Someone Else's Trouble
Чужая беда
Headnote
1 "Someone Else’s Trouble" (1886) follows a young newlywed couple, the law graduate Kovalyov and his wife Vyerochka, as they set out on a radiant summer morning to inspect and ultimately buy a mortgaged country estate, Mikhalkovo, from its financially ruined owner, Mikhailov. What begins as a lighthearted excursion – full of honeymoon high spirits and daydreams about ponds, summerhouses, and "rational husbandry" – turns uncomfortable as the couple registers the human cost of the transaction: a woman’s weeping heard twice from an upstairs window, Mikhailov’s strained, obsequious courtesy, and the silent children watching the buyers from the house they are about to lose.
2 The story is a compact study in the ease with which sympathy is overridden by self-interest. Vyerochka’s momentary pity – her wish to simply hand over the money the family needs – dissolves once the purchase is made and her own comfort is at stake; Kovalyov’s earnest talk of agronomy hardens into blustering self-justification, blaming the Mikhailovs for their own ruin. The final image, of the new owners scrubbing away the physical traces of the family that came before them (a lesson schedule, a headless doll, a scrawled insult on the wall), is Chekhov’s quiet irony: it is far easier to paint over the evidence of someone else’s misfortune than to reckon with it. No ethnic slurs or offensive language appear in the source.
It was not yet six o’clock in the morning when the newly qualified law graduate Kovalyov and his young wife got into a carriage and rolled off down the country road. Neither he nor his wife had ever before been in the habit of rising early, and now the splendor of a quiet summer morning seemed to them something out of a fairy tale. The earth, dressed in green and sprinkled with diamond dew, seemed beautiful and happy. The sun’s rays fell in bright patches on the forest, trembled in the glittering river, and in the extraordinarily clear blue air there was such a freshness, as though the whole of God’s world had only just bathed, and had come out of it younger and healthier.
Было не более шести часов утра, когда новоиспеченный кандидат прав Ковалев сел со своей молодой женою в коляску и покатил по проселочной дороге. Он и его жена прежде никогда не вставали рано и теперь великолепие тихого летнего утра представлялось им чем-то сказочным. Земля, одетая в зелень, обрызганная алмазной росой, казалась прекрасной и счастливой. Лучи солнца яркими пятнами ложились на лес, дрожали в сверкавшей реке, а в необыкновенно прозрачном, голубом воздухе стояла такая свежесть, точно весь мир божий только что выкупался, отчего стал моложе и здоровей.
For the Kovalyovs, as they themselves later admitted, this morning was the happiest of their honeymoon, and therefore of their whole lives. They chattered without ceasing, sang, laughed for no reason, and played the fool until at last they grew embarrassed in front of the coachman. Not only the present but the future, too, smiled on them: they were on their way to buy an estate – a small, "poetic little corner" that they had dreamed of since the first day of their marriage. The distance ahead held out the brightest hopes to them both. He pictured before him service on the zemstvo board, rational husbandry, the labor of his own hands, and all the other blessings he had read and heard so much about; while she was tempted by the purely romantic side of the matter: shaded little walks, fishing, fragrant nights...
Для Ковалевых, как потом они сами сознавались, это утро было счастливейшим в их медовом месяце, а стало быть и в жизни. Они без умолку болтали, пели, без причины хохотали и дурачились до того, что в конце концов им стало совестно кучера. Не только в настоящем, но даже впереди им улыбалось счастье: ехали они покупать имение – маленький, "поэтический уголок", о котором они мечтали с первого дня свадьбы. Даль подавала обоим самые блестящие надежды. Ему мерещились впереди служба в земстве, рациональное хозяйство, труды рук своих и прочие блага, о которых он так много читал и слышал, а ее соблазняла чисто романтическая сторона дела: темные аллейки, уженье рыбы, душистые ночи...
Laughing and talking, they did not even notice that they had covered eighteen versts. The estate of the court councilor Mikhailov, which they were on their way to inspect, stood on a high, steep bank above a little river and hid behind a small birch grove... Its red roof was barely visible through the thick green, and the whole clay bank was planted with young trees.
За смехом и разговорами они и не заметили, как проехали 18 верст. Имение надворного советника Михайлова, которое они ехали осматривать, стояло на высоком, крутом берегу речки и пряталось за березовой рощицей... Красная крыша едва виднелась из-за густой зелени, и весь глинистый берег был усажен молодыми деревцами.
"Not a bad view, is it!" said Kovalyov, as the carriage crossed to the other side by the ford. "The house on the hill, and the river at its foot! The devil knows how charming it is! Only, you know, Vyerochka, that staircase is no good at all... it spoils the whole view with its clumsiness... If we buy this estate we shall certainly put up an iron one..."
– А вид недурен! – сказал Ковалев, когда коляска переезжала на ту сторону бродом. – Дом на горе, а у подножия горы река! Чёрт знает как мило! Только, знаешь, Верочка, лестница никуда не годится... весь вид портит своею топорностью... Если мы купим это именье, то непременно устроим чугунную лестницу...
Vyerochka liked the view too. Laughing loudly and making faces with her whole body, she ran up the staircase, her husband behind her, and the two of them, disheveled and out of breath, came into the grove. The first person to meet them near the manor house was a big peasant, sleepy-looking, shaggy, and glum. He was sitting by the porch steps cleaning a child’s little boot.
Верочке тоже понравился вид. Громко хохоча и гримасничая всем телом, она побежала вверх по лестнице, муж за ней, и оба они, растрепанные, запыхавшиеся, вошли в рощу. Первый, кто встретил их около барского дома, был большой мужик, заспанный, волосатый и угрюмый. Он сидел у крылечка и чистил детский полусапожек.
"Is Mr. Mikhailov at home?" Kovalyov addressed him. "Go and tell him that buyers have come to look over the estate."
– Г-н Михайлов дома? – обратился к нему Ковалев. – Ступай доложи ему, что приехали покупатели имение осматривать.
The peasant looked at the Kovalyovs with dull astonishment and shuffled off slowly, not to the house but to the kitchen, which stood off to one side of it. At once faces began appearing at the kitchen windows, each one sleepier and more astonished than the last.
Мужик с тупым удивлением поглядел на Ковалевых и медленно поплелся, но не в дом, а в кухню, стоявшую в стороне от дома. Тотчас же в кухонных окнах замелькали физиономии, одна другой заспаннее и удивленней.
"The buyers have come!" a whisper went round. "Lord have mercy, they’re selling Mikhalkovo! Just look, how young they are!"
– Покупатели приехали! – послышался шёпот. – Господи твоя воля, Михалково продают! Погляди-кось, какие молоденькие!
A dog barked somewhere and gave out a furious yelp, like the sound cats make when their tails are trodden on. The commotion among the household servants soon spread to the hens, geese, and turkeys peacefully strutting along the avenues. At last a fellow with the face of a footman darted out of the kitchen; he squinted at the Kovalyovs and, pulling on his coat as he went, ran into the house... All this alarm struck the Kovalyovs as comical, and they could hardly keep from laughing.
Залаяла где-то собака и послышался злобный вопль, похожий на звук, какой издают кошки, когда им наступают на хвост. Беспокойство дворни скоро перешло и на кур, гусей и индеек, мирно шагавших по аллеям. Скоро из кухни выскочил малый с лакейской физиономией; он пощурил глаза на Ковалевых и, надевая на ходу пиджак, побежал в дом... Вся эта тревога казалась Ковалевым смешной, и они едва удерживались от смеха.
"What curious faces!" said Kovalyov, exchanging glances with his wife. "They’re looking us over as if we were savages."
– Какие курьезные рожи! – говорил Ковалев, переглядываясь с женой. – Они рассматривают нас, как дикарей.
At last a small man came out of the house, with a shaved, elderly face and disheveled hair... He shuffled along in his worn slippers embroidered in gold, gave a sour smile, and fixed a motionless stare on his uninvited guests...
Наконец из дома вышел маленький человечек с бритым старческим лицом и с взъерошенной прической... Он шаркнул своими рваными, шитыми золотом туфлями, кисло улыбнулся и уставил неподвижный взгляд на непрошеных гостей...
"Mr. Mikhailov?" Kovalyov began, raising his hat. "I have the honor... My wife and I read the land bank’s notice about the sale of your estate, and we’ve come to have a look at it. We may buy it... Would you be so kind as to show it to us."
– Г-н Михайлов? – начал Ковалев, приподнимая шляпу. – Честь имею кланяться... Мы вот с женой прочли публикацию земельного банка о продаже вашего именья и теперь приехали познакомиться с ним. Быть может, купим... Будьте любезны, покажите нам его.
Mikhailov gave another sour smile, grew flustered, and blinked. In his confusion he ruffled his hair even more, and such a comical expression of shame and bewilderment appeared on his shaved face that Kovalyov and his Vyerochka exchanged glances and could not help smiling.
Михайлов еще раз кисло улыбнулся, сконфузился и замигал глазами. В замешательстве он еще больше взъерошил свою прическу, и на бритом лице его появилось такое смешное выражение стыда и ошалелости, что Ковалев и его Верочка переглянулись и не могли удержаться от улыбки.
"Very pleased, very pleased," he mumbled. "At your service... You’ve come from far off, if I may ask?"
– Очень приятно-с, – забормотал он. – К вашим услугам-с... Издалека изволили приехать-с?
"From Konkovo... We’re staying at a dacha there."
– Из Конькова... Там мы живем на даче.
"At a dacha... Well now... How remarkable! You’re most welcome! We’ve only just got up, and I’m afraid we’re not quite in order."
– На даче... Вона... Удивительное дело! Милости просим! А мы только что встали и, извините, не совсем в порядке.
Mikhailov, smiling sourly and rubbing his hands, led his guests around to the other side of the house. Kovalyov put on his spectacles and, with the air of a connoisseur-tourist surveying points of interest, began to inspect the estate. First he saw a large stone house of heavy old architecture, with coats of arms, lions, and peeling plaster. The roof had not been painted for a long time, the window panes gave off a rainbow sheen, and grass grew from the cracks between the steps. Everything was decrepit and neglected, but on the whole the house was pleasing. It had a poetic, modest, good-natured look, like an old maiden aunt. A few paces from the front steps a pond glittered, on which floated two ducks and a toy boat. Around the pond stood birches, all of one height and one girth.
Михайлов, кисло улыбаясь и потирая руки, повел гостей по другую сторону дома. Ковалев надел очки и с видом знатока-туриста, обозревающего достопримечательности, стал осматривать имение. Сначала он увидел большой каменный дом старинной тяжелой архитектуры с гербами, львами и с облупившейся штукатуркой. Крыша давно уже не была крашена, стекла отдавали радугой, из щелей между ступенями росла трава. Всё было ветхо, запущено, но в общем дом понравился. Он выглядывал поэтично, скромно и добродушно, как старая девствующая тетка. Перед ним в нескольких шагах от парадного крыльца блистал пруд, по которому плавали две утки и игрушечная лодка. Вокруг пруда стояли березы, все одного роста и одной толщины.
"Ah, so there’s a pond too!" said Kovalyov, screwing up his eyes against the sun. "That’s charming. Are there crucian carp in it?"
– Ага, и пруд есть! – сказал Ковалев, щурясь от солнца. – Это красиво. В нем есть караси?
"Yes, indeed... There used to be carp too, once, but later, when they stopped cleaning the pond, all the carp died off."
– Да-с... Были когда-то и карпии, но потом, когда перестали пруд чистить, все карпии вымерли.
"That was a mistake," said Kovalyov, in a mentoring tone. "A pond ought to be cleaned as often as possible, all the more since the silt and weeds make excellent fertilizer for the fields. You know what, Vera? When we buy this estate we’ll build a summerhouse on piles over the pond, with a little bridge leading to it. I saw just such a summerhouse at Prince Afrontov’s."
– Напрасно, – сказал менторским тоном Ковалев. – Пруд нужно как можно чаще чистить, тем более, что ил и водоросли служат прекрасным удобрением для полей. Знаешь что, Вера? Когда мы купим это имение, то построим на пруду на сваях беседку, а к ней мостик. Такую беседку я видел у князя Афронтова.
"To drink tea in the summerhouse..." Vyerochka sighed sweetly.
– В беседке чай пить... – сладко вздохнула Верочка.
"Yes... And what’s that tower over there, with the spire?"
– Да... А это что там за башня со шпилем?
"That’s the guest wing," answered Mikhailov.
– Это флигель для гостей, – ответил Михайлов.
"It sticks up rather awkwardly there. We’ll pull it down. In fact there’s a great deal here that will have to be pulled down. A very great deal!"
– Как-то некстати он торчит. Мы его сломаем. Вообще тут многое придется сломать. Очень многое!
Suddenly a woman’s weeping was heard, clear and distinct. The Kovalyovs glanced toward the house, but at that very moment one of the windows banged shut, and behind the rainbow-tinted glass two large tear-stained eyes flashed for only an instant. Whoever had been crying had evidently grown ashamed of her tears and, slamming the window, hid behind the curtain.
Вдруг ясно и отчетливо послышался женский плач. Ковалевы оглянулись на дом, но в это самое время хлопнуло одно из окон, и за радужными стеклами только на мгновение мелькнули два больших заплаканных глаза. Тот, кто плакал, видно, устыдился своего плача и, захлопнув окно, спрятался за занавеской.
"Wouldn’t you like to see the garden, and the outbuildings?" Mikhailov said quickly, wrinkling his already wrinkled face into a sour smile. "This way, please... After all, the house isn’t the main thing – it’s the rest of it that matters..."
– Не желаете ли сад посмотреть и постройки? – быстро заговорил Михайлов, морща свое и без того уж сморщенное лицо в кислую улыбку. – Пойдемте-с... Самое главное ведь не дом, а... а остальное...
The Kovalyovs went off to inspect the stables and barns. The law graduate went round every barn, peering, sniffing, and showing off his knowledge of agronomy. He asked how many desyatinas the estate contained, how many head of livestock, scolded Russia for the clearing of its forests, reproached Mikhailov for letting so much manure go to waste, and so on. He talked and kept glancing at his Vyerochka, while she never took her loving eyes off him the whole time and thought: "How clever you are, my darling!"
Ковалевы отправились осматривать конюшни и сараи. Кандидат прав обходил каждый сарай, оглядывал, обнюхивал и рисовался своими познаниями по агрономической части. Он расспросил, сколько в имении десятин, сколько голов скота, побранил Россию за порубку лесов, упрекнул Михайлова в том, что у него пропадает даром много навоза, и т. д. Он говорил и то и дело взглядывал на свою Верочку, а та всё время не отрывала от него любящих глаз и думала: "Какой ты у меня умный!"
While they were inspecting the cattle yard, the weeping was heard again.
Во время осмотра скотного двора опять послышался плач.
"Listen, who is that crying?" asked Vyerochka.
– Послушайте, кто это там плачет? – спросила Верочка.
Mikhailov waved his hand and turned away.
Михайлов махнул рукой и отвернулся.
"How strange," Vyerochka murmured, as the sobbing turned into an unending, hysterical weeping... "As if someone were being beaten, or cut."
– Странно, – пробормотала Верочка, когда всхлипывания обратились в нескончаемый истерический плач... – Точно бьют кого или режут.
"That’s my wife, God help her..." Mikhailov said.
– Это жена, бог с ней... – проговорил Михайлов.
"Why is she crying?"
– Чего же она плачет?
"A weak woman, madam! She can’t bear to see the family nest sold."
– Слабая женщина-с! Не может видеть, как родное гнездо продают.
"Then why are you selling it?" asked Vyerochka.
– Зачем же вы продаете? – спросила Верочка.
"It isn’t we who are selling it, madam, but the bank..."
– Не мы продаем, сударыня, а банк...
"Strange – why do you allow it, then?"
– Странно, зачем же вы допускаете?
Mikhailov looked in astonishment at Vyerochka’s pink face and shrugged his shoulders.
Михайлов удивленно покосился на розовое лицо Верочки и пожал плечами.
"The interest has to be paid..." he said. "Twenty-one hundred rubles every year! And where is one to get it? A man can’t help howling. Women, as you know, are a weak breed. She’s sorry for the family nest, and for the children, and for me... and ashamed before the servants, too. You were saying just now, over by the pond, that this must be pulled down and that must be built – and to her it’s like a knife in the heart."
– Проценты нужно платить... – сказал он. – 2100 рублей каждый год! А где их взять? Поневоле взвоешь. Женщины, известно, слабый народ. Ей вот и родного гнезда жалко, и детей, и меня... и от прислуги совестно... Вы изволили сейчас там около пруда сказать, что то нужно сломать, то построить, а для нее это словно нож в сердце.
Passing the house again on their way back, Vyerochka saw at the windows a schoolboy with cropped hair and two little girls – Mikhailov’s children. What were the children thinking, as they watched the buyers? Vyerochka, most likely, understood their thoughts... By the time she got into the carriage to drive home, the fresh morning and the dreams of a poetic little corner had already lost all their charm for her.
Проходя обратно мимо дома. Ковалева видела в окнах стриженого гимназиста и двух девочек – детей Михайлова. О чем думали дети, глядя на покупателей? Верочка, вероятно, понимала их мысли... Когда она садилась в коляску, чтобы ехать обратно домой, для нее уже потеряли всякую прелесть и свежее утро и мечты о поэтическом уголке.
"How unpleasant all this is!" she said to her husband. "Really, we ought to give them the twenty-one hundred rubles! Let them go on living on their own estate."
– Как всё это неприятно! – сказала она мужу. – Право, дать бы им 2100 рублей! Пусть бы жили в своем именье.
"How clever you are!" Kovalyov laughed. "Of course I’m sorry for them, but really, it’s their own fault. Who told them to mortgage the estate? Why did they let it run to ruin like this? And they don’t even deserve pity. If this estate were worked sensibly, with rational husbandry brought in... taken up with stock-breeding and so on, one could live splendidly on it... But they, the pigs, did nothing at all... He’s probably a drunkard and a card-player – did you see his face? – and she’s a fine lady who throws money about. I know that sort of goose!"
– Какая ты умная! – засмеялся Ковалев. – Конечно, жаль их, но ведь они сами виноваты. Кто им велел закладывать именье? Зачем они его так запустили? И жалеть их даже не следует. Если с умом эксплоатировать это именье, ввести рациональное хозяйство... заняться скотоводством и прочее, то тут отлично можно прожить... А они, свиньи, ничего не делали... Он, наверное, пьянчуга и картежник, – видала его рожу? – а она модница и мотовка. Знаю я этих гусей!
"And how do you know that, Styopa?"
– Откуда же ты их знаешь, Степа?
"I just know! He complains he can’t find the money for the interest. And how, I don’t understand, can one not find two thousand? If one brought in rational husbandry... manured the land and took up stock-breeding... if one simply reckoned with the climatic and economic conditions, one could live even on a single desyatina!"
– Знаю! Жалуется, что нечем проценты заплатить. И как это, не понимаю, двух тысяч не найти? Если ввести рациональное хозяйство... удобрять землю и заняться скотоводством... если вообще соображаться с климатическими и экономическими условиями, то и одной десятиной прожить можно!
Styopa talked the whole way home, and his wife listened and believed every word, but her earlier high spirits did not return to her. Mikhailov’s sour smile and the two tear-stained eyes that had flashed for an instant would not leave her mind. Later, when the happy Styopa had gone twice to the auction and, with her dowry, bought Mikhalkovo, she found it unbearably dreary... Her imagination kept picturing how Mikhailov and his family got into a cart and drove out of their long-inhabited nest in tears. And the gloomier and more sentimental her imagination grew, the more Styopa swaggered. With the most fierce authority he held forth on rational husbandry, subscribed to a mountain of books and journals, laughed at Mikhailov – and in the end his agricultural dreams turned into bold, quite shameless boasting...
До самого дома болтал Степа, а жена слушала его и верила каждому слову, но прежнее настроение не возвращалось к ней. Кислая улыбка Михайлова и два на мгновение мелькнувших заплаканных глаза не выходили из ее головы. Когда потом счастливый Степа два раза съездил на торги и на ее приданое купил Михалково, ей стало невыносимо скучно... Воображение ее не переставало рисовать, как Михайлов с семейством садится в экипаж и с плачем выезжает из насиженного гнезда. И чем мрачнее и сентиментальнее работало ее воображение, тем сильнее хорохорился Степа. С самым ожесточенным авторитетом толковал он о рациональном хозяйстве, выписывал пропасть книг и журналов, смеялся над Михайловым – и под конец его сельскохозяйственные мечты обратились в смелое, самое беззастенчивое хвастовство...
"Just you wait and see!" he would say. "I’m not Mikhailov – I’ll show you how it’s done! Yes!"
– Вот ты увидишь! – говорил он. – Я не Михайлов, я покажу, как нужно дело делать! Да!
When the Kovalyovs moved into the now-empty Mikhalkovo, the first thing that caught Vyerochka’s eye was the traces left by the former tenants: a lesson schedule written out in a child’s hand, a doll without a head, a titmouse that used to fly in for scraps, an inscription scratched on the wall – "Natasha is a fool" – and so on. A great deal had to be painted over, repapered, and torn down, before it was possible to forget about someone else’s trouble.
Когда Ковалевы перебрались в опустевшее Михалково, то первое, что бросилось в глаза Верочке, были следы, оставленные прежними жильцами: расписание уроков, написанное детской рукой, кукла без головы, синица, прилетавшая за подачкой, надпись на стене: "Наташа дура" и проч. Многое нужно было окрасить, переклеить и сломать, чтобы забыть о чужой беде.