The Huntsman
Егерь
Headnote
"The Huntsman" ("Егерь") appeared in the Petersburg Gazette in July 1885, signed Antosha Chekhonte, and holds a special place in Chekhov’s early career: it is the story that first drew the notice of the elder novelist Dmitry Grigorovich, whose letter of encouragement later that year urged the young Chekhov to stop dashing off comic sketches and take his gift seriously. In barely a dozen pages, a chance meeting on a sun-scorched forest road lays bare an entire marriage: the huntsman Yegor Vlasych, married off to the peasant girl Pelageya twelve years earlier while too drunk to refuse, coldly explains to her – and to himself – why he can never live as her husband, while she goes on loving him without reproach or hope.
The story deals frankly with a husband’s contempt for the wife he was forced into marrying, including remembered violence ("You scolded me, you beat me, and off you went") and his open admission of an affair with another woman. No ethnic slurs or comparable offensive language appear in the source; the translation renders the emotional coldness and the domestic cruelty as written, without softening.
A sultry, stifling noon. Not a cloud in the sky... The sun-scorched grass looks dull, hopeless: even if rain should come, it will not turn green again... The forest stands silent, motionless, as though peering somewhere with its treetops, or waiting for something.
Знойный и душный полдень. На небе ни облачка... Выжженная солнцем трава глядит уныло, безнадежно: хоть и будет дождь, но уж не зеленеть ей... Лес стоит молча, неподвижно, словно всматривается куда-то своими верхушками или ждет чего-то.
Along the edge of the clearing, lazily, with a slouching gait, a tall, narrow-shouldered man of about forty trudges along, in a red shirt, patched gentleman’s trousers, and big boots. He plods along the road. To the right the clearing shows green; to the left, all the way to the horizon, stretches a golden sea of ripened rye... He is red-faced and sweating. On his handsome, fair head sits a jaunty white cap with a straight jockey’s peak, evidently the gift of some open-handed young master. Over his shoulder hangs a game bag, in which lies a crumpled black grouse cock. The man carries a double-barreled gun with the hammers cocked, and he narrows his eyes at his old, gaunt dog, which runs ahead sniffing the bushes. All around is quiet, not a sound... Everything living has hidden itself from the heat.
По краю сечи лениво, вразвалку, плетется высокий узкоплечий мужчина лет сорока, в красной рубахе, латаных господских штанах и в больших сапогах. Плетется он по дороге. Направо зеленеет сеча, налево, до самого горизонта, тянется золотистое море поспевшей ржи... Он красен и вспотел. На его красивой белокурой голове ухарски сидит белый картузик с прямым, жокейским козырьком, очевидно подарок какого-нибудь расщедрившегося барича. Через плечо перекинут ягдташ, в котором лежит скомканный петух-тетерев. Мужчина держит в руках двустволку со взведенными курками и щурит глаза на своего старого, тощего пса, который бежит впереди и обнюхивает кустарник. Кругом тихо, ни звука... Всё живое попряталось от зноя.
"Yegor Vlasych!" the hunter suddenly hears a soft voice.
– Егор Власыч! – слышит вдруг охотник тихий голос.
He gives a start and, looking round, frowns. Beside him, as though grown up out of the earth, stands a pale-faced peasant woman of about thirty, a sickle in her hand. She tries to peer into his face and smiles shyly.
Он вздрагивает и, оглядевшись, хмурит брови. Возле него, словно из земли выросши, стоит бледнолицая баба лет тридцати, с серпом в руке. Она старается заглянуть в его лицо и застенчиво улыбается.
"Ah, it’s you, Pelageya!" says the hunter, stopping and slowly lowering the hammers. "Hm!... How did you come to be here?"
– А, это ты, Пелагея! – говорит охотник, останавливаясь и медленно спуская курки. – Гм!.. Как же это ты сюда попала?
"Some of the women from our village are working here, so I’ve come along with them... As a hired hand, Yegor Vlasych."
– Тут из нашей деревни бабы работают, так вот и я с ими... В работницах, Егор Власыч.
"So..." mutters Yegor Vlasych, and walks slowly on.
– Тэк... – мычит Егор Власыч и медленно идет дальше.
Pelageya follows him. They walk some twenty paces in silence.
Пелагея за ним. Проходят молча шагов двадцать.
"It’s a long while since I’ve seen you, Yegor Vlasych..." says Pelageya, gazing tenderly at the hunter’s moving shoulders and shoulder blades. "Since you called in at our hut for a drink of water at Easter, from that time I haven’t seen you at all... You dropped in for a minute at Easter, and God knows in what state... drunk... You scolded me, you beat me, and off you went... I’ve been waiting and waiting for you... I’ve worn my eyes out watching for you... Ah, Yegor Vlasych, Yegor Vlasych! If only you’d call in just once!"
– Давно уж я вас не видала, Егор Власыч... – говорит Пелагея, нежно глядя на двигающиеся плечи и лопатки охотника. – Как заходили вы на Святой в нашу избу воды напиться, так с той поры вас и не видали... На Святой на минутку зашли, да и то бог знает как... в пьяном виде... Побранили, побили и ушли... Уж я ждала, ждала... глаза все проглядела, вас поджидаючи... Эх, Егор Власыч, Егор Власыч! Хоть бы разочек зашли!
"What would I do at your place?"
– Что ж мне у тебя делать-то?
"Of course, there’s nothing for you to do, but still... there’s the household, after all... To see how things stand... You’re the master... Look at that, you’ve shot yourself a grouse. Yegor Vlasych! Do sit down a while, rest..."
– Оно, конечно, делать нечего, да так... все-таки ж хозяйство... Поглядеть, как и что... Вы хозяин... Ишь ты, тетерьку подстрелили. Егор Власыч! Да вы бы сели, отдохнули...
Saying all this, Pelageya laughs like a simpleton, and gazes up into Yegor’s face... Her face fairly breathes with happiness...
Говоря всё это, Пелагея смеется, как дурочка, и глядит вверх на лицо Егора... От лица ее так и дышит счастьем...
"Sit down? Very well..." says Yegor in an indifferent tone, and chooses a spot between two fir trees growing side by side. "Why are you standing there? Sit down too!"
– Посидеть? Пожалуй... – говорит равнодушным тоном Егор и выбирает местечко между двумя рядом растущими елками. – Что ж ты стоишь? Садись и ты!
Pelageya sits down a little apart, in the full sun, and, ashamed of her own joy, covers her smiling mouth with her hand. Two minutes pass in silence.
Пелагея садится поодаль на припеке и, стыдясь своей радости, закрывает рукой улыбающийся рот. Минуты две проходят в молчании.
"If only you’d call in just once," says Pelageya softly.
– Хоть бы разочек зашли, – говорит тихо Пелагея.
"What for?" sighs Yegor, taking off his cap and wiping his red forehead with his sleeve. "There’s no need at all. To drop in for an hour or two is nothing but a bother – it would only stir you up for nothing – but to live in the village all the time, my soul can’t bear it... You know yourself I’m a spoiled man... I need a proper bed, and good tea, and refined conversation... I need all the niceties, and at your place in the village there’s nothing but poverty and soot. I wouldn’t survive a single day. If there were some decree, say, that I absolutely had to live at your place, I’d either burn the hut down or lay hands on myself. From childhood this spoiled way has sat in me, and there’s nothing to be done about it."
– Зачем? – вздыхает Егор, снимая свой картузик и вытирая рукавом красный лоб. – Нет никакой надобности. Зайти на час-другой – канитель одна, только тебя взбаламутишь, а постоянно жить в деревне – душа не терпит... Сама знаешь, человек я балованный... Мне чтоб и кровать была, и чай хороший, и разговоры деликатные... чтоб все степени мне были, а у тебя там на деревне беднота, копоть... Я и дня не выживу. Ежели б указ такой, положим, вышел, чтоб беспременно мне у тебя жить, так я бы или избу сжег, или руки бы на себя наложил. Сызмалетства во мне это баловство сидит, ничего не поделаешь.
"And where do you live now?"
– Таперя вы где живете?
"At the master’s, Dmitri Ivanych’s, as his huntsman. I supply game for his table, but mostly he keeps me on just for the pleasure of it."
– У барина, Дмитрия Иваныча, в охотниках. К его столу дичь поставляю, а больше так... из-за удовольствия меня держит.
"That’s no proper trade of yours, Yegor Vlasych... For other people it’s just an idle pastime, but with you it’s become like a craft somehow... a real occupation..."
– Не степенное ваше дело, Егор Власыч... Для людей это баловство, а у вас оно словно как бы и ремесло... занятие настоящее...
"You don’t understand, silly woman," says Yegor, gazing dreamily up at the sky. "You’ve never understood, and you’ll never in your life understand, what sort of man I am. To your way of thinking I’m a worthless, wayward fellow, but to a man who understands, I’m the very best shot in the whole district. The gentry feel this, and they even wrote about me once in a magazine. There’s not a man alive to match me at the hunting trade... And if I look down on your village work, it’s not out of spoiling, not out of pride. From my very infancy, you know, I’ve known no other occupation but the gun and the dogs. Take away my gun, I go for a fishing rod; take away the rod, I work with my hands. And I’ve also dealt in horses, gone roaming about the fairs, when there was money for it, and you know yourself that once a peasant has enrolled himself among the huntsmen or the horse dealers, it’s farewell to the plow. Once the free spirit takes hold of a man, nothing will ever dig it out of him. It’s the same, too, if some gentleman takes up the stage or some other art of that kind – he’ll never again be fit for the civil service or for managing an estate. You’re a peasant woman, you don’t understand, but this is a thing that needs understanding."
– Не понимаешь ты, глупая, – говорит Егор, мечтательно глядя на небо. – Ты отродясь не понимала и век тебе не понять, что я за человек... По-твоему, я шальной, заблудящий человек, а который понимающий, для того я что ни на есть лучший стрелок во всем уезде. Господа это чувствуют и даже в журнале про меня печатали. Ни один человек не сравняется со мной по охотницкой части... А что я вашим деревенским занятием брезгаю, так это не из баловства, не из гордости. С самого младенчества, знаешь, я окромя ружья и собак никакого занятия не знал. Ружье отнимают, я за удочку, удочку отнимают, я руками промышляю. Ну, и по лошадиной части барышничал, по ярмаркам рыскал, когда деньги водились, а сама знаешь, что ежели который мужик записался в охотники или в лошадники, то прощай соха. Раз сядет в человека вольный дух, то ничем его не выковыришь. Тоже вот ежели который барин пойдет в ахтеры или по другим каким художествам, то не быть ему ни в чиновниках, ни в помещиках. Ты баба, не понимаешь, а это понимать надо.
"I do understand, Yegor Vlasych."
– Я понимаю, Егор Власыч.
"A fine understanding it is, seeing you’re about to cry..."
– Стало быть, не понимаешь, коли плакать собираешься...
"I... I’m not crying..." says Pelageya, turning away. "It’s a sin, Yegor Vlasych! If only you’d live with me, unhappy as I am, even for a single day. It’s twelve years now since I married you, and... and not once between us has there been any love!... I... I’m not crying..."
– Я... я не плачу... – говорит Пелагея, отворачиваясь. – Грех, Егор Власыч! Хоть бы денек со мной, несчастной, пожили. Уж двенадцать лет, как я за вас вышла, а... а промеж нас ни разу любови не было!.. Я... я не плачу...
"Love..." mutters Yegor, scratching his arm. "There can be no love at all. It’s only in name that we’re husband and wife, but is that really how it is? To you I’m a wild man, to me you’re a simple peasant woman who understands nothing. Are we really a match for each other? I’m free, spoiled, a rover, and you’re a laborer, a bast-shoe wearer, you live in the dirt, you never straighten your back. As for you, I reckon that since I’m the first man in the hunting trade, you look at me with pity... Where’s the match in that?"
– Любови... – бормочет Егор, почесывая руку. – Никакой любови не может быть. Одно только звание, что мы муж и жена, а нешто это так и есть? Я для тебя дикий человек есть, ты для меня простая баба, не понимающая. Нешто мы пара? Я вольный, балованный, гулящий, а ты работница, лапотница, в грязи живешь, спины не разгибаешь. О тебе я так понимаю, что я по охотницкой части первый человек, а ты с жалостью на меня глядишь... Где же тут пара?
"But we were married in church, Yegor Vlasych!" sobs Pelageya.
– Да ведь венчаны, Егор Власыч! – всхлипывает Пелагея.
"Not married by my own will... Have you really forgotten? You can thank Count Sergei Pavlych for that... and yourself. The count, out of envy that I shoot better than he does, spent a whole month plying me with wine, and a drunk man can not only be married off but converted to another faith besides. He took me and, out of spite, married me off to you while I was drunk... A huntsman to a cattle-girl! You saw that I was drunk – why did you go through with it? You weren’t a serf, after all, you could have refused! Of course, it’s good fortune for a cattle-girl to marry a huntsman, but still, one ought to have some sense. Well, suffer for it now, cry away. It’s a joke to the count, but you can cry... beat your head against the wall..."
– Не волей венчаны... Нешто забыла? Графа Сергея Павлыча благодари... и себя. Граф из зависти, что я лучше его стреляю, месяц целый вином меня спаивал, а пьяного не токмо что перевенчать, но и в другую веру совратить можно. Взял и в отместку пьяного на тебе женил... Егеря на скотнице! Ты видала, что я пьяный, зачем выходила? Не крепостная ведь, могла супротив пойти! Оно, конечно, скотнице счастье за егеря выйти, да ведь надо рассуждение иметь. Ну, вот теперь и мучайся, плачь. Графу смешки, а ты плачь... бейся об стену...
A silence falls. Three wild ducks fly over the clearing. Yegor looks at them and follows them with his eyes until, turned into three barely visible dots, they sink far off beyond the forest.
Наступает молчание. Над сечей пролетают три дикие утки. Егор глядит на них и провожает их глазами до тех пор, пока они, превратившись в три едва видные точки, не опускаются далеко за лесом.
"What do you live on?" he asks, turning his eyes from the ducks to Pelageya.
– Чем живешь? – спрашивает он, переводя глаза с уток на Пелагею.
"Now I go out to work, and in winter I take a baby from the foundling home, and feed it from a bottle. They pay a ruble and a half a month."
– Таперя на работу хожу, а зимой ребеночка из воспитательного дома беру, кормлю соской. Полтора рубля в месяц дают.
"So..."
– Так...
Again a silence. From the strip of reaped grain comes a quiet song, which breaks off almost as soon as it begins. It’s too hot for singing...
Опять молчание. С сжатой полосы несется тихая песня, которая обрывается в самом начале. Жарко петь...
"They say you’ve built Akulina a new hut," says Pelageya.
– Сказывают, что вы Акулине новую избу поставили, – говорит Пелагея.
Yegor is silent.
Егор молчит.
"So she must be dear to your heart..."
– Стало быть, она вам по сердцу...
"Such is your good fortune, your fate!" says the hunter, stretching. "Bear it, you poor orphan. But now, farewell, I’ve been chattering too long... I need to reach Boltovo by evening..."
– Счастье уж твое такое, судьба! – говорит охотник, потягиваясь. – Терпи, сирота. Но, одначе, прощай, заболтался... К вечеру мне в Болтово поспеть нужно...
Yegor rises, stretches, and slings his gun over his shoulder. Pelageya gets up.
Егор поднимается, потягивается и перекидывает ружье через плечо. Пелагея встает.
"And when will you come to the village?" she asks softly.
– А когда же в деревню придете? – спрашивает она тихо.
"No need to. Sober, I’ll never come, and drunk, you’d get little good of me. I turn spiteful when I’m drunk... Farewell!"
– Незачем. Тверезый никогда не приду, а от пьяного тебе мало корысти. Злоблюсь я пьяный... Прощай!
"Farewell, Yegor Vlasych..."
– Прощайте, Егор Власыч...
Yegor pushes his cap to the back of his head and, clicking his tongue at the dog, continues on his way. Pelageya stands where she is and watches him go... She sees his moving shoulder blades, the jaunty back of his head, his lazy, careless gait, and her eyes fill with sorrow and tender affection... Her gaze runs over her husband’s lean, tall figure and caresses him, fondles him... He, as though feeling this gaze, stops and looks back... He says nothing, but from his face, from his raised shoulders, Pelageya can tell that he wants to say something to her. She timidly goes up to him and looks at him with pleading eyes.
Егор надевает картуз на затылок и, чмокнув собаке, продолжает свой путь. Пелагея стоит на месте и глядит ему вслед... Она видит его двигающиеся лопатки, молодецкий затылок, ленивую, небрежную поступь, и глаза ее наполняются грустью и нежной лаской... Взгляд ее бегает по тощей, высокой фигуре мужа и ласкает, нежит его... Он, словно чувствуя этот взгляд, останавливается и оглядывается... Молчит он, но по его лицу, по приподнятым плечам Пелагее видно, что он хочет ей сказать что-то. Она робко подходит к нему и глядит на него умоляющими глазами.
"Here!" he says, turning away.
– На тебе! – говорит он, отворачиваясь.
He hands her a tattered ruble note and quickly walks off.
Он подает ей истрепанный рубль и быстро отходит.
"Farewell, Yegor Vlasych!" she says, mechanically taking the ruble.
– Прощайте, Егор Власыч! – говорит она, машинально принимая рубль.
He walks off along the long, straight road, straight as a stretched strap... She, pale, motionless as a statue, stands and follows his every step with her eyes. But now the red of his shirt merges with the dark color of his trousers, his steps are no longer visible, the dog can no longer be told apart from his boots. Only the little cap can still be seen, but... suddenly Yegor turns sharply to the right into the clearing, and the cap vanishes into the greenery.
Он идет по длинной, прямой, как вытянутый ремень, дороге... Она, бледная, неподвижная, как статуя, стоит и ловит взглядом каждый его шаг. Но вот красный цвет его рубахи сливается с темным цветом брюк, шаги не видимы, собаку не отличишь от сапог. Виден только один картузик, но... вдруг Егор круто поворачивает направо в сечу и картузик исчезает в зелени.
"Farewell, Yegor Vlasych!" whispers Pelageya, and rises up on tiptoe, so as to catch just one more glimpse of the white cap.
– Прощайте, Егор Власыч! – шепчет Пелагея и поднимается на цыпочки, чтобы хоть еще раз увидать белый картузик.