Two in One
Двое в одном
Headnote
1 Two in One (Dvoe v odnom) appeared in 1883, during the years Chekhov was publishing at a furious rate in the humor weeklies under the pseudonym “Antosha Chekhonte,” supporting his family as a medical student in Moscow. It belongs to the short, fast comic-sketch mode of that period: a single absurd premise, driven hard, over in a page or two.
The premise here is a case of split personality staged as social comedy. The narrator – a self-important official riding the horse-tram incognito under a marten fur collar – notices a shabby little man who looks exactly like Ivan Kapitonych, the most timid and downtrodden clerk in his own office, a creature so cowed that he trembles at the mere sight of his superior. But this double is holding forth confidently on Gambetta, Bismarck, and the rights of a free man, hectoring the conductor and ordering the other passengers about. The narrator cannot decide whether it is really his clerk or not – until his own laugh gives him away, and the double collapses instantly back into the cringing shape of Ivan Kapitonych.
Léon Gambetta, the French republican statesman, had died in December 1882, which dates the sketch’s topical chatter precisely to the following weeks; Otto von Bismarck appears as his old adversary. The joke turns on performance and audience: Ivan Kapitonych’s boldness exists only where his employer cannot see it, and evaporates the instant he is recognized. It is an early, broad version of a subject Chekhov would return to more quietly for the rest of his career – the gap between a person’s face for power and the person underneath it – worked here at top speed, for laughs, with the narrator’s own vanity (his fine coat, his exalted rank) left quietly on display alongside the clerk’s terror.
Don’t trust these Judases, these chameleons! These days it’s easier to lose your faith than an old glove – and I lost mine!
Не верьте этим иудам, хамелеонам! В наше время легче потерять веру, чем старую перчатку, – и я потерял!
It was evening. I was riding the horse-tram. It isn’t fitting for a person of my exalted rank to ride the horse-tram, but this time I had on my big fur coat and could hide myself in its marten collar. And it’s cheaper, you know... Despite the late and cold hour, the car was packed to bursting. Nobody recognized me. The marten collar made an incognito of me. I rode along, dozing, studying these small fry...
Был вечер. Я ехал на конке. Мне, как лицу высокопоставленному, не подобает ездить на конке, но на этот раз я был в большой шубе и мог спрятаться в куний воротник. Да и дешевле, знаете... Несмотря на позднее и холодное время, вагон был битком набит. Меня никто не узнал. Куний воротник делал из меня incognito. Я ехал, дремал и рассматривал сих малых...
“No, it’s not him!” I thought, looking at a little man in a threadbare hare-skin coat. “It’s not him! No, it is him! Him!”
"Нет, это не он! – думал я, глядя на одного маленького человечка в заячьей шубенке. – Это не он! Нет, это он! Он!"
I thought, I believed, I didn’t believe my own eyes...
Думал я, верил и не верил своим глазам...
The little man in the hare-skin coat looked terribly like Ivan Kapitonych, one of my clerks... Ivan Kapitonych – a small, crushed, flattened creature, living only to pick up dropped handkerchiefs and offer holiday greetings. He is young, but his back is bent like a bow, his knees are forever buckled, his hands are grimy and kept at his sides... His face looks as if it had been pinched in a door or beaten with a wet rag. It is sour and pitiful; to look at it, you want to sing “Little Splinter” and whimper. At the sight of me he trembles, turns pale, then red, as though I meant to eat him or cut his throat, and when I dress him down, he shivers and shakes in every limb.
Человечек в заячьей шубенке ужасно походил на Ивана Капитоныча, одного из моих канцелярских... Иван Капитоныч – маленькое, пришибленное, приплюснутое создание, живущее для того только, чтобы поднимать уроненные платки и поздравлять с праздником. Он молод, но спина его согнута в дугу, колени вечно подогнуты, руки запачканы и по швам... Лицо его точно дверью прищемлено или мокрой тряпкой побито. Оно кисло и жалко; глядя на него, хочется петь "Лучинушку" и ныть. При виде меня он дрожит, бледнеет и краснеет, точно я съесть его хочу или зарезать, а когда я его распекаю, он зябнет и трясется всеми членами.
I know no one more downtrodden, more silent, more insignificant than he is. I don’t even know any animals as meek as he is...
Приниженнее, молчаливее и ничтожнее его я не знаю никого другого. Даже и животных таких не знаю, которые были бы тише его...
The little man in the hare-skin coat reminded me powerfully of this Ivan Kapitonych: it was him entirely! Only the little man wasn’t bent the way the other one was, didn’t seem crushed, held himself at ease, and, most outrageous of all, was talking politics with his neighbor. The whole car was listening to him.
Человечек в заячьей шубенке сильно напоминал мне этого Ивана Капитоныча: совсем он! Только человечек не был так согнут, как тот, не казался пришибленным, держал себя развязно и, что возмутительнее всего, говорил с соседом о политике. Его слушал весь вагон.
“Gambetta’s dead!” he was saying, twisting about and waving his hands. “That’s a gift to Bismarck. Gambetta had his wits about him, you know! He’d have gone to war with the Germans and taken an indemnity, Ivan Matveich! Because that man was a genius. He was a Frenchman, but he had a Russian soul. Talent!”
Ah, you scoundrel, you!
Ах ты, дрянь этакая!
When the conductor came up to him for tickets, he left Bismarck in peace.
Когда кондуктор подошел к нему с билетами, он оставил Бисмарка в покое.
“Why is it so dark in this car?” he pounced on the conductor. “Don’t you have candles or something? What kind of disorder is this? Somebody ought to teach you a lesson! Abroad they’d have given it to you good! You’re not for the public – the public’s for you! Damn it all! I don’t understand what the authorities are looking at!”
– Отчего это у вас в вагоне так темно? – набросился он на кондуктора. – У вас свечей нет, что ли? Что это за беспорядки? Проучить вас некому! За границей вам задали бы! Не публика для вас, а вы для публики! Чёрт возьми! Не понимаю, чего это начальство смотрит!
A minute later he was demanding that all of us move over.
Через минуту он требовал от нас, чтобы мы все подвинулись.
“Move over! You’re being spoken to! Give the lady a seat! A little more courtesy, if you please! Conductor! Come here, conductor! You take the money, so give us a seat! It’s outrageous!”
– Подвиньтесь! Вам говорят! Дайте мадаме место! Будьте повежливей! Кондуктор! Подите сюда, кондуктор! Вы деньги берете, дайте же место! Это подло!
“No smoking allowed here!” the conductor shouted at him.
– Здесь курить не велено! – крикнул ему кондуктор.
“Who forbade it? Who has the right? This is an assault on freedom! I won’t let anyone assault my freedom! I am a free man!”
– Кто это не велел? Кто имеет право? Это посягательство на свободу! Я никому не позволю посягать на свою свободу! Я свободный человек!
Ah, you brute, you! I stared at his little face and couldn’t believe my eyes. No, it’s not him! It can’t be! That one doesn’t know words like “freedom” and “Gambetta.”
Ах ты, тварь этакая! Я глядел на его рожицу и глазам не верил. Нет, это не он! Не может быть! Тот не знает таких слов, как "свобода" и "Гамбетта".
“Nothing to be said, fine order you keep here!” he said, tossing away his cigarette. “Try living with gentlemen like this! They’re mad for form, for the letter of the law! Formalists, philistines! They choke a man!”
– Нечего сказать, хороши порядки! – сказал он, бросая папиросу. – Живи вот с этакими господами! Они помешаны на форме, на букве! Формалисты, филистеры! Душат!
I couldn’t hold out and burst out laughing. Hearing my laugh, he glanced at me in passing, and his voice faltered. He recognized my laugh, and must have recognized my coat too. His back bent instantly, his face soured on the spot, his voice died away, his hands dropped to his sides, his knees buckled. He changed in an instant! I no longer had any doubt: it was Ivan Kapitonych, my clerk. He sat down and buried his little nose in the hare-skin fur.
Я не выдержал и захохотал. Услышав мой смех, он мельком взглянул на меня, и голос его дрогнул. Он узнал мой смех и, должно быть, узнал мою шубу. Спина его мгновенно согнулась, лицо моментально прокисло, голос замер, руки опустились по швам, ноги подогнулись. Моментально изменился! Я уже более не сомневался: это был Иван Капитоныч, мой канцелярский. Он сел и спрятал свой носик в заячьем меху.
Now I looked at his face.
Теперь я посмотрел на его лицо.
“Can it really be,” I thought, “that this crushed, flattened little figure knows how to say words like ‘philistine’ and ‘freedom’? Eh? Can it really be? Yes, it can. It’s unbelievable, but it’s true... Ah, you scoundrel, you!”
"Неужели, – подумал я, – эта пришибленная, приплюснутая фигурка умеет говорить такие слова, как "филистер" и "свобода"? А? Неужели? Да, умеет. Это невероятно, но верно... Ах ты, дрянь этакая!"
Go on trusting the pitiful faces of these chameleons after that!
Верь после этого жалким физиономиям этих хамелеонов!
I don’t trust them any more. Enough, you won’t fool me again!
Я уж больше не верю. Шабаш, не надуешь!