A Confession
Исповедь
Headnote
1 A Confession (Исповедь) appeared in 1883, one of the dozens of short pieces Chekhov turned out that year for the Moscow and Petersburg humor weeklies under the signature “A. Chekhonte.” It belongs to the vein of first-person comic monologue he worked repeatedly in this period: a narrator recounts his own moral collapse in a bright, self-satisfied voice that never quite catches up to what he is actually confessing.
The premise is simple and merciless. A minor clerk is promoted to cashier – a trivial rise, a negligible raise – and the world instantly refashions itself around him. Superiors who once ignored him invite him to dinner. His mother sets a richer table. A brother who despised him writes begging for reconciliation, then for a hundred rubles. A woman who once mocked him begins, within a week, to find him handsome. None of it has anything to do with him; all of it has to do with what he now controls. Chekhov never states the mechanism – the narrator himself never quite sees it – and lets the reader assemble, story-length step by step, exactly what has changed and why.
The comedy is fast, broad, and entirely of the early manner: the mounting absurdity of the extra courses at dinner, the brother’s telegram collapsing from tender reconciliation to a demand for cash in the space of a week, the mock-editorial aside pretending eighty-three lines have been cut for length. But the piece tightens toward something colder. The narrator borrows against a debt he tells himself he will repay; the wedding, the party, the flowers, the champagne all run on money that is not his; and the guests who ate at his table are shown, in the same breath, smiling to his face and making an obscene gesture behind his back, already certain of what an audit will find. The story ends not in judgment but in the narrator’s own voice, still performing for an audience, asking – almost sincerely – not to be condemned by everyone at once. Chekhov reports the collapse in the same level, faintly mocking register throughout and never once tells the reader how to feel about it.
The day was clear and frosty... My soul felt free and easy, the way a cabman feels when he’s given a gold piece by mistake instead of twenty kopecks. I wanted to weep, and to laugh, and to pray... I felt myself in seventh heaven – no, sixteenth: I, a mere man, had been made a cashier! I was glad, though not because now I could line my pockets. I wasn’t a thief yet then, and I would have torn to pieces anyone who told me that in time I would snatch a kopeck that wasn’t mine... I was glad of something else: the promotion, and the paltry raise in salary – that was all.
День был ясный, морозный... На душе было вольготно, хорошо, как у извозчика, которому по ошибке вместо двугривенного золотой дали. Хотелось и плакать, и смеяться, и молиться... Я чувствовал себя на шестнадцатом небе: меня, человека, переделали в кассира! Радовался я не потому, что хапать уже можно было. Я тогда еще не был вором и искрошил бы того, кто сказал бы мне, что я со временем цапну... Радовался я другому: повышению по службе и ничтожной прибавке жалованья – только всего.
Though there was another circumstance that pleased me too. The moment I became a cashier, I felt something like rose-colored spectacles settle onto my nose. It began to seem to me that people had changed. Word of honor! Everyone had somehow become better. The ugly turned handsome, the wicked kind, the proud humble, misanthropes turned philanthropists. I felt as if I had grown enlightened. I saw in people such marvelous qualities as I had never before suspected. "Strange!" I said, looking at people and rubbing my eyes. "Either something has happened to them, or else I was simply a fool before and never noticed all these qualities. What wonderful people!"
Меня, впрочем, радовало и другое обстоятельство. Ставши кассиром, я тотчас же почувствовал на своем носу нечто вроде розовых очков. Мне вдруг стало казаться, что люди изменились. Честное слово! Все стали как будто бы лучше. Уроды стали красавцами, злые добрыми, гордые смиренными, мизантропы филантропами. Я как будто бы просветлел. Я увидел в человеке такие чудные качества, каких ранее и не подозревал. "Странно! – говорил я, глядя на людей и протирая глаза. – Или с ними что-нибудь поделалось, или же я ранее был глуп и не замечал всех этих качеств. Прелесть что за люди!"
On the day of my appointment even Z. N. Kazusov changed – one of the members of our board, a proud, haughty man who ignored small fry. He came up to me and – what had come over him? – smiling affably, began clapping me on the shoulder.
В день моего назначения изменился и З. Н. Казусов, один из членов нашего правления, человек гордый, надменный, игнорирующий мелкую рыбицу. Он подошел ко мне и – что с ним поделалось? – ласково улыбаясь, начал хлопать меня по плечу.
"You’re proud beyond your years, my dear fellow," he said to me. "That’s not good! Why do you never come by? It’s a sin, sir! We have young people over, it’s quite lively. My daughters keep asking: ’Why don’t you invite Grigory Kuzmich, Papa? He’s such a dear!’ But can one drag him out? Still, I say, I’ll try, I’ll invite him... Don’t be stubborn, my dear fellow, do come!"
– Горды вы, батенька, не по летам, – сказал он мне. – Нехорошо! Отчего никогда не зайдете? Грешно, сударь! А у меня собирается молодежь, весело так бывает. Дочки всё спрашивают: "Отчего это вы, папаша, не позовете Григория Кузьмича? Ведь он такой милый!" Да разве затащишь его? Впрочем, говорю, попробую, приглашу... Не ломайтесь же, батенька, приходите!
Astonishing! What was wrong with him? Had he lost his mind? He’d been a cannibal of a man, and suddenly – there you are!
Удивительно! Что с ним? Не спятил ли он с ума? Был человек людоедом и вдруг... на тебе!
Coming home that same day, I was struck dumb. My mother had served four courses at dinner instead of the usual two, as always. In the evening she served jam and sweet bread with the tea. The next day, four courses again, jam again. We had guests, and they drank chocolate. The third day, the same.
Придя в тот же день домой, я был поражен. Моя мамаша подала за обедом не два блюда, как всегда, а четыре. Вечером подала к чаю варенье и сдобный хлеб. На другой день опять четыре блюда, опять варенье. Гости были и шоколад пили. На третий день то же.
"Mamma!" I said. "What’s got into you? Why this sudden extravagance, my dear? They haven’t doubled my salary, you know. The raise is trifling."
– Мамаша! – сказал я. – Что с вами? Чего ради вы так расщедрились, милая? Ведь жалованье мое не удвоили. Надбавка пустяшная.
Mother looked at me in surprise.
Мамаша взглянула на меня с удивлением.
"Hm. And what would you do with the money?" she asked. "Save it up, is that it?"
– Гм. Куда же тебе деньги девать? – спросила она. – Копить будешь, что ли?
The devil only knew what was going on! Papa ordered himself a fur coat, bought a new hat, and took up treatment with mineral water and grapes (in winter?!). And some five days later I got a letter from my brother. This brother could not stand me. We had fallen out over our convictions: it seemed to him that I was an egoist, a sponger, that I did not know how to sacrifice myself, and he hated me for it. In the letter I read the following: "Dear brother! I love you, and you cannot imagine what infernal torments our quarrel causes me. Let us make peace! Let us join hands, and may peace triumph! I beg you! Awaiting your answer, I remain, loving, kissing, and embracing you, Yevlampy." Oh, dear brother! I answered that I kissed him and rejoiced. A week later I got a telegram from him: "Thank you, happy. Send hundred rubles. Badly needed. Embracing, Ye." I sent him the hundred rubles...
Чёрт их разберет! Папаша заказал себе шубу, купил новую шапку, стал лечиться минеральными водами и виноградом (зимой?!?). А дней через пять я получил письмо от брата. Этот брат терпеть не мог меня. Мы разошлись с ним из-за убеждений: ему казалось, что я эгоист, дармоед, не умею жертвовать собой, и он ненавидел меня за это. В письме я прочел следующее: "Милый брат! Я люблю тебя, и ты не можешь себе представить, какие адские муки доставляет мне наша ссора. Давай помиримся! Протянем друг другу руки, и да восторжествует мир! Умоляю тебя! В ожидании ответа остаюсь любящий, целующий и обнимающий Евлампий". О, милый брат! Я ответил ему, что я лобызаю его и радуюсь. Через неделю я получил от него телеграмму: "Благодарю, счастлив. Вышли сто рублей. Весьма нужны. Обнимающий Е." Выслал ему сто рублей...
Even she changed! She had never loved me. When once I dared to hint to her that something was amiss in my heart, she called me an impudent fellow and snorted in my face. But meeting me a week after my appointment, she smiled, made dimples in her cheeks, grew flustered...
Изменилась даже и она! Она не любила меня. Когда я однажды дерзнул намекнуть ей, что в моем сердце что-то неладно, она назвала меня нахалом и фыркнула мне в лицо. Встретив же меня через неделю после моего назначения, она улыбнулась, сделала на лице ямочки, сконфузилась...
"What’s this that’s come over you?" she asked, looking at me. "You’ve grown so handsome. When did you manage that? Come, let’s dance..."
– Что это с вами? – спросила она, глядя на меня. – Вы так похорошели. Когда это вы успели? Пойдемте плясать...
Darling girl! Within a month her mamma was already my mother-in-law – so handsome had I become! For the wedding I needed money, and I took three hundred rubles from the till. Why not take it, if you know you’ll put it back when you get your salary? I took a hundred for Kazusov too, while I was at it... He asked to borrow it... One cannot refuse him. He’s a big wheel among us and could shove you out of your place any minute... (The editor, finding the story somewhat long, struck out, to the detriment of the author’s dividend, at this very point, eighty-three lines.)..........
Душечка! Через месяц ее маменька была уж моей тещей: так я похорошел! К свадьбе нужны были деньги, и я взял из кассы триста рублей. Отчего не взять, если знаешь, что положишь обратно, когда получишь жалованье? Взял кстати и для Казусова сто рублей... Просил взаймы... Ему нельзя не дать. Он у нас воротила и может каждую минуту спихнуть с места... (Редактор, найдя, что рассказ несколько длинен, вычеркнул, в ущерб авторскому дивиденду, на этом самом месте восемьдесят три строки.)..........
A week before my arrest, at their request, I gave them an evening party. The devil take them, let them gorge and guzzle, if that’s what they wanted so badly! I didn’t count how many people were at my party, but I remember that all my nine rooms were packed with guests. There were elders and youngsters present... There were even some before whom Kazusov himself bent double. Kazusov’s daughters (the elder was my objet ["she" (French: objet).]) dazzled in their finery... The flowers alone that covered them cost me more than a thousand rubles! It was very merry... The music thundered, the chandeliers sparkled, the champagne flowed... Long speeches were made and short toasts... One journalist presented me with an ode, and another with a ballad...
За неделю до ареста по их просьбе я давал им вечер. Чёрт с ними, пусть полопают и пожрут, коли им этого так хочется! Я не считал, сколько человек было у меня на этом вечере, но помню, что все мои девять комнат были запружены народом. Были старшие и младшие... Были и такие, пред которыми гнулся в дугу даже сам Казусов. Дочери Казусова (старшая – моя обже "она" (франц. objet).) ослепляли своими нарядами... Одни цветы, покрывавшие их, стоили мне более тысячи рублей! Было очень весело... Гремела музыка, сверкали люстры, лилось шампанское... Произносились длинные речи и короткие тосты... Один газетчик поднес мне оду, а другой балладу...
"In Russia we don’t know how to value men like Grigory Kuzmich!" Kazusov cried out at supper. "A great pity! A pity for Russia!"
– У нас в России не умеют ценить таких людей, как Григорий Кузьмич! – прокричал за ужином Казусов. – Очень жаль! жаль Россию!
And all these people who cried out, who presented odes, who kissed me, whispered among themselves and made an obscene gesture behind my back the moment I turned away... I saw the smiles, I saw the gestures, I heard the sighs...
И все эти кричавшие, подносившие, лобызавшие шептались и показывали мне кукиш, когда я отворачивался... Я видел улыбки, кукиши, слышал вздохи...
"He stole it, the scoundrel!" they whispered, smirking with malicious glee.
– Украл, подлец! – шептали они, злорадно ухмыляясь.
Neither the gestures nor the sighs, however, kept them from eating, drinking, and enjoying themselves...
Ни кукиши, ни вздохи не помешали им, однако, есть, пить и наслаждаться...
Wolves, and men suffering from diabetes, do not eat as they ate... My wife, glittering with diamonds and gold, came up to me and whispered:
Волки и страдающие диабетом не едят так, как они ели... Жена, сверкавшая бриллиантами и золотом, подошла ко мне и шепнула:
"They’re saying out there that you... stole. If it’s true, then... watch out! I cannot live with a thief! I’ll leave you!"
– Там говорят, что ты... украл. Если это правда, то... берегись! Я не могу жить с вором! Я уйду!
She said this while adjusting her five-thousand-ruble gown... The devil only knew what was going on! That same evening Kazusov took five thousand rubles off me... My brother the man of principle borrowed just as much...
Говорила она это и поправляла свое пятитысячное платье... Чёрт их разберет! В этот же вечер Казусов взял с меня пять тысяч... Столько же взял взаймы и Евлампий...
"If what they’re whispering out there is the truth," my brother said to me, pocketing the money, "then... watch out! I cannot be brother to a thief!"
– Если там шепчут правду, – сказал мне брат-принципист, кладя в карман деньги, – то... берегись! Я не могу быть братом вора!
After the ball I drove them all out of town in troikas...
После бала всех их я повез на тройках за город...
It was the sixth hour of the morning when we finished... Exhausted from wine and women, they climbed into the sledges to drive back... As the sledges started off, they shouted to me in farewell:
Был шестой час утра, когда мы кончили... Обессилев от вина и женщин, они легли в сани, чтобы ехать обратно... Когда сани тронулись, они крикнули мне на прощанье:
_____
_____
Ladies and gentlemen! I’ve been caught... Caught, or, to put it at greater length: yesterday I was respectable, honest, kissed on every side; today I am a swindler, a crook, a thief... Cry out now, curse me, sound the alarm, marvel, judge me, deport me, write your editorials, throw your stones, but only... please, not all of you! Not all of you!
Милостивые государи и милостивые государыни! Я попался... Попался, или, выражаясь длиннее: вчера я был порядочен, честен, лобызаем во все части, сегодня же я жулик, мошенник, вор... Кричите же теперь, бранитесь, трезвоньте, изумляйтесь, судите, высылайте, строчите передовые, бросайте каменья, но только... пожалуйста, не все! Не все!