpenters’ axes (Shiryaev was having a new shed built) and the laughter of the farmhand Fomka, who was teasing the turkey. Against the window beat a sparse but heavy rain.

Как бы испытывая их терпение, Ширяев медленно вытер руки, медленно помолился и не спеша сел за стол. Тотчас же подали щи. Со двора доносился стук плотницких топоров (у Ширяева строился новый сарай) и смех работника Фомки, дразнившего индюка. В окно стучал редкий, но крупный дождь.

Pyotr the student, bespectacled and stoop-shouldered, ate and exchanged glances with his mother. Several times he set down his spoon and coughed, wanting to begin speaking, but, glancing intently at his father, went back to his food. At last, when the porridge was brought in, he cleared his throat decisively and said:

Студент Петр, в очках и сутуловатый, ел и переглядывался с матерью. Несколько раз он клал ложку и кашлял, желая начать говорить, но, взглянувши пристально на отца, опять принимался за еду. Наконец, когда подали кашу, он решительно кашлянул и сказал:

"I ought to leave on this evening’s train. It’s high time – I’ve already missed two weeks as it is. Lectures begin on the first of September!"

– Мне бы сегодня ехать с вечерним поездом. Давно пора, а то я уж и так две недели пропустил. Лекции начинаются первого сентября!

"Then go," Shiryaev agreed. "What is there for you to wait for here? Take yourself off, and God go with you."

– И поезжай, – согласился Ширяев. – Чего тебе тут ждать? Возьми и поезжай с богом.

A minute passed in silence.

Прошла минута в молчании.

"He’ll need money for the journey, Evgraf Ivanych..." the mother said quietly.

– Ему, Евграф Иваныч, денег на дорогу надо... – тихо проговорила мать.

"Money? Well, what of it! You can’t go anywhere without money. If it’s needed, take it right now, even. Should have taken it long ago!"

– Денег? Что ж! Без денег не уедешь. Коли нужно, хоть сейчас бери. Давно бы взял!

The student breathed easily and exchanged a cheerful glance with his mother. Shiryaev unhurriedly drew his wallet from his inside pocket and put on his spectacles.

Студент легко вздохнул и весело переглянулся с матерью. Ширяев не спеша вынул из бокового кармана бумажник и надел очки.

"How much do you need?" he asked.

– Сколько тебе? – спросил он.

"The fare to Moscow alone comes to eleven rubles forty-two..."

– Собственно дорога до Москвы стоит одиннадцать рублей сорок две...

"Ah, money, money!" sighed the father (he always sighed at the sight of money, even when receiving it). "Here’s twelve for you. There’ll be change left over, brother – that’ll come in handy on the road."

– Эх, деньги, деньги! – вздохнул отец (он всегда вздыхал, когда видел деньги, даже получая их). – Вот тебе двенадцать. Тут, брат, будет сдача, так это тебе в дороге сгодится.

"Thank you."

– Благодарю вас.

A little while later the student said:

Немного погодя студент сказал:

"Last year I didn’t find tutoring work right away. I don’t know how it will be this year – I probably won’t find an income soon. I’d like to ask you for about fifteen rubles for lodgings and meals."

– В прошлом году я не сразу попал на урок. Не знаю, что будет в этом году; вероятно, не скоро найду себе заработок. Я просил бы вас дать мне рублей пятнадцать на квартиру и обед.

Shiryaev thought it over and sighed.

Ширяев подумал и вздохнул.

"Ten will do for you," he said. "Here, take it!"

– Будет с тебя и десяти, – сказал он. – На, возьми!

The student thanked him. He ought to have asked for more, for clothes, for lecture fees, for books, but, having glanced intently at his father, he decided not to press him any further. His mother, however, unwise and impolitic as all mothers are, could not restrain herself and said:

Студент поблагодарил. Следовало бы попросить еще на одежду, на плату за слушание лекций, на книги, но, поглядев пристально на отца, он решил уже больше не приставать к нему. Мать же, неполитичная и нерассудительная, как все матери, не выдержала и сказала:

"You might give him another six rubles for boots, Evgraf Ivanych. Look at him – how can he go to Moscow in such rags?"

– Ты бы, Евграф Иваныч, дал ему еще рублей шесть на сапоги. Ну, как ему, погляди, ехать в Москву в такой рвани?

"Let him take my old ones. They’re still perfectly good."

– Пусть мои старые возьмет. Они еще совсем новые.

"You might at least give him something for trousers. It’s a shame to look at him..."

– Хоть бы на брюки дал. На него глядеть срам...

And at that, there at once appeared the storm-petrel before which the whole family trembled: Shiryaev’s short, well-fed neck suddenly turned red as calico. The color crept slowly up to his ears, from his ears to his temples, and little by little flooded his entire face. Evgraf Ivanych shifted in his chair and unbuttoned his shirt collar so as not to feel stifled. Plainly he was struggling with some feeling that was taking hold of him. A deathly silence fell. The children held their breath, while Fedosya Semyonovna, as though not understanding what was happening to her husband, went on:

И после этого тотчас же показался буревестник, перед которым трепетала вся семья: короткая, упитанная шея Ширяева стала вдруг красной, как кумач. Краска медленно поползла к ушам, от ушей к вискам и мало-помалу залила всё лицо. Евграф Иваныч задвигался на стуле и расстегнул воротник сорочки, чтобы не было душно. Видимо, он боролся с чувством, которое овладевало им. Наступила мертвая тишина. Дети притаили дыхание, Федосья же Семеновна, словно не понимая, что делается с ее мужем, продолжала:

"He’s not a little boy anymore, after all. He’s ashamed to go about in rags."

– Ведь он уж не маленький. Ему совестно ходить раздетым.

Shiryaev suddenly leapt up and flung his fat wallet onto the middle of the table with all his strength, so that it knocked a slice of bread off a plate. His face flashed with a hideous expression of anger, resentment, and greed – all of it at once.

Ширяев вдруг вскочил и изо всей силы швырнул на середину стола свой толстый бумажник, так что сшиб с тарелки ломоть хлеба. На лице его вспыхнуло отвратительное выражение гнева, обиды, жадности – всего этого вместе.

"Take it all!" he cried in a voice not his own. "Rob me! Take everything! Strangle me while you’re at it!"

– Берите всё! – крикнул он не своим голосом. – Грабьте! Берите всё! Душите!

He jumped up from the table, clutched his head in his hands, and, stumbling, began pacing about the room.

Он выскочил из-за стола, схватил себя за голову и, спотыкаясь, забегал по комнате.

"Strip me to the last thread!" he shouted in a shrill voice. "Squeeze out the last drop! Rob me! Choke me by the throat!"

– Обирайте всё до нитки! – кричал он визгливым голосом. – Выжимайте последнее! Грабьте! Душите за горло!

The student flushed and lowered his eyes. He could no longer eat. Fedosya Semyonovna, who had not grown accustomed in twenty-five years to her husband’s difficult temper, shrank into herself and mumbled something in her own defense. On her worn, birdlike face, always dull and frightened, there appeared a look of astonishment and stupefied fear. The children and the elder daughter Varvara, a pale, plain-faced adolescent girl, set down their spoons and froze.

Студент покраснел и опустил глаза. Он не мог уже есть. Федосья Семеновна, не привыкшая за двадцать пять лет к тяжелому характеру мужа, вся съежилась и залепетала что-то в свое оправдание. На ее истощенном птичьем лице, всегда тупом и испуганном, появилось выражение изумления и тупого страха. Ребята и старшая дочь Варвара, девушка-подросток с бледным, некрасивым лицом, положили свои ложки и замерли.

Shiryaev, growing ever more ferocious, uttering words each more dreadful than the last, rushed up to the table and began shaking the money out of his wallet.

Ширяев, свирепея всё более, произнося слова одно другого ужаснее, подскочил к столу и стал вытряхивать из бумажника деньги.

"Take it!" he muttered, trembling all over. "You’ve eaten me out of house and home, drunk me dry, so here, take the money too! I don’t need anything! Go sew yourselves new boots and uniforms!"

– Берите! – бормотал он, дрожа всем телом. – Объели, опили, так нате вам и деньги! Ничего мне не нужно! Шейте себе новые сапоги и мундиры!

The student turned pale and rose to his feet.

Студент побледнел и поднялся.

"Listen, Papasha," he began, gasping. "I... I ask you to stop this, because..."

– Послушайте, папаша, – начал он, задыхаясь. – Я... я прошу вас прекратить, потому что...

"Silence!" his father shouted at him, so loudly that his spectacles fell from his nose. "Silence!"

– Молчи! – крикнул на него отец и так громко, что очки у него свалились с носа. – Молчи!

"Before, I... I could bear such scenes, but... I’ve grown unused to it now. Do you understand? I’ve grown unused to it!"

– Прежде я... я мог сносить подобные сцены, но... теперь я отвык. Понимаете? Я отвык!

"Silence!" the father shouted, stamping his feet. "You will listen to what I say! I’ll say what I please, and you’ll be silent! At your age I was earning money, and do you know, you scoundrel, how much you cost me? I’ll drive you out! Sponger!"

– Молчи! – крикнул отец и затопал ногами. – Ты должен слушать, что я говорю! Что хочу, то и говорю, а ты – молчать! В твои годы я деньги зарабатывал, а ты, подлец, знаешь, сколько мне стоишь? Я тебя выгоню! Дармоед!

"Evgraf Ivanych," Fedosya Semyonovna murmured, her fingers moving nervously. "But he... but Petya..."

– Евграф Иваныч, – пробормотала Федосья Семеновна, нервно шевеля пальцами. – Ведь он... ведь Петя...

"Silence!" Shiryaev shouted at her, and tears even started to his eyes from anger. "It’s you who spoiled them! You! You’re to blame for everything! He doesn’t honor us, doesn’t pray to God, doesn’t earn money! There are ten of you, and only one of me! I’ll drive you all out of the house!"

– Молчи! – крикнул на нее Ширяев, и даже слезы выступили у него на глазах от гнева. – Это ты их избаловала! Ты! Ты всему виновата! Он нас не почитает, богу не молится, денег не зарабатывает! Вас десятеро, а я один! Из дому я вас выгоню!

His daughter Varvara stared long at her mother, mouth agape, then turned a dull gaze to the window, went pale, and, crying out loudly, fell back against her chair. The father waved his hand, spat, and ran out into the yard.

Дочь Варвара долго глядела на мать, разинув рот, потом перевела тупой взгляд на окно, побледнела и, громко вскрикнув, откинулась на спинку стула. Отец махнул рукой, плюнул и выбежал на двор.

This was how the Shiryaevs’ family scenes usually ended. But this time, unfortunately, the student Pyotr was suddenly seized by an uncontrollable rage. He was every bit as hot-tempered and difficult as his father, and as his grandfather the archpriest, who used to beat his parishioners over the head with a stick. Pale, his fists clenched, he went up to his mother and cried out in the highest tenor note he could reach:

Этим обыкновенно заканчивались у Ширяевых их семейные сцены. Но тут, к несчастью, студентом Петром овладела вдруг непреодолимая злоба. Он был так же вспыльчив и тяжел, как его отец и его дед протопоп, бивший прихожан палкой по головам. Бледный, с сжатыми кулаками подошел он к матери и прокричал самой высокой теноровой нотой, какую только он мог взять:

"These reproaches disgust me, they’re hateful to me! I don’t want anything from you! Nothing! I’d sooner die of hunger than eat one more crumb of your bread! Here, take your vile money back! Take it!"

– Мне гадки, отвратительны эти попреки! Ничего мне от вас не нужно! Ничего! Скорей с голоду умру, чем съем у вас еще хоть одну крошку! Нате вам назад ваши подлые деньги! Возьмите!

His mother pressed herself against the wall and waved her hands as though a ghost, not a son, stood before her.

Мать прижалась к стене и замахала руками, точно перед нею стоял не сын, а привидение.

"How am I to blame?" she burst into tears. "How?"

– Чем же я виновата? – заплакала она. – Чем?

The son, just like his father, waved his hand and ran out into the yard. The Shiryaev house stood alone by a ravine that furrowed across the steppe for some five versts. Its slopes were overgrown with young oak and alder, and a stream ran along its bottom. The house looked out on one side toward the ravine, on the other toward open fields. There were no fences or hedges. Their place was taken by outbuildings of every kind, crowded close together and enclosing before the house a small space that passed for a yard, where chickens, ducks, and pigs wandered about.

Сын так же, как и отец, махнул рукой и выбежал на двор. Дом Ширяева стоял одиночкой у балки, которая бороздой проходила по степи верст на пять. Края ее поросли молодым дубом и ольхой, а на дне бежал ручей. Дом одною стороною глядел на балку, другою выходил в поле. Заборов и плетней не было. Их заменяли всякого рода стройки, тесно жавшиеся друг к другу и замыкавшие перед домом небольшое пространство, которое считалось двором и где ходили куры, утки и свиньи.

Once outside, the student set off along the muddy road into the fields. The air held the piercing dampness of autumn. The road was muddy, small puddles glinted here and there, and out of the grass in the yellow field autumn itself seemed to peer out, dismal, rotten, dark. To the right of the road lay a kitchen garden, all dug up and gloomy, here and there sunflowers rising with their heads already black and drooping.

Выйдя наружу, студент пошел по грязной дороге в поле. В воздухе стояла осенняя, пронизывающая сырость. Дорога была грязна, блестели там и сям лужицы, а в желтом поле из травы глядела сама осень, унылая, гнилая, темная. По правую сторону дороги был огород, весь изрытый, мрачный, кое-где возвышались на нем подсолнечники с опущенными, уже черными головами.

Pyotr thought it would not be a bad idea to walk all the way to Moscow on foot, to go just as he was, without a cap, in torn boots, without a kopeck to his name. At the hundredth verst his disheveled, frightened father would catch up with him and begin begging him to come back or to take money, but he would not even look at him, he would keep walking, walking... Bare forests would give way to dismal fields, fields to forests; soon the earth would whiten with the first snow and the little rivers would be sheathed in ice... Somewhere near Kursk or Serpukhov, exhausted and dying of hunger, he would collapse and die. His body would be found, and in all the newspapers there would appear a notice that in such-and-such a place a student by such-and-such a name had died of hunger...

Петр думал, что недурно бы пойти в Москву пешком, пойти, как есть, без шапки, в рваных сапогах и без копейки денег. На сотой версте его догонит встрепанный и испуганный отец, начнет просить его вернуться или принять деньги, но он даже не взглянет на него, а всё будет идти, идти... Голые леса будут сменяться унылыми полями, поля – лесами; скоро земля забелеет первым снегом и речки подернутся льдом... Где-нибудь под Курском или под Серпуховом он, обессиленный и умирающий от голода, свалится и умрет. Его труп найдут и во всех газетах появится известие, что там-то студент такой-то умер от голода...

A white dog with a dirty tail, wandering about the kitchen garden and searching for something, glanced at him and trotted along after him...

Белая собака с грязным хвостом, бродившая по огороду и чего-то искавшая, поглядела на него и побрела за ним...

He walked along the road thinking of death, of the grief of those close to him, of his father’s moral torments, and at the same time pictured to himself all manner of adventures on the road, each more fanciful than the last – picturesque places, terrible nights, chance encounters. He imagined a long line of women pilgrims, a hut in the forest with a single window burning brightly in the darkness; he stands before the window, asks for a night’s lodging... they let him in – and suddenly he sees robbers. Or better still, he arrives at a great manor house, where, on learning who he is, they feed him and give him drink, play the piano for him, listen to his complaints, and the landowner’s beautiful daughter falls in love with him.

Он шел по дороге и думал о смерти, о горе близких, о нравственных мучениях отца, и тут же рисовал себе всевозможные дорожные приключения, одно другого причудливее, живописные места, страшные ночи, нечаянные встречи. Вообразил он вереницу богомолок, избушку в лесу с одним окошком, которое ярко светится в потемках; он стоит перед окошком, просится на ночлег... его пускают и – вдруг он видит разбойников. А то еще лучше, попадает он в большой помещичий дом, где, узнав, кто он, поят и кормят его, играют ему на рояли, слушают его жалобы, и в него влюбляется хозяйская дочь-красавица.

Absorbed in his grief and in thoughts of this kind, young Shiryaev walked on and on... Far ahead, against a gray, clouded backdrop, a wayside inn showed dark; farther still beyond the inn, on the very horizon, a small mound could be seen – this was the railway station. That mound reminded him of the connection between the place where he now stood and Moscow, where the streetlamps burn, the carriages rattle, and lectures are given. And he very nearly wept from longing and impatience. This solemn nature, with its order and beauty, this deathly silence all around, had become repugnant to him, unbearable, almost to the point of hatred!

Занятый своим горем и подобными мыслями, молодой Ширяев всё шел и шел... Впереди далеко-далеко на сером облачном фоне темнел постоялый двор; еще дальше двора, на самом горизонте виден был маленький бугорок; это станция железной дороги. Этот бугорок напомнил ему связь, существующую между местом, где он теперь стоял, и Москвой, в которой горят фонари, стучат экипажи, читаются лекции. И он едва не заплакал от тоски и нетерпения. Эта торжественная природа со своим порядком и красотой, эта мертвая тишина кругом опротивели ему до отчаяния, до ненависти!

"Look out!" he heard a loud voice call behind him.

– Берегись! – услышал он сзади себя громкий голос.

A familiar old lady landowner rolled past the student in a light, elegant landau. He bowed to her and smiled with his whole face. And at once he caught himself in that smile, which did not suit his gloomy mood at all. Where had it come from, if his whole soul was full of vexation and longing?

Мимо студента в легком, изящном ландо прокатила знакомая старушка-помещица. Он поклонился ей и улыбнулся во всё лицо. И тотчас же он поймал себя на этой улыбке, которая совсем не шла к его мрачному настроению. Откуда она, если вся его душа полна досады и тоски?

And he thought that nature itself had probably given man this capacity for deceit, so that even in the hardest moments of inner strain he might keep the secrets of his own nest, as the fox or the wild duck keeps theirs. Every family has its own joys and its own horrors, but however great they may be, it is hard for an outsider’s eye to make them out; they remain a secret. That landowner, for instance, who had just driven past – her own father had spent half his life under the wrath of Tsar Nicholas over some falsehood, her husband had been a card-sharp, and of her four sons not one had come to anything. One could easily imagine how many terrible scenes had taken place in her family, how many tears had been shed. And yet the old woman had seemed happy, content, and had answered his smile with a smile of her own. The student remembered his fellow students, who were reluctant to speak of their families; remembered his own mother, who lied almost every time she had to speak of her husband and children...

И он подумал, что, вероятно, сама природа дала человеку эту способность лгать, чтобы он даже в тяжелые минуты душевного напряжения мог хранить тайны своего гнезда, как хранит их лисица или дикая утка. В каждой семье есть свои радости и свои ужасы, но как они ни велики, трудно увидать их постороннему глазу; они тайна. У этой помещицы, например, которая только что проехала мимо, родной отец за какую-то неправду полжизни нес гнев царя Николая, муж ее был картежником, из четырех сыновей ни из одного не вышло толку. Можно же представить себе, сколько в ее семье происходило ужасных сцен, сколько пролито слез. А между тем старуха казалась счастливою, довольной и на его улыбку ответила тоже улыбкой. Вспомнил студент своих товарищей, которые неохотно говорят о семьях, вспомнил свою мать, которая почти всегда лжет, когда ей приходится говорить о муже и детях...

Until well into the dusk Pyotr walked far from the house along the roads, given over to cheerless thoughts. When the rain began to drizzle, he turned back toward home. On the way back he resolved, come what may, to speak with his father, to make him understand once and for all that it was hard and frightening to live with him.

До самых сумерек Петр ходил далеко от дома по дорогам и предавался невеселым мыслям. Когда заморосил дождь, он направился к дому. Возвращаясь, он решил, во что бы то ни стало, поговорить с отцом, втолковать ему, раз и навсегда, что с ним тяжело и страшно жить.

At home he found silence. His sister Varvara lay behind the partition, moaning faintly from a headache. His mother, her face startled and guilty, sat on a chest beside her, mending Arkhipka’s trousers. Evgraf Ivanych paced from window to window, frowning at the weather. From his gait, his cough, even from the back of his neck, it was plain that he felt himself in the wrong.

Дома застал он тишину. Сестра Варвара лежала за перегородкой и слегка стонала от головной боли. Мать с удивленным, виноватым лицом сидела около нее на сундуке и починяла брюки Архипки. Евграф Иваныч ходил от окна к окну и хмурился на погоду. По его походке, по кашлю и даже по затылку видно было, что он чувствовал себя виноватым.

"So, you’ve changed your mind about leaving today?" he asked.

– Стало быть, ты раздумал сегодня ехать? – спросил он.

The student felt sorry for him, but at once, mastering the feeling, he said:

Студенту стало жаль его, но тотчас же, пересилив это чувство, он сказал:

"Listen... I need to speak with you seriously... Yes, seriously... I have always respected you and... and I have never before allowed myself to speak to you in this tone, but your behavior... your latest act..."

– Послушайте... Мне нужно поговорить с вами серьезно... Да, серьезно... Всегда я уважал вас и... и никогда не решался говорить с вами таким тоном, но ваше поведение... последний поступок...

His father looked out the window and said nothing. The student, as if searching for words, rubbed his forehead and went on, in great agitation:

Отец глядел в окно и молчал. Студент, как бы придумывая слова, потер себе лоб и продолжал в сильном волнении:

"Not a dinner or a tea passes without your raising some kind of scene. Your bread sticks in everyone’s throat... There is nothing more insulting, more humiliating, than being reproached over a crust of bread... You may be our father, but no one – not God, not nature – has given you the right to insult and humiliate us so cruelly, to vent your foul temper on the weak. You’ve worn Mother down, robbed her of her own will, my sister is hopelessly cowed, and I..."

– Не проходит обеда и чая, чтобы вы не поднимали шума. Ваш хлеб останавливается у всех поперек горла... Нет ничего оскорбительнее, унизительнее, как попреки куском хлеба... Вы хоть и отец, но никто, ни бог, ни природа не дали вам права так тяжко оскорблять, унижать, срывать на слабых свое дурное расположение. Вы замучили, обезличили мать, сестра безнадежно забита, а я...

"It’s not your place to lecture me," said the father.

– Не твое дело меня учить, – сказал отец.

"No, it is my place! You may mock me as much as you like, but leave Mother in peace! I won’t allow you to torment Mother!" the student went on, his eyes flashing. "You’ve been spoiled, because no one has ever dared to stand up to you. People trembled before you, went silent, but that’s over now! You’re a coarse, ill-bred man! You’re coarse – understand? – you’re coarse, harsh, callous! Even the peasants can’t stand you!"

– Нет, мое дело! Надо мной можете издеваться сколько вам угодно, но мать оставьте в покое! Я не позволю вам мучить мать! – продолжал студент, сверкая глазами. – Вы избалованы, потому что никто еще не решался идти против вас. Перед вами трепетали, немели, но теперь кончено! Грубый, невоспитанный человек! Вы грубы... понимаете? вы грубы, тяжелы, черствы! И мужики вас терпеть не могут!

The student had already lost the thread of what he meant to say and was no longer speaking so much as firing off separate words. Evgraf Ivanovich listened and said nothing, as though stunned; but suddenly his neck turned crimson, the color spread across his face, and he began to shift about.

Студент уже потерял нить и не говорил уже, а точно выпаливал отдельными словами. Евграф Иванович слушал и молчал, как бы ошеломленный; но вдруг шея его побагровела, краска поползла по лицу, и он задвигался.

"Silence!" he shouted.

– Молчать! – крикнул он.

"Fine!" the son would not let up. "Don’t like hearing the truth? Splendid! Wonderful! Go on, start shouting! Splendid!"

– Ладно! – не унимался сын. – Не любите слушать правду? Отлично! Хорошо! Начинайте кричать! Отлично!

"Silence, I tell you!" roared Evgraf Ivanovich.

– Молчать, тебе говорю! – заревел Евграф Иванович.

In the doorway appeared Fedosya Semyonovna, her face astonished, very pale; she wanted to say something and could not, only her fingers moved.

В дверях показалась Федосья Семеновна с удивленным лицом, очень бледная; хотела она что-то сказать и не могла, а только шевелила пальцами.

"It’s your fault!" Shiryaev shouted at her. "You raised him this way!"

– Это ты виновата! – крикнул ей Ширяев. – Ты его так воспитала!

"I don’t wish to live in this house any longer!" the student shouted, weeping and looking at his mother with fury. "I don’t want to live with you!"

– Я не желаю жить более в этом доме! – крикнул студент, плача и глядя на мать со злобой. – Не желаю я с вами жить!

His daughter Varvara cried out behind the screen and burst into loud sobs. Shiryaev waved his hand and ran out of the house.

Дочь Варвара вскрикнула за ширмой и громко зарыдала. Ширяев махнул рукой и выбежал из дому.

The student went to his room and lay down quietly. Until nearly midnight he lay motionless without opening his eyes. He felt neither anger nor shame, but some kind of formless ache of the soul. He did not blame his father, did not pity his mother, did not torment himself with remorse; it was clear to him that everyone in the house was now suffering the same pain, and who was to blame, who suffered more, who less, only God knew... At midnight he woke the farmhand and told him to have a horse ready by five in the morning to drive him to the station, undressed, and lay covered, but could not fall asleep. He could hear, until nearly dawn, his sleepless father pacing softly from window to window, sighing. No one slept; everyone spoke seldom, and only in whispers. Twice his mother came to him behind the screen. Still wearing that same astonished, dull expression, she crossed him for a long while and trembled nervously...

Студент пошел к себе и тихо лег. До самой полночи лежал он неподвижно и не открывая глаз. Он не чувствовал ни злобы, ни стыда, а какую-то неопределенную душевную боль. Он не обвинял отца, не жалел матери, не терзал себя угрызениями; ему понятно было, что все в доме теперь испытывают такую же боль, а кто виноват, кто страдает более, кто менее, богу известно... В полночь он разбудил работника и приказал ему приготовить к пяти часам утра лошадь, чтобы ехать на станцию, разделся и укрылся, но уснуть не мог. Слышно ему было до самого утра, как не спавший отец тихо бродил от окна к окну и вздыхал. Никто не спал; все говорили редко, только шёпотом. Два раза к нему за ширмы приходила мать. Всё с тем же удивленно-тупым выражением, она долго крестила его и нервно вздрагивала...

At five in the morning the student said his tender goodbyes to everyone and even wept a little. Passing his father’s room, he glanced in at the door. Evgraf Ivanovich, fully dressed, not having gone to bed at all, stood by the window drumming his fingers on the glass.

В пять часов утра студент нежно простился со всеми и даже поплакал. Проходя мимо отцовской комнаты, он заглянул в дверь. Евграф Иванович одетый, еще не ложившийся, стоял у окна и барабанил по стеклам.

"Goodbye, I’m off," said the son.

– Прощайте, я еду, – сказал сын.

"Goodbye... The money’s on the round table..." the father answered, without turning around.

– Прощай... Деньги на круглом столике... – ответил отец, не поворачиваясь.

As the farmhand drove him to the station, a disagreeable, cold rain was falling. The sunflowers bowed their heads even lower, and the grass seemed darker still.

Когда работник вез его на станцию, шел противный, холодный дождь. Подсолнечники еще ниже нагнули свои головы, и трава казалась темнее.

Difficult People

Cite this passage

Support this project