Two Newspapermen
Два газетчика. (неправдоподобный рассказ)
Headnote
"Two Newspapermen" is a slight, blackly comic sketch from Chekhov’s 1885 apprentice years, written for the humor magazines under the deadline pressure of the "small press" (malaia pressa) that shaped his early style. Its target is the era’s tabloid journalism: a reporter for a lurid crime sheet, jaded past feeling by an endless diet of murders, suicides, and scandal, decides there is "nothing left to write about" and prepares to hang himself — while his colleague, sent to fetch him to cover an attempted murder, argues (in the mock-serious "eggshell" monologue) that any subject, however trivial, holds inexhaustible material for a working hack. The final twist, in which the friend’s grief instantly converts into five ready-made articles, is a bitter jab at journalism’s appetite for turning even a friend’s death into copy.
The story is a period trifle rather than a polished tale, and its Russian is unusually knotty in the journalist’s tirades — dense with 1880s newspaper argot, half-completed clauses, and topical references (Zucchi the dancer, the newspaper mogul Notovich, the "Eastern question," Rumelia) that a contemporary reader would have caught instantly and a modern one will not.
(AN IMPLAUSIBLE STORY)
(НЕПРАВДОПОДОБНЫЙ РАССКАЗ)
Rybkin, a staffer on the newspaper "Don’t Give a Damn About Your Heads!", a man puffy, clammy, and dull, stood in the middle of his room and gazed fondly at the ceiling, where a hook stuck out, fitted for a lamp. In his hands dangled a rope.
Рыбкин, сотрудник газеты "Начихать вам на головы!", человек обрюзглый, сырой и тусклый, стоял посреди своего номера и любовно поглядывал на потолок, где торчал крючок, приспособленный для лампы. В руках у него болталась веревка.
"Will it hold or won’t it? – he thought. – It might tear loose, God forbid, and the hook’ll crack me on the head... Life, damn it to hell! There’s not even a decent place to hang oneself!"
"Выдержит или не выдержит? – думал он. – Оборвется, чего доброго, и крючком по голове... Жизнь анафемская! Даже повеситься путем негде!"
I don’t know how the madman’s musings would have ended, had the door not opened and Rybkin’s friend Shlepkin not walked into the room, a staffer of the newspaper "Judas the Betrayer," lively, cheerful, rosy-cheeked.
Не знаю, чем кончились бы размышления безумца, если бы не отворилась дверь и не вошел в номер приятель Рыбкина, Шлепкин, сотрудник газеты "Иуда предатель", живой, веселый, розовый.
"Greetings, Vasya!" he began, sitting down. "I’ve come for you... Let’s go! Out in the Vyborg district there’s an attempted murder, good for thirty lines... Some scoundrel cut her up and didn’t finish the job. Should’ve cut a full hundred lines’ worth, the swine! Often, brother, I think, and I even want to write about this: if humanity were humane and knew how badly we need to eat, it would hang itself, burn, and stand trial a hundred times more often. Bah! What’s this?" – he threw up his hands at the sight of the rope. – "Don’t tell me you’ve taken it into your head to hang yourself?"
– Здорово, Вася! – начал он, садясь. – Я за тобой... Едем! В Выборгской покушение на убийство, строк на тридцать... Какая-то шельма резала и не дорезала. Резал бы уж на целых сто строк, подлец! Часто, брат, я думаю и даже хочу об этом писать: если бы человечество было гуманно и знало, как нам жрать хочется, то оно вешалось бы, горело и судилось во сто раз чаще. Ба! Это что такое? – развел он руками, увидев веревку. – Уж не вешаться ли вздумал?
"Yes, brother..." – Rybkin sighed. – "That’s it... farewell! I’m sick of life! It’s time..."
– Да, брат... – вздохнул Рыбкин. – Шабаш... прощай! Опротивела жизнь! Пора уж...
"Well, isn’t that idiotic? How on earth could life have sickened you?"
– Ну, не идиотство ли? Чем же могла тебе жизнь опротиветь?
"Oh, just everything... Some kind of fog all around, uncertainty... obscurity... nothing to write about. From that thought alone a man could hang himself ten times over: all around, people are devouring one another, robbing, drowning, spitting in each other’s mugs, and there’s nothing to write about! Life boils, crackles, hisses, and there’s nothing to write about! Some damned dualism..."
– Да так, всем... Туман какой-то кругом, неопределенность... безызвестность... писать не о чем. От одной мысли можно десять раз повеситься: кругом друг друга едят, грабят, топят, друг другу в морды плюют, а писать не о чем! Жизнь кипит, трещит, шипит, а писать не о чем! Дуализм проклятый какой-то...
"What do you mean, nothing to write about? If you had ten hands, there’d be work enough for all ten."
– Как же не о чем писать? Будь у тебя десять рук, и на все бы десять работы хватило.
"No, there’s nothing to write about! My life is over! Well, what do you order me to write about? They’ve written about cashiers, written about pharmacies, written about the Eastern question... written so much that everything’s gotten tangled and you can’t make head or tail of the matter. They’ve written about unbelief, mothers-in-law, jubilees, fires, women’s hats, the decline of morals, about Zucchi... They’ve picked over the whole universe, and nothing’s left. Here you are talking about a murder just now: a man got knifed... What a marvel! I know of a murder where a man was hanged, knifed, doused in kerosene, and burned – all of it at once, and still I say nothing. I don’t give a damn! All that’s been done already, and there’s nothing extraordinary in it. Suppose you stole two hundred thousand, or set fire to Nevsky Prospect from both ends – I don’t give a damn about that either! It’s all ordinary, they’ve written about it already. Farewell!"
– Нет, не о чем писать! Кончена моя жизнь! Ну, о чем прикажешь писать? О кассирах писали, об аптеках писали, про восточный вопрос писали... до того писали, что всё перепутали и ни черта в этом вопросе не поймешь. Писали о неверии, тещах, о юбилеях, о пожарах, женских шляпках, падении нравов, о Цукки... Всю вселенную перебрали, и ничего не осталось. Ты вот сейчас про убийство говоришь: человека зарезали... Эка невидаль! Я знаю такое убийство, что человека повесили, зарезали, керосином облили и сожгли – всё это сразу, и то я молчу. Наплевать мне! Всё это уже было, и ничего тут нет необыкновенного. Допустим, что ты двести тысяч украл или что Невский с двух концов поджег, – наплевать и на это! Всё это обыкновенно, и писали уж об этом. Прощай!
"I don’t understand! Such a mass of questions... such a variety of phenomena! Throw a stone at a dog, and you’ll hit some question or phenomenon..."
– Не понимаю! Такая масса вопросов... такое разнообразие явлений! В собаку камень бросишь, а в вопрос или явление попадешь...
"Questions and phenomena are worth nothing... For instance, here I am hanging myself right now... To your mind that’s a question, an event: but to my mind, five lines of petit type – and nothing more. And no point writing about it. People have been dying off, they die off, and they’ll go on dying off – there’s nothing new in that... All these varieties, brother, all this boiling, hissing – they’re all far too monotonous... And it’s sickening even to write it myself, and I pity the reader too: what did the poor soul do to deserve being driven into melancholy?"
– Ничего не стоят ни вопросы, ни явления... Например, вот я вешаюсь сейчас... По-твоему, это вопрос, событие: а по-моему, пять строк петита – и больше ничего. И писать незачем. Околевали, околевают и будут околевать – ничего тут нет нового... Все эти, брат, разнообразия, кипения, шипения очень уж однообразны... И самому писать тошно, да и читателя жалко: за что его, бедного, в меланхолию вгонять?
Rybkin sighed, shook his head, and smiled bitterly.
Рыбкин вздохнул, покачал головой и горько улыбнулся.
"But now if," – he said, – "something special were to happen, something, you know, smashing, something utterly vile, thoroughly rotten, the kind of thing that would make the devils themselves keel over from fright, well, then I’d come back to life! If the earth were to pass through the tail of a comet, say, or Bismarck were to convert to the Mohammedan faith, or the Turks took Kaluga by storm... or, you know, they made Notovich a privy councillor – in a word, something incendiary, something desperate – ah, how I’d come alive then!"
– А вот если бы, – сказал он, – случилось что-нибудь особенное, этакое, знаешь, зашибательное, что-нибудь мерзейшее, распереподлое, такое, чтоб черти с перепугу передохли, ну, тогда ожил бы я! Прошла бы земля сквозь хвост кометы, что ли, Бисмарк бы в магометанскую веру перешел, или турки Калугу приступом взяли бы... или, знаешь, Нотовича в тайные советники произвели бы... одним словом, что-нибудь зажигательное, отчаянное, – ах, как бы я зажил тогда!
"You do love to look at things on a grand scale – try swimming in shallower waters instead. Look closely at a blade of grass, a grain of sand, a crack in the floor... everywhere there’s life, drama, tragedy! In every splinter, in every pig there’s drama!"
– Любишь ты широко глядеть, а ты попробуй помельче плавать. Вглядись в былинку, в песчинку, в щелочку... всюду жизнь, драма, трагедия! В каждой щепке, в каждой свинье драма!
"Lucky for you your nature’s such that you can write about a scraped-out eggshell, but me... no!"
– Благо у тебя натура такая, что ты и про выеденное яйцо можешь писать, а я... нет!
"And what of it?" – Shlepkin snapped. – "What’s so bad, in your opinion, about a scraped-out eggshell? A mass of questions! In the first place, when you see before you a scraped-out egg, you’re seized with indignation, you’re outraged!! An egg, intended by nature for the reproduction of the life of an individual... understand! life!... life, which in its turn would give life to a whole generation, and that generation to thousands of future generations, suddenly eaten, made a victim of gluttony, of whim! That egg would have produced a hen, and the hen over the course of its whole life would have laid a thousand eggs – there you have, plain as day, the undermining of the economic order, the devouring of the future! In the second place, looking at the scraped-out egg, you rejoice: if the egg’s been eaten, it means people in Russia are eating well... In the third place, it occurs to you that eggshell is used to fertilize the soil, and you advise the reader to value what’s thrown away. In the fourth place, the scraped-out egg leads you to thoughts on the transience of all earthly things: it lived, and now it’s gone! In the fifth place... But why am I even counting? There’s enough here for a hundred issues!"
– А что ж? – окрысился Шлепкин. – Чем, по-твоему, плохо выеденное яйцо? Масса вопросов! Во-первых, когда ты видишь перед собой выеденное яйцо, тебя охватывает негодование, ты возмущен!! Яйцо, предназначенное природою для воспроизведения жизни индивидуума... понимаешь! жизни!.. жизни, которая в свою очередь дала бы жизнь целому поколению, а это поколение тысячам будущих поколений, вдруг съедено, стало жертвою чревоугодия, прихоти! Это яйцо дало бы курицу, курица в течение всей своей жизни снесла бы тысячу яиц... – вот тебе, как на ладони, подрыв экономического строя, заедание будущего! Во-вторых, глядя на выеденное яйцо, ты радуешься: если яйцо съедено, то, значит, на Руси хорошо питаются... В-третьих, тебе приходит на мысль, что яичной скорлупой удобряют землю, и ты советуешь читателю дорожить отбросами. В-четвертых, выеденное яйцо наводит тебя на мысль о бренности всего земного: жило и нет его! В-пятых... Да что я считаю? На сто нумеров хватит!
"No, where would I get any of that! And besides, I’ve lost faith in myself, I’ve fallen into despondency... To hell with all of it!"
– Нет, куда мне! Да и веру я в себя потерял, в уныние впал... Ну его, всё к чёрту!
Rybkin stood up on a stool and fastened the rope to the hook.
Рыбкин стал на табурет и прицепил веревку к крючку.
"You’re wrong, I swear to God you’re wrong!" – Shlepkin pleaded. – "Just look: we’ve got twenty newspapers and every one of them full! So there must be something to write about! Even the provincial papers, and they’re full too!"
– Напрасно, ей-богу напрасно! – убеждал Шлепкин. – Ты погляди: двадцать у нас газет и все полны! Стало быть, есть о чем писать! Даже провинциальные газеты, и те полны!
"No... Somnolent town councilmen, cashiers..." – Rybkin muttered, as if groping for something to hold onto, – "the gentry bank, the passport system... the abolition of ranks, Rumelia... God be with them!"
– Нет... Спящие гласные, кассиры... – забормотал Рыбкин, как бы ища за что ухватиться, – дворянский банк, паспортная система... упразднение чинов, Румелия... Бог с ними!
"Well, as you like..."
– Ну, как знаешь...
Rybkin threw the noose around his neck and hanged himself with pleasure. Shlepkin sat down at the table and in a single moment wrote: a news item on the suicide, an obituary for Rybkin, a feuilleton on the subject of frequent suicides, a leading article on the strengthening of the penalty imposed on suicides, and a few more articles on the same theme. Having written all this, he put it in his pocket and ran cheerfully off to the editorial office, where wages, glory, and readers awaited him.
Рыбкин накинул себе петлю на шею и с удовольствием повесился. Шлепкин сел за стол и в один миг написал: заметку о самоубийстве, некролог Рыбкина, фельетон по поводу частых самоубийств, передовую об усилении кары, налагаемой на самоубийц, и еще несколько других статей на ту же тему. Написав всё это, он положил в карман и весело побежал в редакцию, где его ждали мзда, слава и читатели.
Notes
Примечания