A gloomy winter morning.

Хмурое зимнее утро.

On the smooth, glistening surface of the little river Bystryanka, sprinkled here and there with snow, stand two peasants: stub-nosed Seryozhka and the church watchman Matvei. Seryozhka, a fellow of about thirty, short-legged, ragged, all frayed, glares crossly at the ice. From his worn-out sheepskin coat, as from a moulting dog, hang tufts of wool. In his hands he holds a compass made of two long knitting needles. Matvei, a dignified old man, in a new sheepskin coat and felt boots, gazes upward with meek blue eyes to where, on the high sloping bank, the village nestles picturesquely. In his hands is a heavy crowbar.

На гладкой и блестящей поверхности речки Быстрянки, кое-где посыпанной снегом, стоят два мужика: куцый Сережка и церковный сторож Матвей. Сережка, малый лет тридцати, коротконогий, оборванный, весь облезлый, сердито глядит на лед. Из его поношенного полушубка, словно на линяющем псе, отвисают клочья шерсти. В руках он держит циркуль, сделанный из двух длинных спиц. Матвей, благообразный старик, в новом тулупе и валенках, глядит кроткими голубыми глазами наверх, где на высоком отлогом берегу живописно ютится село. В руках у него тяжелый лом.

"Well, are we going to stand here folding our hands till evening?" Seryozhka breaks the silence, flashing his angry eyes up at Matvei. "Did you come here to stand around, you old fool, or to work?"

– Что ж, это мы до вечера так будем стоять, сложа руки? – прерывает молчание Сережка, вскидывая свои сердитые глаза на Матвея. – Ты стоять сюда пришел, старый шут, или работать?

"Well then, you... show me..." mutters Matvei, blinking his eyes meekly...

– Так ты тово... показывай... – бормочет Матвей, кротко мигая глазами...

"Show you... It’s always me: I show, and I do. You people have no sense of your own! Measure it with the compass, that’s what’s needed! You can’t cut the ice without measuring first. Measure it! Take the compass!"

– Показывай... Всё я: я и показывай, я и делай. У самих ума нет! Мерять чиркулем, вот нужно что! Не вымерямши, нельзя лед ломать. Меряй! Бери чиркуль!

Matvei takes the compass from Seryozhka’s hands and, awkwardly, shuffling in one spot and jabbing his elbows in all directions, begins to trace out a circle on the ice. Seryozhka narrows his eyes contemptuously and, it seems, delights in the old man’s timidity and ignorance.

Матвей берет из рук Сережки циркуль и неумело, топчась на одном месте и тыча во все стороны локтями, начинает выводить на льду окружность. Сережка презрительно щурит глаза и, видимо, наслаждается его застенчивостью и невежеством.

"E-e-eh!" he grows angry. "You can’t even manage that! I told you, a peasant’s a fool, a country bumpkin! You’re fit to herd geese, not to build a Jordan! Give the compass here! Give it here, I tell you!"

– Э-э-э! – сердится он. – И того уж не можешь! Сказано, мужик глупый, деревенщина! Тебе гусей пасти, а не Иордань делать! Дай сюда чиркуль! Дай сюда, тебе говорю!

Seryozhka tears the compass from the hands of the sweating Matvei and, in an instant, turning smartly on one heel, traces a circle on the ice. The boundaries for the future Jordan are ready now; all that remains is to break the ice...

Сережка рвет из рук вспотевшего Матвея циркуль и в одно мгновение, молодцевато повернувшись на одном каблуке, чертит на льду окружность. Границы для будущей Иордани уже готовы; теперь остается только колоть лед...

But before setting to work, Seryozhka carries on putting on airs for a long while yet, being finicky, finding fault:

Но прежде чем приступить к работе, Сережка долго еще ломается, капризничает, попрекает:

"I’m not obliged to work for the likes of you! You’re the one who serves at the church, so you do it!"

– Я не обязан на вас работать! Ты при церкви служишь, ты и делай!

He evidently delights in the singular position into which fate has now placed him, having given him the rare talent of astonishing the whole world once a year with his art. Poor, meek Matvei has to listen to a great many venomous, contemptuous words from him. Seryozhka sets about the task with vexation, with ill temper. He is lazy. He has scarcely finished tracing the circle when he is already drawn back up to the village to drink tea, to loaf about, to gab.

Он, видимо, наслаждается своим обособленным положением, в какое поставила его теперь судьба, давшая ему редкий талант – удивлять раз в год весь мир своим искусством. Бедному, кроткому Матвею приходится выслушать от него много ядовитых, презрительных слов. Принимается Сережка за дело с досадой, с сердцем. Ему лень. Не успел он начертить окружность, как его уже тянет наверх в село пить чай, шататься, пустословить.

"I’ll be right back..." he says, lighting a cigarette. "And you, instead of standing here counting crows, go and bring something to sit on, and sweep up."

– Я сейчас приду... – говорит он, закуривая. – А ты тут пока, чем так стоять и считать ворон, принес бы на чем сесть, да подмети.

Matvei is left alone. The air is grey and cheerless, but still. From behind the huts scattered along the bank, the white church peers out invitingly. Around its golden crosses jackdaws circle without pause. Off to the side of the village, where the bank breaks off and grows steep, right above the drop stands a hobbled horse, motionless as stone — asleep, most likely, or lost in thought.

Матвей остается один. Воздух сер и неласков, но тих. Из-за разбросанных по берегу изб приветливо выглядывает белая церковь. Около ее золотых крестов, не переставая, кружатся галки. В сторону от села, где берег обрывается и становится крутым, над самой кручей стоит спутанная лошадь неподвижно, как каменная, – должно быть, спит или задумалась.

Matvei too stands motionless, like a statue, and waits patiently. The pensive, drowsy look of the river, the wheeling of the jackdaws, and the horse bring drowsiness over him. An hour passes, then another, and still there is no Seryozhka. Long since has the river been swept and the box brought to sit on, but the drunkard does not appear. Matvei waits and only yawns now and then. The feeling of boredom is unknown to him. Tell him to stand on the river a day, a month, a year, and he will stand.

Матвей стоит тоже неподвижно, как статуя, и терпеливо ждет. Задумчиво-сонный вид реки, круженье галок и лошадь нагоняют на него дремоту. Проходит час, другой, а Сережки всё нет. Давно уже река подметена и принесен ящик, чтоб сидеть, а пьянчуга не показывается. Матвей ждет и только позевывает. Чувство скуки ему незнакомо. Прикажут ему стоять на реке день, месяц, год, и он будет стоять.

At last Seryozhka appears from behind the huts. He walks with a swagger, hardly lifting his feet. It is a long way, and he is lazy, so instead of taking the road he chooses the short way, straight down from the top, and in doing so sinks into the snow, catches on the bushes, crawls on his back — and all this slowly, with stops.

Наконец Сережка показывается из-за изб. Он идет вразвалку, еле ступая. Идти далеко, лень, и он спускается не по дороге, а выбирает короткий путь, сверху вниз по прямой линии, и при этом вязнет в снегу, цепляется за кусты, ползет на спине – и всё это медленно, с остановками.

"What’s this now?" he pounces on Matvei. "Standing about doing nothing? When are we going to break the ice?"

– Ты что же это? – набрасывается он на Матвея. – Что без дела стоишь? Когда же колоть лед?

Matvei crosses himself, takes the crowbar in both hands, and begins to break the ice, keeping strictly to the traced circle. Seryozhka sits down on the box and watches the heavy, clumsy movements of his helper.

Матвей крестится, берет в обе руки лом и начинает колоть лед, строго придерживаясь начерченной окружности. Сережка садится на ящик и следит за тяжелыми, неуклюжими движениями своего помощника.

"Lighter at the edges! Lighter!" he commands. "If you don’t know how, don’t take it on, but once you’ve taken it on, do it right. You there!"

– Легче у краев! Легче! – командует он. – Не умеешь, так не берись, а коли взялся, так делай. Ты!

A crowd is gathering up above. At the sight of spectators, Seryozhka grows even more agitated.

Наверху собирается толпа. Сережка, при виде зрителей, еще больше волнуется.

"I’ll just up and stop working..." he says, lighting a foul-smelling cigarette and spitting. "I’ll watch how you manage without me. Last year in Kostyukovo, Styopka Gulkov took it into his head to build a Jordan my way. And what came of it? Nothing but a laughing-stock. The Kostyukovo folk came flocking to us instead — no end of them! People poured in from every village."

– Возьму и не стану делать... – говорит он, закуривая вонючую папиросу и сплевывая. – Погляжу, как вы без меня тут. В прошлом годе в Костюкове Степка Гульков взялся по-моему Иордань строить. И что ж? Смех один вышел. Костюковские к нам же и пришли – видимо-невидимо! Изо всех деревень народу навалило.

"Because nowhere but here is there a real Jordan..."

– Потому окроме нас нигде настоящей Иордани...

"Work, there’s no time for talking... Yes, old man... In the whole province you won’t find another Jordan like it. The soldiers say so themselves — go and look, even in the cities it’s worse. Lighter, lighter!"

– Работай, некогда разговаривать... Да, дед... Во всей губернии другой такой Иордани не найдешь. Солдаты сказывают, поди-ка поищи, в городах даже хуже. Легче, легче!

Matvei grunts and puffs. The work is not easy. The ice is thick and deep; it must be chipped away and the pieces carried off at once, far to the side, so as not to clutter up the space.

Матвей кряхтит и отдувается. Работа не легкая. Лед крепок и глубок; нужно его скалывать и тотчас же уносить куски далеко в сторону, чтобы не загромождать площади.

But however hard the work, and however muddled Seryozhka’s commands, by three o’clock in the afternoon a great dark circle of water already shows on the Bystryanka.

Но как ни тяжела работа, как ни бестолкова команда Сережки, к трем часам дня на Быстрянке уже темнеет большой водяной круг.

"Last year it was better..." Seryozhka grumbles. "And even that you couldn’t manage! Eh, what a head! And they keep fools like you on at the church of God! Go on, fetch a board to make the pegs! Bring the disc, you crow! And, that... grab some bread from somewhere... some pickles, maybe."

– В прошлом годе лучше было... – сердится Сережка. – И этого даже ты не мог сделать! Э, голова! Держат же таких дураков при храме божием! Ступай, доску принеси колышки делать! Неси круг, ворона! Да того... хлеба захвати где-нибудь... огурцов, что ли.

Matvei goes off and, a little later, brings on his shoulders an enormous wooden disc, painted in earlier years, with many-coloured patterns. In the centre of the disc a red cross, and along the edges holes for the pegs. Seryozhka takes this disc and covers the hole in the ice with it.

Матвей уходит и, немного погодя, приносит на плечах громадный деревянный круг, покрашенный еще в прежние годы, с разноцветными узорами. В центре круга красный крест, по краям дырочки для колышков. Сережка берет этот круг и закрывает им прорубь.

"That’s just right... it’ll do... We’ll only touch up the paint and it’ll be first-rate... Well, why are you standing there? Make the lectern! Or, that... go and fetch logs, to make the cross..."

– Как раз... годится... Подновим только краску и за первый сорт... Ну, что ж стоишь? Делай аналой! Или того... ступай бревна принеси, крест делать...

Matvei, who has eaten and drunk nothing since morning, trudges off up the hill again. Lazy as Seryozhka is, he makes the pegs himself, with his own hands. He knows these pegs possess a miraculous power: whoever gets a peg after the blessing of the waters will be happy the whole year through. Is such work not its own reward?

Матвей, с самого утра ничего не евший и не пивший, опять плетется на гору. Как ни ленив Сережка, но колышки он делает сам, собственноручно. Он знает, что эти колышки обладают чудодейственной силою: кому достанется колышек после водосвятия, тот весь год будет счастлив. Такая ли работа неблагодарна?

But the real work begins the following day. Here Seryozhka displays himself before the ignorant Matvei in the full majesty of his talent. There is no end to his chatter, his reproaches, his whims and fancies. When Matvei hammers together a tall cross out of two great logs, he is displeased and orders it redone. Matvei stands still — Seryozhka is angry that he does not move; he moves — Seryozhka shouts at him not to move but to work. Nothing satisfies him — neither the tools, nor the weather, nor his own talent; nothing pleases him.

Но самая настоящая работа начинается со следующего дня. Тут Сережка являет себя перед невежественным Матвеем во всем величии своего таланта. Его болтовне, попрекам, капризам и прихотям нет конца. Сколачивает Матвей из двух больших бревен высокий крест, он недоволен и велит переделывать. Стоит Матвей, Сережка сердится, отчего он не идет; он идет, Сережка кричит ему, чтобы он не шел, а работал. Не удовлетворяют его ни инструменты, ни погода, ни собственный талант; ничто не нравится.

Matvei saws out a large block of ice for the lectern.

Матвей выпиливает большой кусок льда для аналоя.

"Why did you knock off the corner?" shouts Seryozhka, glaring furiously at him. "Why did you knock off the corner, I ask you?"

– Зачем же ты уголок отшиб? – кричит Сережка и злобно таращит на него глаза. – Зачем же ты, я тебя спрашиваю, уголок отшиб?

"Forgive me, for Christ’s sake."

– Прости, Христа ради.

"Do it over again!"

– Делай сызнова!

Matvei saws it again... and there is no end to his torments! By the hole, covered by the ornamented disc, a lectern must stand; on the lectern must be carved a cross and an open Gospel. But that is not all. Behind the lectern will stand a tall cross, visible to the whole crowd and flashing in the sun as though strewn with diamonds and rubies. On the cross a dove, carved out of ice. The path from the church to the Jordan is to be strewn with fir and juniper boughs. Such is the task.

Матвей пилит снова... и нет конца его мукам! Около проруби, покрытой изукрашенным кругом, должен стоять аналой; на аналое нужно выточить крест и раскрытое Евангелие. Но это не всё. За аналоем будет стоять высокий крест, видимый всей толпе и играющий на солнце, как осыпанный алмазами и рубинами. На кресте голубь, выточенный из льда. Путь от церкви к Иордани будет посыпан елками и можжевельником. Такова задача.

First of all Seryozhka takes up the lectern. He works with a rasp, a chisel, and an awl. The cross on the lectern, the Gospel, and the stole hanging down from the lectern come out perfectly. Then he sets to work on the dove. While he labours to carve meekness and humble wisdom into the dove’s face, Matvei, turning about like a bear, works away at the cross hammered together out of logs. He takes the cross and dips it into the hole in the ice. Once the water has frozen on the cross, he dips it in again, and so on, until the logs are covered in a thick layer of ice... The work is not easy, demanding both an excess of strength and of patience.

Прежде всего Сережка принимается за аналой. Работает он терпугом, долотом и шилом. Крест на аналое, Евангелие и епитрахиль, спускающаяся с аналоя, удаются ему вполне. Затем приступает к голубю. Пока он старается выточить на лице голубя кротость и смиренномудрие, Матвей, поворачиваясь как медведь, обделывает крест, сколоченный из бревен. Он берет крест и окунает его в прорубь. Дождавшись, когда вода замерзнет на кресте, он окунает его в другой раз, и так до тех пор, пока бревна не покроются густым слоем льда... Работа не легкая, требующая и избытка сил и терпения.

But now the fine work is finished. Seryozhka runs about the village like one possessed. He stumbles, curses, swears that he will go right now to the river and smash the whole thing to pieces. This is him searching for the right paints.

Но вот тонкая работа кончена. Сережка бегает по селу, как угорелый. Он спотыкается, бранится, клянется, что сейчас пойдет па реку и сломает всю работу. Это он ищет подходящих красок.

His pockets are full of ochre, indigo, red lead, verdigris; without paying a kopeck, he darts headlong out of one shop and runs into another. From the shop it is a stone’s throw to the tavern. There he drinks, waves his hand, and, without paying, flies on further. In one hut he takes beets, in another onion skins, from which he makes yellow dye. He curses, shoves, threatens, and... not one living soul so much as snaps back at him! Everyone smiles at him, sympathizes with him, addresses him grandly as Sergei Nikitich; everyone senses that the art is not his personal affair but a common, a people’s cause. One man creates; the rest help him.

Карманы у него полны охры, синьки, сурика, медянки; не заплатив ни копейки, он опрометью выбегает из одной лавки и бежит в другую. Из лавки рукой подать в кабак. Тут выпьет, махнет рукой и, не заплатив, летит дальше. В одной избе берет он свекловичных бураков, в другой луковичной шелухи, из которой делает он желтую краску. Он бранится, толкается, грозит и... хоть бы одна живая душа огрызнулась! Все улыбаются ему, сочувствуют, величают Сергеем Никитичем, все чувствуют, что художество есть не его личное, а общее, народное дело. Один творит, остальные ему помогают.

Seryozhka in himself is a nonentity, a lazybones, a drunkard and a spendthrift, but when he has the red paint or the compass in his hands, he is already something higher, a servant of God.

Сережка сам по себе ничтожество, лентяй, пьянчуга и мот, но когда он с суриком или циркулем в руках, то он уже нечто высшее, божий слуга.

The morning of Epiphany arrives. The church fence and both banks, for a great distance, swarm with people. Everything that makes up the Jordan is carefully hidden under new mats. Seryozhka paces quietly about the mats, trying to master his agitation. He sees thousands of people; among them are many from other parishes; all these people, in the frost, through the snow, have walked no small number of versts on foot for the sole purpose of seeing his famous Jordan. Matvei, who has finished his rough, bearish labour, is already back in the church; he is not seen, not heard; he is already forgotten...

Настает крещенское утро. Церковная ограда и оба берега на далеком пространстве кишат пародом. Всё, что составляет Иордань, старательно скрыто под новыми рогожами. Сережка смирно ходит около рогож и старается побороть волнение. Он видит тысячи народа: тут много и из чужих приходов; все эти люди в мороз, по снегу прошли не мало верст пешком только затем, что бы увидеть его знаменитую Иордань. Матвей, который кончил свое чернорабочее, медвежье дело, уже опять в церкви; его не видно, не слышно; про него уже забыли...

The weather is splendid... Not a cloud in the sky. The sun shines dazzlingly.

Погода прекрасная... На небе ни облачка. Солнце светит ослепительно.

Up above the church bells ring out... Thousands of heads are bared, thousands of hands move — thousands of signs of the cross!

Наверху раздается благовест... Тысячи голов обнажаются, движутся тысячи рук, – тысячи крестных знамений!

And Seryozhka does not know where to put himself for impatience.

И Сережка не знает, куда деваться от нетерпения.

But now, at last, they ring for the "It Is Truly Meet"; then, half an hour later, on the belfry and in the crowd some stirring becomes noticeable. Out of the church, one after another, the banners are carried, and a brisk, hurrying peal of bells rings out. Seryozhka, with a trembling hand, pulls off the mats... and the people behold something extraordinary. The lectern, the wooden disc, the pegs and the cross on the ice shimmer with a thousand colours. The cross and the dove give off such rays that it hurts to look at them...

Но вот, наконец, звонят к "Достойно"; затем, полчаса спустя, на колокольне и в толпе заметно какое-то волнение. Из церкви одну за другою выносят хоругви, раздается бойкий, спешащий трезвон. Сережка дрожащей рукой сдергивает рогожи... и народ видит нечто необычайное. Аналой, деревянный круг, колышки и крест на льду переливают тысячами красок. Крест и голубь испускают из себя такие лучи, что смотреть больно...

Merciful God, how beautiful it is! Through the crowd runs a murmur of astonishment and delight; the pealing grows still louder, the day still brighter. The banners sway and move above the crowd, as though upon waves. The procession of the cross, gleaming with the vestments of the icons and the clergy, moves slowly down the road and makes its way to the Jordan. They wave to the belfry for the ringing to stop, and the blessing of the waters begins. The service goes on, long and unhurried, plainly trying to draw out the celebration and the joy of the common, the people’s prayer. Silence.

Боже милостивый, как хорошо! В толпе пробегает гул удивления и восторга; трезвон делается еще громче, день еще яснее. Хоругви колышутся и двигаются над толпой, точно по волнам. Крестный ход, сияя ризами икон и духовенства, медленно сходит вниз по дороге и направляется к Иордани. Машут колокольне руками, чтобы там перестали звонить, и водосвятие начинается. Служат долго, медленно, видимо стараясь продлить торжество и радость общей народной молитвы. Тишина.

But now the cross is lowered into the water, and the air rings with an extraordinary din. Gunfire, pealing bells, loud cries of delight, shouting and a crush in the scramble for the pegs. Seryozhka listens to this din, sees the thousands of eyes fixed upon him, and the lazybones’s soul fills with a feeling of glory and triumph.

Но вот погружают крест, и воздух оглашается необыкновенным гулом. Пальба из ружей, трезвон, громкие выражения восторга, крики и давка в погоне за колышками. Сережка прислушивается к этому гулу, видит тысячи устремленных на него глаз, и душа лентяя наполняется чувством славы и торжества.

Notes

Примечания

Art

Cite this passage

Support this project