Intrigues
Интриги
Headnote
1 Intrigues (“Intrigi”) was first published in 1887 in the Petersburg humor magazine Oskolki (Fragments), one of the outlets Chekhov wrote for constantly through the mid-1880s. It belongs to his running vein of medical satire: Chekhov trained and practiced as a physician, and stories like this one turn his professional world – the provincial medical society, its consultations, elections, and papers – into material for comedy. The piece is built almost entirely as a single extended daydream: an agenda for a meeting, followed by the meeting the vain Doctor Shelestov imagines himself giving, staged scene by scene in his own head before he has even left the house.
2 The satire targets the vanity and factionalism of provincial medical politics – a chairman’s election turned into theater, an imagined speech that curdles from self-defense into a catalogue of colleagues’ professional blunders and marital scandals, all delivered in the pompous Latin tags doctors reach for when they want to sound clever. The structural joke is the collapse between fantasy and reality: Shelestov rehearses his triumphant, languid expression before the mirror, but his face refuses to cooperate, and the story ends with him leaving for the meeting convinced that his coat, his galoshes, and the weather itself have joined the conspiracy against him. The imagined election and purge never actually happen within the story – it is entirely an interior performance.
a) Election of the chairman of the Society.
a) Выбор председателя Общества.
b) Discussion of the incident of the 2nd of October.
b) Обсуждение инцидента 2-го октября.
c) Paper by the full member Dr. M. N. von Bron.
c) Реферат действит. члена д-ра М. Н. фон Брона.
d) Current business of the Society.
d) Текущие дела Общества.
Doctor Shelestov, the culprit of the incident of the 2nd of October, is getting ready for this meeting; he has already been standing before the mirror a long while, trying to give his physiognomy a languid expression. If he shows up at the meeting now with a face that is agitated, strained, red, or too pale, his enemies might imagine that he attaches great importance to their intrigues; but if his face is cold, impassive, as though half-asleep – the sort of face people have who stand above the crowd and are weary of life – then all his enemies, glancing at him, will secretly be filled with respect and think:
Доктор Шелестов, виновник инцидента 2-го октября, собирается на это заседание; он давно уже стоит перед зеркалом и старается придать своей физиономии томное выражение. Если он сейчас явится на заседание с лицом взволнованным, напряженным, красным или слишком бледным, то его враги могут вообразить, что он придает большое значение их интригам; если же его лицо будет холодно, бесстрастно, как бы заспанно, такое лицо, какое бывает у людей, стоящих выше толпы и утомленных жизнью, то все враги, взглянув на него, втайне проникнутся уважением и подумают:
He raised on high his unsubmitting head
Вознесся выше он главою непокорной
Above Napoleon’s very column!
Наполеонова столпа!
Like a man little interested in his enemies and their squabbles, he will arrive at the meeting later than everyone else. He will enter the hall noiselessly, pass his hand languidly over his hair, and, without looking at anyone, sit down at the very edge of the table. Assuming the pose of a bored listener, he will yawn almost imperceptibly, draw some newspaper toward himself, and begin to read... Everyone will talk, argue, grow heated, call each other to order, while he stays silent and looks into the paper. But then, at last, when his name begins to be repeated more and more often and the burning question has heated to white heat, he will raise his bored, weary eyes to his colleagues and say, as though reluctantly:
Как человек, которого мало интересуют враги и их дрязги, он придет на заседание позже всех. Он войдет в залу бесшумно, томно проведет рукой по волосам и, не поглядев ни на кого, сядет у самого краешка стола. Приняв позу скучающего слушателя, он чуть заметно зевнет, потянет к себе какую-нибудь газету, начнет читать... Все будут говорить, спорить, кипятиться, призывать друг друга к порядку, а он будет молчать и смотреть в газету. Но вот, наконец, когда его имя станет повторяться всё чаще и чаще и жгучий вопрос накалится добела, он поднимет скучающие, утомленные глаза на коллег и скажет, как бы нехотя:
“I am being forced to speak... I have not prepared, gentlemen, and so, forgive me, my speech will not be sufficiently coherent. I shall begin ab ovo... from the very beginning... (Latin). At the last meeting certain esteemed colleagues declared that I do not conduct myself at consultations as they would like, and demanded an explanation from me. Finding explanations superfluous and the accusation made in bad faith, I asked to be struck from the roll of members of the Society and withdrew. Now, however, when a new series of accusations is being brought against me, I see, to my sorrow, that I cannot do without explaining myself. Very well, I shall explain.”
– Меня вынуждают говорить... Я не готовился, господа, а потому, простите, моя речь будет недостаточно складна. Начну ab ovo... с самого начала... (лат.). В прошлом заседании некоторые уважаемые товарищи заявили, что я веду себя на консилиумах не так, как им хочется, и потребовали от меня объяснений. Находя объяснения излишними, а обвинение недобросовестным, я попросил исключить меня из числа членов Общества и удалился. Теперь же, когда на меня возводится новая серия обвинений, я, к прискорбию вижу, что мне не обойтись без объяснений. Извольте, я объяснюсь.
Further on, carelessly toying with a pencil or a watch chain, he will say that, indeed, at consultations he sometimes raises his voice and cuts colleagues short, without being embarrassed by the presence of outsiders; it is also true that once, at a consultation, in the presence of doctors and relatives, he asked a patient: “What fool prescribed you opium?” Scarcely a consultation goes by without an incident... But why? Very simply. At consultations he, Shelestov, is always struck by the low level of knowledge among his colleagues. There are thirty-two doctors in the town, and most of them know less than any first-year student. One need not go far for examples. Of course, nomina sunt odiosa names are odious (names are best left unsaid) (Latin)., but at a meeting everyone here is among friends, and besides, so as not to seem to be speaking without grounds, one may name names. For instance, everyone knows that our esteemed colleague von Bron perforated the esophagus of the clerk’s wife Serezhkina with a probe...
Далее, небрежно играя карандашом или цепочкой, он скажет, что, действительно, на консилиумах он иногда возвышает голос и обрывает коллег, не стесняясь присутствием посторонних; правда и то, что он однажды на консилиуме, в присутствии врачей и родных, спросил у больного: "Какой это дурак прописал вам опиум?" Редкий консилиум обходится без инцидента... Но почему? Очень просто. На консилиумах его, Шелестова, всегда поражает в товарищах низкий уровень знаний. В городе врачей тридцать два, и большинство из них знает меньше, чем любой студент первого курса. За примерами ходить недалеко. Конечно, nomina sunt odiosa имена ненавистны (об именах умалчивают) (лат.)., но на заседании все люди свои, и к тому же, чтобы не казаться голословным, можно назвать имена. Например, всем известно, что уважаемый товарищ фон Брон проткнул зондом пищевод чиновнице Сережкиной...
At this point von Bron will leap up, throw up his hands, and cry out:
В это время фон Брон вскочит, всплеснет руками и завопит:
“Colleague, it was you who perforated it, not I! You! And I shall prove it to you!”
– Коллега, это вы проткнули, а не я! Вы! И я это докажу вам!
Shelestov will pay him no attention and will go on:
Шелестов не обратит на него внимания и будет продолжать:
“It is also well known that our esteemed colleague Zhila, at the actress Semiramidina’s, mistook a floating kidney for an abscess and made an exploratory puncture, from which there presently followed an exitus letalis a fatal outcome (Latin).. Our esteemed colleague Besstrunko, instead of removing the toenail on the big toe of the left foot, removed the healthy nail on the right foot. Nor can I fail to remind you of the case in which our esteemed colleague Terkharyants catheterized the soldier Ivanov’s Eustachian tubes with such zeal that the patient burst both eardrums. I recall, incidentally, how this same colleague, while extracting a tooth, dislocated a patient’s lower jaw and did not set it back until the patient agreed to pay him five rubles for the setting. Our esteemed colleague Kuritsyn is married to the niece of the apothecary Grummer and is in collusion with him. Everyone also knows that the secretary of our Society, young colleague Skoropalitelny, is living with the wife of our most esteemed and honorable chairman Gustav Gustavovich Prechtel... From the low level of knowledge I have passed imperceptibly to failings of an ethical nature. All the better. Ethics, gentlemen, is our sore spot, and, so as not to seem to be speaking without grounds, I shall name for you our esteemed colleague Puzyrkov, who, while at the name-day party of the colonel’s wife Treshchinskaya, related that it was supposedly not Skoropalitelny but I myself who is living with our chairman’s wife! This is said by that very Mr. Puzyrkov whom I myself caught last year with the wife of our esteemed colleague Znobish! And speaking of Doctor Znobish... Who enjoys the reputation of a physician it is not entirely safe for ladies to be treated by? Znobish... Who married a merchant’s daughter for her dowry? Znobish! As for our universally esteemed chairman, he secretly practices homeopathy and takes money from the Prussians for spying. A Prussian spy – now that is truly the ultima ratio! the last argument! (Latin).”
– Всем также известно, что уважаемый коллега Жила у актрисы Семирамидиной принял блуждающую почку за абсцесс и сделал пробный прокол, отчего и последовал вскорости exitus letalis смертельный исход (лат.).. Уважаемый товарищ Бесструнко, вместо того чтобы вылущить ноготь на большом пальце левой ноги, вылущил здоровый ноготь на правой ноге. Не могу также не напомнить вам случая, когда уважаемый товарищ Терхарьянц с таким усердием катетеризовал у солдата Иванова евстахиевы трубы, что у больного лопнули обе барабанные перепонки. Припоминаю кстати, как этот же самый товарищ, извлекая зуб, вывихнул больному нижнюю челюсть и не вправил ее до тех пор, пока больной не согласился уплатить ему за вправление пять рублей. Уважаемый товарищ Курицын женат на племяннице аптекаря Груммер и находится с ним в стачке. Всем также известно, что секретарь нашего Общества, молодой товарищ Скоропалительный, живет с женою нашего достоуважаемого и почтенного председателя Густава Густавовича Прехтеля... От низкого уровня знаний я незаметно перешел к погрешностям этического свойства. Тем лучше. Этика – наше больное место, господа, и, чтобы не казаться голословным, я назову вам уважаемого товарища Пузырькова, который, будучи на именинах у полковницы Трещинской, рассказывал, что будто бы с женою нашего председателя живет не Скоропалительный, а я! Это смеет говорить тот самый господин Пузырьков, которого я в прошлом году застал с женою уважаемого товарища Знобиша! Кстати о докторе Знобиш... Кто пользуется репутацией врача, у которого лечиться дамам не совсем безопасно? Знобиш... Кто женился на купеческой дочери из-за приданого? Знобиш! Что же касается нашего всеми уважаемого председателя, то он занимается втайне гомеопатией и получает деньги от пруссаков за шпионство. Прусский шпион – это уж ultima ratio! последний довод! (лат.).
Doctors, when they wish to appear clever and eloquent, employ two Latin expressions: nomina sunt odiosa and ultima ratio. Shelestov will speak not only in Latin but in French and German too – whatever is called for! He will expose everyone, tear the masks from the intriguers; the chairman will tire himself out ringing his bell, the esteemed colleagues will leap up from their seats, cry out, wave their arms about... The colleagues of the Hebrew faith will gather together in a knot and set up a clamor:
Доктора, когда хотят казаться умными и красноречивыми, употребляют два латинские выражения: nomina sunt odiosa и ultima ratio. Шелестов будет говорить не только по латыни, но и по-французски и по-немецки – как угодно! Он будет выводить всех на чистую воду, срывать с интриганов маски; председатель утомится звонить, уважаемые товарищи повскакивают со своих мест, завопиют, замашут руками... Товарищи иудейского вероисповедания соберутся в кучу и загалдят:
“Gah-gah-gah-gah-gah...”
– Гал-гал-гал-гал-гал...
Shelestov, however, heeding nothing, will go on:
Шелестов же, ни на что не глядя, будет продолжать:
“As for the Society as a whole, given its present composition and practices, it is bound inevitably to perish. Everything in it is built exclusively on intrigues. Intrigues, intrigues, and more intrigues! I, as one of the victims of this unbroken, demonic intrigue, consider it my duty to set forth the following...”
– Что же касается всего Общества, то, при настоящем его составе и порядках, оно неминуемо должно погибнуть. Всё в нем построено исключительно на интригах. Интриги, интриги и интриги! Я, как одна из жертв этой сплошной, демонической интриги, считаю себя обязанным изложить следующее...
He will hold forth, and his party will applaud and rub their hands together triumphantly. And so, amid an unimaginable uproar and peals of thunder, the election of the chairman begins. Von Bron and Co. stand firmly for Prechtel, but the public and the right-thinking doctors hiss at them and shout:
Он будет излагать, а его партия аплодировать и торжествующе потирать руки. И вот, среди невообразимого гвалта и раскатов грома, начинаются выборы председателя. Фон Брон и Ко горой стоят за Прехтеля, но публика и благомыслящие врачи шикают им и кричат:
“Down with Prechtel! We ask for Shelestov! Shelestov!”
– Долой Прехтеля! Просим Шелестова! Шелестова!
Shelestov agrees, but on condition that Prechtel and von Bron ask his forgiveness for the incident of the 2nd of October. Once again an unimaginable din arises, and once again the esteemed colleagues of the Hebrew faith gather into a knot and – “gah-gah-gah...” Prechtel and von Bron, outraged, end by asking that they no longer be counted among the members of the Society. And splendid!
Шелестов соглашается, но с условием, что Прехтель и фон Брон попросят у него извинения за инцидент 2-го октября. Опять подымается невообразимый шум, и опять уважаемые товарищи иудейского вероисповедания собираются в кучку и – "гал-гал-гал..." Прехтель и фон Брон, возмущенные, кончают тем, что просят не считать их более членами Общества. И прекрасно!
Shelestov is chairman. First of all he will clean out the Augean stables. Znobish – out! Terkharyants – out! The esteemed colleagues of the Hebrew faith – out! With his party he will see to it that by January there is not a single intriguer left in the Society. In the Society’s clinic he will first of all order the walls of the outpatient room painted and a notice hung up: “Smoking Strictly Forbidden”; then he will drive out the feldsher and the feldsher’s wife, procure medicines not from Grummer but from Khryashchambzhitsky, require the doctors not to perform a single operation without his supervision, and so on. And, above all, he will have printed on his visiting cards: “Chairman of the Society of N. Physicians.”
Шелестов – председатель. Прежде всего он почистит авгиевы конюшни. Знобыша – вон! Терхарьянца – вон! Уважаемых товарищей иудейского вероисповедания – вон! Со своей партией он сделает то, что к январю в Обществе не останется ни одного интригана. В лечебнице Общества он прежде всего велит покрасить в амбулаторной стены и вывесить объявление: "Курить строго запрещается"; засим он прогонит фельдшера и фельдшерицу, лекарства будет забирать не у Груммера, а у Хрящамбжицкого, врачам предложит не делать ни одной операции без его наблюдения и т. п. А главное, он у себя на визитных карточках будет печатать: "Председатель Общества N-ских врачей".
So dreams Shelestov, standing at home before his mirror. But now the clock strikes seven and reminds him that it is time to leave for the meeting. He wakes from his sweet reverie and hurries to give his face its languid expression, but – alas! – he wants to make his face languid and interesting, and it will not obey; it turns sour and dull, like a chilled mongrel puppy’s; he wants to make it dignified, and it stretches out and expresses bewilderment, so that now it seems to him he resembles not a puppy but a goose. He lowers his eyelids, narrows his eyes, puffs out his cheeks, wrinkles his brow, but – it’s hopeless! – what comes out is not at all what he wanted. Such must simply be the natural properties of this face, that nothing is to be done with it. A narrow forehead, small eyes darting quickly like a sly market-woman’s, a lower jaw jutting forward stupidly and absurdly, while the cheeks and the shock of hair look exactly as though this “esteemed colleague” had been thrown out of a billiard hall a minute before.
Так мечтает Шелестов, стоя у себя дома перед зеркалом. Но вот часы бьют семь и напоминают ему, что пора уже ехать на заседание. Он пробуждается от сладких мечтаний и спешит придать своему лицу томное выражение, но – увы! – хочет он сделать лицо томным и интересным, а оно не слушается и становится кислым, тупым, как у озябшего дворняжки-щенка; хочет он сделать его солидным, а оно вытягивается и выражает недоумение, и ему теперь кажется, что он похож не на щенка, а на гуся. Он опускает веки, щурит глаза, надувает щеки, морщит лоб, но – хоть плюнь! – выходит совсем не то, что хотелось бы. Таковы уж, должно быть, природные свойства этого лица, что с ним ничего не поделаешь. Лоб узенький, маленькие глазки бегают быстро, как у плутоватой торговки, нижняя челюсть как-то глупо и нелепо торчит вперед, а щеки и шевелюра имеют такой вид, точно "уважаемого товарища" минуту назад вытолкали из бильярдной.
Shelestov looks at this face of his, grows angry, and begins to feel that it too is intriguing against him. He goes into the front hall, dresses, and it seems to him that the fur coat, the galoshes, and the hat are all intriguing too.
Глядит Шелестов на это свое лицо, злится, и ему начинает казаться, что и оно интригует против него. Идет он в переднюю, одевается, и кажется ему, что интригуют и шуба, и калоши, и шапка.
“Cabman, to the clinic!” he shouts.
– Извозчик, в лечебницу! – кричит он.
He offers a twenty-kopeck piece, and the intriguing cabmen ask for a quarter-ruble... He gets into the cab, drives off, and the cold wind beats against his face, wet snow covers his eyes, the wretched little horse plods along barely moving. Everything has conspired, everything is intriguing... Intrigues, intrigues, and more intrigues!
Дает он двугривенный, а интриганы-извозчики просят четвертак... Садится он в пролетку, едет, а холодный ветер бьет ему в лицо, мокрый снег застилает глаза, лошаденка плетется еле-еле. Всё сговорилось и всё интригует... Интриги, интриги и интриги!