The Only Remedy
Единственное средство (a propos процесса петерб. общества взаимного кредита)
Headnote
1 The Only Remedy appeared in 1883, signed “Antosha Chekhonte,” one of the rapid-fire topical squibs the young Chekhov turned out for the humor weeklies while still a medical student. Its occasion is named in the subtitle: the real embezzlement trial then underway at the St. Petersburg Mutual Credit Society, a case the newspapers were following closely. Chekhov does not report the trial; he answers it with a fable.
The piece is really two independent sketches under one title, a common shape for his earliest journalism, written to fill a fixed column length rather than to develop a single plot. The first and longer sketch follows a credit society that has lost nine cashiers running to embezzlement and elects a tenth, a meek and pious bookkeeper, only to catch him stealing within the week. Unable to face a tenth scandal, the board hits on a different solution entirely: rather than punish him, they resolve to bribe him into contentment – theater tickets, wine, women, a raise – on the theory that a well-indulged thief is cheaper than an honest search for an honest man. The satire is aimed less at the cashier than at the institution’s cowardice, dressed up as the sunny, boastful voice of a society president congratulating himself on solving the age-old crime problem.
The second, shorter sketch, “Cases of Mania Grandiosa,” addressed as a mock dispatch to a medical journal, is pure comic catalogue: a gallery of provincial cranks each seized by a single absurd fixed idea – a captain obsessed with a ban on assemblies, a constable who imprisons animals for sport, an uncle who mortifies himself on rotten rusks, a brother-in-law who censors his own newspapers. Chekhov offers no diagnosis and draws no moral; the joke is the sheer, deadpan proliferation of monomania, item after item, with the narrator as untroubled as a case-note. Both halves show the twenty-three-year-old Chekhov already at the two things he never gave up: the eye for the telling absurd detail, and the refusal to tell the reader what to think of it.
(A propos процесса Петерб. общества взаимного кредита)
There was a time when our Society, too, was plundered by its cashiers. Terrible to remember! They did not merely rob us – they licked our poor strongbox clean. The inside of our cash box was upholstered in green velvet – and the velvet was stolen. One fellow got so carried away that along with the money he made off with the lock and the lid. In the last five years we have gone through nine cashiers, and all nine of them now send us their visiting cards from Krasnoyarsk on the major holidays. All nine!
Было время, когда кассиры грабили и наше Общество. Страшно вспомнить! Они не обкрадывали, а буквально вылизывали нашу бедную кассу. Нутро нашей кассы было обито зеленым бархатом – и бархат украли. А один так увлекся, что вместе с деньгами утащил замок и крышку. За последние пять лет у нас перебывало девять кассиров, и все девять шлют нам теперь в большие праздники из Красноярска свои визитные карточки. Все девять!
“It’s dreadful! What’s to be done?” we sighed, as we handed the ninth one over to the court. “Shame, disgrace! All nine of them scoundrels!”
– Это ужасно! Что делать? – вздыхали мы, когда отдавали под суд девятого. – Стыд, срам! Все девять подлецы!
And so we set to deliberating: whom should we make cashier? Who is not a blackguard? Who is not a thief? Our choice fell on Ivan Petrovich, the assistant bookkeeper: a quiet man, devout, and living none too comfortably, like a pig in his own filth. We elected him, blessed him for the struggle against temptation, and set our minds at rest – but not for long!
И стали мы судить и рядить: кого взять в кассиры? Кто не мерзавец? Кто не вор? Выбор наш пал на Ивана Петровича, помощника бухгалтера: тихоня, богомольный и живет по-свински, не комфортабельно. Мы его выбрали, благословили на борьбу с искушениями и успокоились, но... не надолго!
The very next day Ivan Petrovich appeared in a new necktie. On the third day he arrived at the office in a cab, which he had never done before.
На другой же день Иван Петрович явился в новом галстухе. На третий он приехал в правление на извозчике, чего раньше с ним никогда не было.
“Have you noticed?” we whispered among ourselves within the week. “A new necktie... A pince-nez... Yesterday he invited people over for his name day. There’s something going on... He’s taken to praying more often... One must suppose his conscience is unclean...”
– Вы заметили? – шептались мы через неделю. – Новый галстух... Пенсне... Вчера на именины приглашал. Что-то есть... Богу стал чаще молиться... Надо полагать, совесть нечиста...
We reported our misgivings to his excellency.
Сообщили свои сомнения его превосходительству.
“Can it be that the tenth one, too, will turn out a scoundrel?” our director sighed. “No, it’s impossible... Such a moral man, so quiet... And yet... let us go to him!”
– Неужели и десятый окажется канальей? – вздохнул наш директор. – Нет, это невозможно... Человек такой нравственный, тихий... Впрочем... пойдемте к нему!
We approached Ivan Petrovich and surrounded his cash box.
Подошли к Ивану Петровичу и окружили его кассу.
“Forgive us, Ivan Petrovich,” the director addressed him in a pleading voice. “We trust you... We believe in you! M-yes... But, you understand... allow us to audit the till! Do allow us!”
– Извините, Иван Петрович, – обратился к нему директор умоляющим голосом. – Мы доверяем вам... Верим! М-да... Но, знаете ли... Позвольте обревизовать кассу! Уж вы позвольте!
“By all means, sir! Very well, sir!” the cashier answered briskly. “As much as you like, sir!”
– Извольте-с! Очень хорошо-с! – бойко ответил кассир. – Сколько угодно-с!
We began to count. We counted and counted, and came up four hundred rubles short... This one too?! The tenth one too?! Dreadful! That was the first thing; and the second was, if in a single week he had gobbled up so much money, how much would he steal in a year, in two! We were struck dumb with horror, astonishment, despair... What was to be done? Well, what? Hand him over to the court? No, that was old and useless. The eleventh one would steal too, and the twelfth... You cannot hand everybody over to the court. Give him a thrashing? Impossible, he’d take offense... Drive him out and call in another in his place? But the eleventh one would steal too! What was to be done? The director, red in the face, and we, pale, stared straight at Ivan Petrovich and, leaning on the yellow railing, thought... We thought, we strained our brains and suffered... And he sat there, calmly clicking away at his abacus, as though it were not he who had stolen... We were silent a long while.
Начали считать. Считали, считали и недосчитались четырехсот рублей... И этот?! И десятый?! Ужасно! Это во-первых; а во-вторых, если он в неделю прожрал столько денег, то сколько же украдет он в год, в два! Мы остолбенели от ужаса, изумления, отчаяния... Что делать? Ну, что? Под суд его? Нет, это старо и бесполезно. Одиннадцатый тоже украдет, двенадцатый тоже... Всех не отдашь под суд. Вздуть его? Нельзя, обидится... Изгнать и позвать вместо него другого? Но ведь одиннадцатый тоже украдет! Как быть? Красный директор и бледные мы глядели в упор на Ивана Петровича и, опершись о желтую решетку, думали... Мы думали, напрягали мозги и страдали... А он сидел и невозмутимо пощелкивал на счетах, точно не он украл... Мы долго молчали.
“Where did you put that money?” our director finally addressed him, with tears and a tremor in his voice.
– Ты куда девал эти деньги? – обратился к нему наконец наш директор со слезами и дрожью в голосе.
“On needs, your excellency!”
– На нужды, ваше превосходительство!
“Hm... On needs... Delighted to hear it! Silence! I’ll ttteach you...”
– Гм... На нужды... Очень рад! Молчать! Я тттебе...
The director paced about the room and went on:
Директор прошелся по комнате и продолжал:
“What’s to be done, then? How is one to guard against such... idols? Gentlemen, why are you silent? What’s to be done? We can’t very well flog him, the scoundrel! (The director fell to thinking.) Listen, Ivan Petrovich... We’ll make up the money, we won’t disgrace ourselves with a scandal, devil take you, only be frank with us, no dodging... Is it the fair sex you love, is that it?”
– Что же делать? Как уберечься от подобных... идолов? Господа, чего же вы молчите? Что делать? Не пороть же его, каналью! (Директор задумался.) Послушай, Иван Петрович... Мы взнесем эти деньги, не станем срамиться оглаской, чёрт с тобой, только ты откровенно, без экивок... Женский пол любишь, что ли?
Ivan Petrovich smiled and grew embarrassed.
Иван Петрович улыбнулся и сконфузился.
“Well, naturally,” said the director. “Who doesn’t love them? That’s understandable... We’re all sinners... We all thirst for love, some philosopher or other said... We understand you... Here’s what we’ll do... If you love it that much, then here: I’ll give you a letter to a certain lady... She’s pretty... Go to her at my expense. Would you like that? And I’ll give you a letter to another... And to a third!.. All three are pretty, they speak French... plump... Do you love wine too?”
– Ну, понятно, – сказал директор. – Кто их не любит? Это понятно... Все грешны... Все мы жаждем любви, сказал какой-то... философ... Мы тебя понимаем... Вот что... Ежели ты так уж любишь, то изволь: я дам тебе письмо к одной... Она хорошенькая... Езди к ней на мой счет. Хочешь? И к другой дам письмо... И к третьей дам письмо!.. Все три хорошенькие, говорят по-французски... пухленькие... Вино тоже любишь?
“Wines differ, your excellency... Lisbon wine, for instance, I wouldn’t take in my mouth... Every drink, your excellency, has its own significance, so to speak...”
– Вина разные бывают, ваше превосходительство... Лиссабонского, например, я и в рот не возьму... Каждый напиток, ваше превосходительство, имеет, так сказать, свое значение...
“Don’t argue... Every week I’ll have a dozen bottles of champagne sent to you. Guzzle it, but don’t spend the money, don’t shame us! I’m not ordering you, I’m begging you! You’re fond of the theater too, I don’t doubt?”
– Не рассуждай... Каждую неделю буду присылать тебе дюжину шампанского. Жри, но не трать ты денег, не конфузь ты нас! Не приказываю, а умоляю! Театр тоже, небось, любишь?
And so on... In the end we resolved, besides the champagne, to subscribe him a box at the theater, to triple his salary, to buy him a pair of black horses, to send him out of town on a troika every week – all of it at the Society’s expense. Tailor, cigars, photographs, bouquets for the benefit actresses, furnishings – all of it public funds too... Let him enjoy himself, only, please, let him not steal! Let him do whatever he likes, only let him not steal!
И так далее... В конце концов мы порешили, помимо шампанского, абонировать для него кресло в театре, утроить жалованье, купить ему вороных, еженедельно отправлять его за город на тройке – всё это в счет Общества. Портной, сигары, фотография, букеты бенефицианткам, меблировка – тоже общественные... Пусть наслаждается, только, пожалуйста, пусть не ворует! Пусть что хочет делает, только не ворует!
And what came of it? A year has now passed with Ivan Petrovich at the till, and we cannot praise our cashier enough. Everything honest and noble... He does not steal... Though, it’s true, at every weekly audit some ten or fifteen rubles are found missing, but that is not money, that is trifles. Something, after all, must be offered up to the cashier’s instinct. Let him gorge himself, so long as he doesn’t touch the thousands.
И что же? Прошел уже год, как Иван Петрович сидит за кассой, и мы не можем нахвалиться нашим кассиром. Всё честно и благородно... Не ворует... Впрочем, во время каждой еженедельной ревизии недосчитываются 10 – 15 руб., но ведь это не деньги, а пустяки. Что-нибудь да надо же отдавать в жертву кассирскому инстинкту. Пусть лопает, лишь бы тысяч не трогал.
And now we prosper... Our till is always full. True, the cashier costs us a great deal, but even so he is ten times cheaper than each of his nine predecessors. And I can assure you that a rare society, a rare bank, has so inexpensive a cashier! We are the winners by it, and so you will be strange eccentrics, you who hold power, if you do not follow our example!
И мы теперь благоденствуем... Касса наша всегда полна. Правда, кассир обходится нам очень дорого, но зато он в десять раз дешевле каждого из девяти его предшественников. И могу вам ручаться, что редкое общество и редкий банк имеют такого дешевого кассира! Мы в выигрыше, а посему странные чудаки будете вы, власть имущие, если не последуете нашему примеру!
CASES OF MANIA GRANDIOSA
СЛУЧАИ MANIA GRANDIOSA
(For the attention of the newspaper “The Physician”)
(Вниманию газеты "Врач")
That civilization, along with its benefits, has brought mankind terrible harm too, no one will doubt. Physicians insist on this especially, seeing in progress, not without reason, the cause of the nervous disorders so often observed in recent decades. In America and in Europe, at every step, you will meet every variety of nervous affliction, from simple neuralgia to the gravest psychosis. I myself have had occasion to observe cases of severe psychosis whose cause is to be sought in civilization alone.
Что цивилизация, помимо пользы, принесла человечеству и страшный вред, никто не станет сомневаться. Особенно настаивают на этом медики, не без основания видящие в прогрессе причину нервных расстройств, так часто наблюдаемых в последние десятки лет. В Америке и Европе на каждом шагу вы встретите все виды нервных страданий, начиная с простой невралгии и кончая тяжелым психозом. Мне самому приходилось наблюдать случаи тяжелого психоза, причины которого нужно искать только в цивилизации.
I know a retired captain, a former police official. This man is fixated on the theme: “Assemblies are forbidden.” And only because assemblies are forbidden, he has cut down his forest, does not dine with his family, does not let the peasants’ cattle onto his land, and so on. When he was once invited to the elections, he cried out:
Я знаю одного отставного капитана, бывшего станового. Этот человек помешан на тему: "Сборища воспрещены". И только потому, что сборища воспрещены, он вырубил свой лес, не обедает с семьей, не пускает на свою землю крестьянское стадо и т. п. Когда его пригласили однажды на выборы, он воскликнул:
“And do you not know that assemblies are forbidden?” A certain retired constable, dismissed, it seems, for honesty or for extortion (I don’t recall which), is fixated on the theme: “Now you just sit a while, brother!” He locks cats, dogs, and hens in a chest and keeps them shut up for fixed terms. In bottles he keeps cockroaches, bedbugs, spiders. And when he has money, he goes about the village hiring people willing to sit under arrest.
– А вы разве не знаете, что сборища воспрещены? Один отставной урядник, изгнанный, кажется, за правду или за лихоимство (не помню, за что именно), помешан на тему: "А посиди-ка, братец!" Он сажает в сундук кошек, собак, кур и держит их взаперти определенные сроки. В бутылках сидят у него тараканы, клопы, пауки. А когда у него бывают деньги, он ходит по селу и нанимает желающих сесть под арест.
“Sit a while, my dear fellow!” he entreats. “Well, what does it cost you? I’ll let you out, I promise! Do me this favor of character!”
– Посиди, голубчик! – умоляет он. – Ну, что тобе стоит? Ведь выпущу! Уважь характеру!
Having found a taker, he locks him up, guards him day and night, and sets him free no sooner than the appointed term.
Найдя охотника, он запирает его, сторожит день и ночь и выпускает на волю не ранее определенного срока.
My uncle, a quartermaster, eats moldy rusks and wears paper soles. He richly rewards those of his household who imitate him.
Мой дядя, интендант, кушает гнилые сухари и носит бумажные подметки. Он щедро награждает тех из домашних, которые подражают ему.
My brother-in-law, an excise official, is fixated on the idea: “Publicity be damned!” At some point he was raked over in the newspapers for extortion, and this served as the occasion for his derangement. He subscribes to nearly every newspaper in the capital, but not in order to read them. In every issue he receives he searches for the “objectionable”; having found it, he arms himself with a colored pencil and scores it out. Having scored up the whole issue, he gives it to the coachmen for cigarette paper and feels himself in good health until the next issue arrives.
Мой зять, акцизный, помешан на идее: "Гласность – фря!" Когда-то его отщелкали в газетах за вымогательство, и это послужило поводом к его умопомешательству. Он выписывает почти все столичные газеты, но не для того, чтобы читать их. В каждом полученном номере он ищет "предосудительное"; найдя таковое, он вооружается цветным карандашом и марает. Измарав весь номер, он отдает его кучерам на папиросы и чувствует себя здоровым впредь до получения нового номера.