Ladies
Дамы
Headnote
1 "Ladies" ("Дамы," 1886) is a brisk early comic sketch built almost entirely out of dialogue. Fyodor Petrovich, the director of public schools for a provincial district, dismisses a longtime teacher, Vremensky, whose voice has failed him, but promises to make it right by giving the man a clerkship at the district orphanage. Within hours his wife, prompted by a society lady’s visit, asks him to give the very same post instead to a favored young man, Polzukhin – an idle dandy with no need of the salary and no qualification beyond a network of women eager to place him. The director indignantly refuses, on principle, more than once. Then the recommendation letters, visits, and a governor’s carelessly countersigned testimonial pile up, and by the story’s end he capitulates entirely, giving Vremensky’s promised place to Polzukhin – and finding himself unable to explain why when Vremensky returns the next day, resorting instead to shouting the man out of his office.
2 The story is a compact study of moral cowardice dressed up as decorum: the director’s outrage is real, but it dissolves under purely social pressure – letters, visits, "the ladies" of the title – rather than any argument on the merits. Chekhov never states the theme directly; it emerges entirely from the mechanics of the plot and the gap between the director’s self-image ("a just and magnanimous man") and his actions. The piece also glances at the casual corruption of provincial bureaucracy (the governor signs a testimonial "without reading it, only to be rid of some importunate lady") and at the precariousness of a schoolteacher’s livelihood, which depends entirely on one official’s whim.
3 The story’s irony is directed at social hypocrisy and weakness of will, not at any protected group; "ladies" in the title refers to the social pressure exerted through informal, domestic channels rather than through direct petition, a period-specific social dynamic rendered here without alteration.
Fyodor Petrovich, the director of public schools for the province of N., who considered himself a just and magnanimous man, was one day receiving the teacher Vremensky in his office.
Федор Петрович, директор народных училищ N-ской губернии, считающий себя человеком справедливым и великодушным, принимал однажды у себя в канцелярии учителя Временского.
"No, Mr. Vremensky," he was saying, "your retirement is unavoidable. With a voice like yours, one cannot go on teaching. But how did you come to lose it?"
– Нет, г. Временский, – говорил он, – отставка неизбежна. С таким голосом, как у вас, нельзя продолжать учительской службы. Да как он у вас пропал?
"I drank cold beer while I was sweating..." hissed the teacher.
– Я холодного пива, вспотевши, выпил... – прошипел учитель.
"What a pity! A man serves fourteen years, and then such a misfortune out of the blue! The devil knows what a trifling thing to have to break one’s career over. Well, what do you mean to do now?"
– Экая жалость! Служил человек четырнадцать лет, и вдруг такая напасть! Чёрт знает из-за какого пустяка приходится свою карьеру ломать. Что же вы теперь намерены делать?
The teacher made no answer.
Учитель ничего не ответил.
"Do you have a family?" asked the director.
– Вы семейный? – спросил директор.
"A wife and two children, Your Excellency..." hissed the teacher.
– Жена и двое детей, ваше превосходительство... – прошипел учитель.
A silence fell. The director rose from his desk and paced from corner to corner, agitated.
Наступило молчание. Директор встал из-за стола и прошелся из угла в угол, волнуясь.
"I can’t think what to do with you!" he said. "You can’t go on being a teacher, and you haven’t yet served long enough for a pension... and to simply turn you out to the four winds isn’t quite decent either. You’re one of our own, you’ve served fourteen years, which means it’s our business to help you... But how to help? What can I do for you? Put yourself in my position: what can I possibly do for you?"
– Ума не приложу, что мне с вами делать! – сказал он. – Учителем быть вы не можете, до пенсии вы еще не дотянули... отпустить же вас на произвол судьбы, на все четыре стороны, не совсем ловко. Вы для нас свой человек, прослужили четырнадцать лет, значит, наше дело помочь вам... Но как помочь? Что я для вас могу сделать? Войдите вы в мое положение: что я могу для вас сделать?
A silence fell; the director walked about, thinking all the while, and Vremensky, crushed by his grief, sat on the edge of his chair, thinking too. Suddenly the director’s face lit up, and he even snapped his fingers.
Наступило молчание; директор ходил и всё думал, а Временский, подавленный своим горем, сидел на краешке стула и тоже думал. Вдруг директор просиял и даже пальцами щелкнул.
"I’m amazed I didn’t think of it sooner!" he began quickly. "Listen, here is what I can offer you... Next week the clerk at our orphanage is retiring. If you like, you may take his place! There you are!"
– Удивляюсь, как это я раньше не вспомнил! – заговорил он быстро. – Послушайте, вот что я могу предложить вам... На будущей неделе письмоводитель у нас в приюте уходит в отставку. Если хотите, поступайте на его место! Вот вам!
Vremensky, who had not expected such a mercy, brightened as well.
Временский, не ожидавший такой милости, тоже просиял.
"Splendid," said the director. "Write your petition this very day..."
– И отлично, – сказал директор. – Сегодня же напишите прошение...
Having dismissed Vremensky, Fyodor Petrovich felt a sense of relief, even pleasure: the stooped figure of the hissing pedagogue no longer loomed before him, and it was agreeable to feel that in offering Vremensky the vacant post he had acted justly and according to conscience, like a good and thoroughly decent man. But this pleasant mood did not last long. When he returned home and sat down to dinner, his wife, Nastasya Ivanovna, suddenly remembered something.
Отпустив Временского, Федор Петрович почувствовал облегчение и даже удовольствие: перед ним уже не торчала согбенная фигура шипящего педагога, и приятно было сознавать, что, предложив Временскому свободную вакансию, он поступил справедливо и по совести, как добрый, вполне порядочный человек. Но это хорошее настроение продолжалось недолго. Когда он вернулся домой и сел обедать, его жена, Настасья Ивановна, вдруг вспомнила:
"Ah, yes, I very nearly forgot! Nina Sergeyevna came to see me yesterday and asked a favor for some young man. They say there’s a vacancy opening at our orphanage..."
– Ах, да, чуть было не забыла! Вчера приезжала ко мне Нина Сергеевна и просила за одного молодого человека. Говорят, у нас в приюте вакансия открывается...
"Yes, but that place has already been promised to someone else," said the director, frowning. "And you know my rule: I never grant positions through favoritism."
– Да, но это место уже другому обещано, – сказал директор и нахмурился. – И ты знаешь мое правило: я никогда не даю мест по протекции.
"I know, but for Nina Sergeyevna, I should think, an exception might be made. She loves us like family, and we’ve never yet done anything kind for her in return. And don’t you dare refuse, Fedya! By your stubbornness you’ll offend her, and me as well."
– Я знаю, но для Нины Сергеевны, полагаю, можно сделать исключение. Она нас как родных любит, а мы для нее до сих пор еще ничего хорошего не сделали. И не думай, Федя, отказывать! Своими капризами ты и ее обидишь и меня.
"And whom is she recommending?"
– А кого она рекомендует?
"Which Polzukhin? The one who played Chatsky at the assembly on New Year’s? That dandy? Not for anything!"
– Какого Ползухина? Это того, что на Новый год в собрании Чацкого играл? Джентльмена этого? Ни за что!
The director stopped eating.
Директор перестал есть.
"Not for anything!" he repeated. "God preserve me!"
– Ни за что! – повторил он. – Боже меня сохрани!
"But why ever not?"
– Но почему же?
"Understand, my dear, that if a young man doesn’t come to me directly but goes through women instead, then he must be worthless! Why doesn’t he come to me himself?"
– Пойми, матушка, что уж ежели молодой человек действует не прямо, а через женщин, то, стало быть, он дрянь! Почему он сам ко мне не идет?
After dinner the director lay down on the sofa in his study and began reading the newspapers and letters that had arrived.
После обеда директор лег у себя в кабинете на софе и стал читать полученные газеты и письма.
"Dear Fyodor Petrovich," wrote the wife of the town mayor. "You once told me that I am a reader of hearts and a judge of people. Now you shall have occasion to test this for yourself. In the next few days a certain K. N. Polzukhin will come to ask you for the post of clerk at our orphanage; I know him to be an excellent young man. He is a most agreeable youth. Once you take an interest in him, you will see for yourself..." and so on.
"Милый Федор Петрович! – писала ему жена городского головы. – Вы как-то говорили, что я сердцеведка и знаток людей. Теперь вам предстоит проверить это на деле. К вам придет на днях просить места письмоводителя в нашем приюте некий К. Н. Ползухин, которого я знаю за прекрасного молодого человека. Юноша очень симпатичен. Приняв в нем участие, вы убедитесь..." и т. д.
"Not for anything!" the director muttered. "God preserve me!"
– Ни за что! – проговорил директор. – Боже меня сохрани!
After that, not a day passed without the director receiving letters recommending Polzukhin. One fine morning Polzukhin himself appeared — a plump young man with a clean-shaven, jockey’s face, in a new black suit...
После этого не проходило дня, чтобы директор не получал писем, рекомендовавших Ползухина. В одно прекрасное утро явился и сам Ползухин, молодой человек, полный, с бритым, жокейским лицом, в новой черной паре...
"On matters of business I receive not here but at my office," the director said drily, once he had heard the young man’s request.
– По делам службы я принимаю не здесь, а в канцелярии, – сказал сухо директор, выслушав его просьбу.
"Forgive me, Your Excellency, but our mutual acquaintances advised me to come here directly."
– Простите, ваше превосходительство, но наши общие знакомые посоветовали мне обратиться именно сюда.
"Hm!..." the director grunted, eyeing his pointed shoes with distaste. "As far as I am aware," he said, "your father has means and you are in no want — what need have you of this position? The salary, after all, is a pittance!"
– Гм!.. – промычал директор, с ненавистью глядя на его остроносые башмаки. – Насколько я знаю, – сказал он, – у вашего батюшки есть состояние и вы не нуждаетесь, какая же вам надобность проситься на это место? Ведь жалованье грошовое!
"It isn’t for the salary, but simply... And besides, it is government service..."
– Я не из-за жалованья, а так... И все-таки служба казенная...
"I see... It seems to me that within a month you’ll be tired of the post and abandon it, while meanwhile there are candidates for whom this place would be a career for life. There are poor men for whom—"
– Так-с... Мне кажется, через месяц же вам надоест эта должность и вы ее бросите, а между тем есть кандидаты, для которых это место – карьера на всю жизнь. Есть бедняки, для которых...
"I shan’t tire of it, Your Excellency!" Polzukhin broke in. "Word of honor, I shall do my utmost!"
– Не надоест, ваше превосходительство! – перебил Ползухин. – Честное слово, я буду стараться!
The director’s temper flared.
Директора взорвало.
"Tell me," he asked, smiling contemptuously, "why did you not come to me directly instead of finding it necessary to trouble the ladies beforehand?"
– Послушайте, – спросил он, презрительно улыбаясь, – почему вы не обратились сразу ко мне, а нашли нужным предварительно беспокоить дам?
"I did not know it would displease you," Polzukhin answered, embarrassed. "But, Your Excellency, if you set no store by letters of recommendation, I can offer you testimonials..."
– Я не знал, что это для вас будет неприятно, – ответил Ползухин и сконфузился. – Но, ваше превосходительство, если вы не придаете значения рекомендательным письмам, то я могу вам представить аттестации...
He drew a paper from his pocket and handed it to the director. Beneath the testimonial, written in a clerkish style and hand, stood the governor’s signature. It was plain to see that the governor had signed it without reading it, only to be rid of some importunate lady.
Он достал из кармана бумагу и подал ее директору. Под аттестацией, написанной канцелярским слогом и почерком, стояла подпись губернатора. По всему видно было, что губернатор подписал не читая, лишь бы только отделаться от какой-нибудь навязчивой барыни.
"There’s nothing for it, I bow before it... very well..." said the director, having read the testimonial, and he sighed. "Submit your petition tomorrow... There’s nothing for it..."
– Нечего делать, преклоняюсь... слушаю-с... – сказал директор, прочитав аттестацию, и вздохнул. – Подавайте завтра прощение... Нечего делать...
And when Polzukhin had gone, the director gave himself over entirely to a feeling of disgust.
И когда Ползухин ушел, директор весь отдался чувству отвращения.
"Worthless creature!" he hissed, pacing from corner to corner. "He’s gotten his way after all, the miserable toady, the ladies’ pet! Vermin! Wretch!"
– Дрянь! – шипел он, шагая из угла в угол. – Добился-таки своего, негодный шаркун, бабий угодник! Гадина! Тварь!
The director spat loudly at the door through which Polzukhin had disappeared, and then suddenly grew flustered, for at that moment a lady was entering his study — treasury-heads-wife-damy/">the wife of the head of the treasury...
Директор громко плюнул в дверь, за которой скрылся Ползухин, и вдруг сконфузился, потому что в это время входила к нему в кабинет барыня, жена управляющего казенной палаты...
"Just for a moment, only a moment..." the lady began. "Sit down, my dear friend, and listen to me carefully... Now then, I hear you have a vacancy open... Tomorrow, or perhaps today, a young man will call on you, a certain Polzukhin..."
– Я на минутку, на минутку... – начала барыня. – Садитесь, кум, и слушайте меня внимательно... Ну-с, говорят, у вас есть свободная вакансия... Завтра или сегодня будет у вас молодой человек, некто Ползухин...
The lady chattered on, while the director gazed at her with dull, glazed eyes, like a man on the point of fainting, gazing and smiling only out of politeness.
Барыня щебетала, а директор глядел на нее мутными, осовелыми глазами, как человек, собирающийся упасть в обморок, глядел и улыбался из приличия.
And the next day, receiving Vremensky in his office, the director could not for a long time bring himself to tell him the truth. He faltered, grew confused, and could not find where to begin, what to say. He wished to apologize to the teacher, to tell him the whole plain truth, but his tongue tangled like a drunkard’s, his ears burned, and it suddenly struck him as bitter and humiliating that he must play so absurd a role — in his own office, before his own subordinate. All at once he struck the table, leapt up, and shouted angrily:
А на другой день, принимая у себя в канцелярии Временского, директор долго не решался сказать ему правду. Он мялся, путался и не находил, с чего начать, что сказать. Ему хотелось извиниться перед учителем, рассказать ему всю сущую правду, но язык заплетался, как у пьяного, уши горели и стало вдруг обидно и досадно, что приходится играть такую нелепую роль – в своей канцелярии, перед своим подчиненным. Он вдруг ударил по столу, вскочил и закричал сердито:
"I have no place for you! None, I tell you! Leave me in peace! Don’t torment me! Let me alone, for God’s sake, do me that kindness!"
– Нет у меня для вас места! Нет и нет! Оставьте меня в покое! Не мучайте меня! Отстаньте от меня, наконец, сделайте одолжение!
And he walked out of the office.
И вышел из канцелярии.