Ivan Matveich
Иван матвеич
Headnote
1 "Ivan Matveich" is a short comic sketch from Chekhov’s prolific 1885 period, built almost entirely out of a single running joke: a self-important scholar, desperate to finish an urgent piece of writing, loses his temper every evening at his young copyist’s lateness – and then, the moment the boy actually sits down to work, cannot stop interrupting his own dictation to chat with him about school uniforms, name-days, Gogol, and catching tarantulas and goldfinches on the Don. The scholar’s fussy, self-dramatizing indignation and Ivan Matveich’s guileless, hungry warmth are Chekhov’s real subject; the "urgent" scholarly manuscript being dictated is deliberately left as a fog of academic jargon, its content never in doubt as unimportant next to the two men’s evening ritual.
The story turns gently at its close: Ivan Matveich lingers in the scholar’s warm, comfortable study rather than go home to a poor, quarrelsome household, and begins to suspect – naively, and not entirely wrongly – that the scholar’s nightly scolding is really a kind of affection, a wish for his company rather than genuine anger at his timekeeping. Chekhov, as usual at this stage of his career, offers no authorial verdict on whether that suspicion is correct.
No ethnic slurs or other offensive language appear in the source text.
Six o’clock in the evening. One of Russia’s fairly well-known scholars – let us simply call him the scholar – sits in his study, nervously biting his nails.
Шестой час вечера. Один из достаточно известных русских ученых – будем называть его просто ученым – сидит у себя в кабинете и нервно кусает ногти.
"It’s simply outrageous!" he says, glancing again and again at the clock. "It’s the height of disrespect for someone else’s time and labor. In England a fellow like that wouldn’t have earned a kopeck, he’d have starved to death! Well, just you wait, when you do come..."
– Это просто возмутительно! – говорит он, то и дело посматривая на часы. – Это верх неуважения к чужому времени и труду. В Англии такой субъект не заработал бы ни гроша, умер бы с голода! Ну, погоди же, придешь ты...
And, feeling the need to pour his anger and impatience out on something, the scholar goes to the door leading to his wife’s room and knocks.
И, чувствуя потребность излить на чем-нибудь свой гнев и нетерпение, ученый подходит к двери, ведущей в женину комнату, и стучится.
"Listen, Katya," he says in an indignant voice. "If you see Pyotr Danilych, tell him that decent people don’t behave this way! It’s disgraceful! He recommends a copyist and doesn’t even know who he’s recommending! The boy is unfailingly, punctually late every single day by two, by three hours. Well, is that any kind of copyist? For me those two or three hours are worth more than two or three years are to someone else! When he comes, I’ll give him a scolding like a dog, I won’t pay him a kopeck, and I’ll throw him out! There’s no standing on ceremony with people like that!"
– Послушай, Катя, – говорит он негодующим голосом. – Если увидишь Петра Данилыча, то передай ему, что порядочные люди так не делают! Это мерзость! Рекомендует переписчика и не знает, кого он рекомендует! Мальчишка аккуратнейшим образом опаздывает каждый день на два, на три часа. Ну, разве это переписчик? Для меня эти два-три часа дороже, чем для другого два-три года! Придет он, я его изругаю, как собаку, денег ему не заплачу и вышвырну вон! С такими людьми нельзя церемониться!
"You say that every day, and meanwhile he goes right on coming."
– Ты каждый день это говоришь, а между тем он всё ходит и ходит.
"Well, today I’ve decided. I’ve lost quite enough because of him. Forgive me, but I’m going to swear at him – swear like a cabman!"
– А сегодня я решил. Достаточно уж я из-за него потерял. Ты извини, но я с ним ругаться буду, извозчицки ругаться!
But at last the bell is heard. The scholar puts on a serious face, draws himself up, and, throwing his head back, goes into the front hall. There, by the coat rack, his copyist Ivan Matveich is already standing, a young man of about eighteen, with an oval, egg-like, beardless face, wearing a worn, shabby coat and no galoshes. He is out of breath and carefully wipes his big, clumsy boots on the mat, trying all the while to hide from the maid a hole in one boot, out of which a white stocking peeps. Seeing the scholar, he smiles that long, broad, faintly foolish smile found only on the faces of children and of very simple-hearted people.
Но вот, наконец, слышится звонок. Ученый делает серьезное лицо, выпрямляется и, закинув назад голову, идет в переднюю. Там, около вешалки, уже стоит его переписчик Иван Матвеич, молодой человек лет восемнадцати, с овальным, как яйцо, безусым лицом, в поношенном, облезлом пальто и без калош. Он запыхался и старательно вытирает свои большие, неуклюжие сапоги о подстилку, причем старается скрыть от горничной дыру на сапоге, из которой выглядывает белый чулок. Увидев ученого, он улыбается той продолжительной, широкой, немножко глуповатой улыбкой, какая бывает на лицах только у детей и очень простодушных людей.
"Ah, good evening," he says, holding out a large, damp hand. "Well, has your throat gotten better?"
– А, здравствуйте, – говорит он, протягивая большую мокрую руку. – Что, прошло у вас горло?
"Ivan Matveich!" the scholar says in a trembling voice, stepping back and pressing the fingers of both hands together. "Ivan Matveich!"
– Иван Матвеич! – говорит ученый дрогнувшим голосом, отступая назад и складывая вместе пальцы обеих рук. – Иван Матвеич!
Then he springs up to the copyist, seizes him by the shoulder, and begins to shake him feebly.
Затем он подскакивает к переписчику, хватает его за плечо и начинает слабо трясти.
"What are you doing to me!?" he says in despair. "You dreadful, odious person, what are you doing to me! Are you laughing at me, mocking me? Are you?"
– Что вы со мной делаете!? – говорит он с отчаянием. – Ужасный, гадкий вы человек, что вы делаете со мной! Вы надо мной смеетесь, издеваетесь? Да?
Ivan Matveich, to judge by the smile that has not yet quite slid off his face, had expected an altogether different reception, and so, seeing the scholar’s face breathing indignation, stretches his oval countenance out even longer and opens his mouth in astonishment.
Иван Матвеич, судя по улыбке, которая еще не совсем сползла с его лица, ожидал совсем другого приема, а потому, увидев дышащее негодованием лицо ученого, он еще больше вытягивает в длину свою овальную физиономию и в изумлении открывает рот.
"What... what is it?" he asks.
– Что... что такое? – спрашивает он.
"And you ask me that!" the scholar says, throwing up his hands. "You know how precious my time is to me, and still you’re late! You’re two hours late!... Have you no fear of God!"
– И вы еще спрашиваете! – всплескивает руками ученый. – Знаете, как дорого для меня время, и так опаздываете! Вы опоздали на два часа!.. Бога вы не боитесь!
"But I’ve not come straight from home," Ivan Matveich mutters, undoing his scarf irresolutely. "I was at my aunt’s for her name-day, and my aunt lives some six versts from here... If I’d come straight from home, well, that would be another matter."
– Я ведь сейчас не из дому, – бормочет Иван Матвеич, нерешительно развязывая шарф. – Я у тетки на именинах был, а тетка верст за шесть отсюда живет... Если бы я прямо из дому шел, ну, тогда другое дело.
"Well, just consider, Ivan Matveich, is there any logic in your conduct? There’s work to be done here, urgent work, and you go traipsing about to name-days and to aunts! Ah, do untie that dreadful scarf of yours faster! This, really, is unbearable!"
– Ну, сообразите, Иван Матвеич, есть ли логика в ваших поступках? Тут дело нужно делать, дело срочное, а вы по именинам да по теткам шляетесь! Ах, да развязывайте поскорее ваш ужасный шарф! Это, наконец, невыносимо!
The scholar again springs up to the copyist and helps him untangle his scarf.
Ученый опять подскакивает к переписчику и помогает ему распутать шарф.
"What a fussy old woman you are... Well, go on in!.. Quickly, please!"
– Какая вы баба... Ну, идите!.. Скорей, пожалуйста!
Blowing his nose into a dirty, crumpled handkerchief and straightening his little gray jacket, Ivan Matveich walks through the hall and the drawing room into the study. There a place and paper, and even cigarettes, have long since been made ready for him.
Сморкаясь в грязный, скомканный платочек и поправляя свой серенький пиджачок, Иван Матвеич идет через залу и гостиную в кабинет. Тут для него давно уже готово и место и бумага, и даже папиросы.
"Sit down, sit down," the scholar urges, rubbing his hands impatiently. "You’re an intolerable person... You know the work is urgent, and still you’re late. One can’t help scolding. Well, write... Where did we leave off?"
– Садитесь, садитесь, – подгоняет ученый, нетерпеливо потирая руки. – Несносный вы человек... Знаете, что работа срочная, и так опаздываете. Поневоле браниться станешь. Ну, пишите... На чем мы остановились?
Ivan Matveich smooths down his bristly, unevenly cropped hair and takes up his pen. The scholar paces from corner to corner, gathers his thoughts, and begins to dictate:
Иван Матвеич приглаживает свои щетинистые, неровно остриженные волосы и берется за перо. Ученый прохаживается из угла в угол, сосредоточивается и начинает диктовать:
"The essence is that... comma... certain, so to speak, basic forms... have you written it? – forms are conditioned solely by the very essence of those principles... comma... which find in them their expression and can be embodied only in them... New paragraph... Full stop there, of course... The greatest degree of independence is represented... is represented... by those forms which have not so much a political... comma... as a social character..."
– Суть в том... запятая... что некоторые, так сказать, основные формы... написали? – формы единственно обусловливаются самой сущностью тех начал... запятая... которые находят в них свое выражение и могут воплотиться только в них... С новой строки... Там, конечно, точка... Наиболее самостоятельности представляют... представляют... те формы, которые имеют не столько политический... запятая... сколько социальный характер...
"They wear a different uniform at the gymnasium now... gray..." says Ivan Matveich. "When I was studying, it was better in my time: they wore frock-coats..."
– Теперь у гимназистов другая форма... серая... – говорит Иван Матвеич. – Когда я учился, при мне лучше было: мундиры носили...
"Ah, do write, please!" the scholar says, growing cross. "Character... have you written it? Speaking, moreover, of reforms relating to the organization... of state functions, rather than to the regulation of popular life... comma... it cannot be said that they are distinguished by the nationality of their forms... the last three words in quotation marks... Er... um... So what were you going to say about the gymnasium?"
– Ах, да пишите, пожалуйста! – сердится ученый. – Характер... написали? Говоря же о преобразованиях, относящихся к устройству... государственных функций, а не регулированию народного быта... запятая... нельзя сказать, что они отличаются национальностью своих форм... последние три слова в кавычках... Э-э... тово... Так что вы хотели сказать про гимназию?
"That in my time they wore a different uniform."
– Что при мне другую форму носили.
"Ah yes... so... And have you been out of the gymnasium long?"
– Ага... так... А вы давно оставили гимназию?
"But I told you that yesterday! I haven’t studied for some three years now... I left in the fourth form."
– Да я же вам говорил вчера! Я уж года три как не учусь... Я из четвертого класса вышел.
"And why did you leave the gymnasium?" the scholar asks, glancing into Ivan Matveich’s writing.
– А зачем вы гимназию бросили? – спрашивает ученый, заглядывая в писанье Ивана Матвеича.
"Oh, just – family circumstances."
– Так, по домашним обстоятельствам.
"There you go again, Ivan Matveich! When, at last, will you break yourself of the habit of stretching out your lines? There should be no fewer than forty letters to a line!"
– Опять вам говорить, Иван Матвеич! Когда, наконец, вы бросите вашу привычку растягивать строки? В строке не должно быть меньше сорока букв!
"Well, do you suppose I do it on purpose?" Ivan Matveich says, taking offense. "Other lines have more than forty letters, though... Count them yourself. And if it seems to you that I’m padding, then you can dock my pay."
– Что ж, вы думаете, я это нарочно? – обижается Иван Матвеич. – Зато в других строках больше сорока букв... Вы сочтите. А ежели вам кажется, что я натягиваю, то вы можете мне плату убавить.
"Ah, that’s not the point at all! What a thin-skinned fellow you are, really... The moment anything’s said, straightaway it’s money with you. The main thing is accuracy, Ivan Matveich, accuracy is the main thing! You must train yourself to be accurate."
– Ах, да не в том дело! Какой вы неделикатный, право... Чуть что, сейчас вы о деньгах. Главное – аккуратность, Иван Матвеич, аккуратность главное! Вы должны приучать себя к аккуратности.
The maid brings into the study on a tray two glasses of tea and a basket of rusks... Ivan Matveich awkwardly takes his glass with both hands and at once begins to drink. The tea is too hot. So as not to scald his lips, Ivan Matveich tries to take small sips. He eats one rusk, then another, then a third, and, glancing bashfully at the scholar, timidly reaches for a fourth... His loud gulping, his appetizing munching, and the look of hungry greed in his raised eyebrows irritate the scholar.
Горничная вносит в кабинет на подносе два стакана чаю и корзинку с сухарями... Иван Матвеич неловко, обеими руками берет свой стакан и тотчас же начинает пить. Чай слишком горяч. Чтобы не ожечь губ, Иван Матвеич старается делать маленькие глотки. Он съедает один сухарь, потом другой, третий и, конфузливо покосившись на ученого, робко тянется за четвертым... Его громкие глотки, аппетитное чавканье и выражение голодной жадности в приподнятых бровях раздражают ученого.
"Finish up quickly... Time is precious."
– Кончайте скорей... Время дорого.
"Go on and dictate. I can drink and write at the same time... I confess, I’m hungry."
– Вы диктуйте. Я могу в одно время и пить и писать... Я, признаться, проголодался.
"Small wonder, walking on foot as you do!"
– Еще бы, пешком ходите!
"Yes... And what dreadful weather! Back home, at this time of year, it already smells of spring... Puddles everywhere, the snow melting."
– Да... А какая нехорошая погода! В наших краях в это время уж весной пахнет... Везде лужи, снег тает.
"You’re from the south, I believe?"
– Вы ведь, кажется, южанин?
"From the Don region... And by March it’s already full spring with us. Here there’s frost, everyone’s in fur coats, but there the grass is coming up already... everywhere it’s dry, and you can even go catching tarantulas."
– Из Донской области... А в марте у нас совсем уж весна. Тут мороз, все в шубах ходят, а там травка... везде сухо и тарантулов даже ловить можно.
"And why would one catch tarantulas?"
– А зачем ловить тарантулов?
"Oh, just... for want of anything better to do..." Ivan Matveich says, and sighs. "It’s amusing to catch them. You tie a bit of resin to a thread, lower the resin into the burrow, and start tapping the tarantula on the back with the resin, and he, the wretch, gets angry, grabs the resin with his little legs, and gets stuck fast... And the things we used to do with them! We’d toss a whole basinful of them together, sometimes, and turn a bikhorka loose among them."
– Так... от нечего делать... – говорит Иван Матвеич и вздыхает. – Их ловить забавно. Нацепишь на нитку кусочек смолы, опустишь смолку в норку и начнешь смолкой бить тарантула по спине, а он, проклятый, рассердится, схватит лапками за смолу, и увязнет... А что мы с ними делали! Накидаем их, бывало, полный тазик и пустим к ним бихорку.
"A what – a bikhorka?"
– Какого бихорку?
"It’s a kind of spider, something like a tarantula too. In a fight it can kill a hundred tarantulas single-handed."
– Это такой паук есть, вроде тоже как бы тарантула. В драке он один может сто тарантулов убить.
"Hm, indeed... Well, let us get back to writing... Where did we leave off?"
– М-да... Однако будем писать... На чем мы остановились?
The scholar dictates another twenty lines or so, then sits down and sinks into thought.
Ученый диктует еще строк двадцать, потом садится и погружается в размышление.
Ivan Matveich, waiting for him to think it through, sits stretching his neck, trying to set his shirt collar in order. His necktie sits crooked, his collar-studs have popped out, and his collar keeps coming apart.
Иван Матвеич в ожидании, пока тот надумает, сидит и, вытягивая шею, старается привести в порядок воротничок своей сорочки. Галстук сидит не плотно, запонки выскочили, и воротник то и дело расходится.
"Hm, indeed..." says the scholar. "Just so... Well, haven’t you found yourself a position yet, Ivan Matveich?"
– М-да... – говорит ученый. – Так-с... Что, не нашли еще себе места, Иван Матвеич?
"No. And where’s one to be found? I’ve been thinking, you know, of going in as a volunteer recruit. But my father advises me to take a place at the pharmacy."
– Нет. Да где его найдешь? Я, знаете ли, надумал в вольноопределяющиеся идти. А отец советует в аптеку поступить.
"Hm, indeed... But it would be better if you were to enter the university. The examination is difficult, but with patience and diligent work it can be passed. Apply yourself, read more... Do you read a great deal?"
– М-да... А лучше, если бы в университет поступили. Экзамен трудный, но при терпении и усидчивом труде можно выдержать. Занимайтесь, читайте побольше... Вы много читаете?
"To tell the truth, very little..." Ivan Matveich says, lighting a cigarette.
– Признаться, мало... – говорит Иван Матвеич, закуривая.
"N-no..."
– Н-нет...
"Gogol? Hm!.. Gogol... No, I haven’t read him!"
– Гоголя? Гм!.. Гоголя... Нет, не читал!
"Ivan Matveich! And you’re not ashamed? For shame! Such a fine young fellow you are, there’s so much that’s original in you, and yet... you haven’t even read Gogol! You must read him! I’ll lend him to you! You absolutely must read him! Otherwise we shall quarrel!"
– Иван Матвеич! И вам не совестно? Ай-ай! Такой хороший вы малый, так много в вас оригинального, и вдруг... даже Гоголя не читали! Извольте прочесть! Я вам дам! Обязательно прочтите! Иначе мы рассоримся!
Silence falls again. The scholar lies half-reclined on the soft couch and thinks, while Ivan Matveich, leaving his collar in peace, turns his whole attention to his boots. He has not even noticed that two large puddles have formed under his feet from the melted snow. He feels ashamed.
Опять наступает молчание. Ученый полулежит на мягкой кушетке и думает, а Иван Матвеич, оставив в покое воротнички, всё свое внимание обращает на сапоги. Он и не заметил, как под ногами от растаявшего снега образовались две большие лужи. Ему совестно.
"Somehow nothing’s coming together today..." the scholar mutters. "Ivan Matveich, you’re fond of catching birds too, aren’t you?"
– Что-то не клеится сегодня... – бормочет ученый. – Иван Матвеич, вы, кажется, и птиц любите ловить?
"That’s in autumn... Here I don’t catch them, but back home I always did."
– Это осенью... Здесь я не ловлю, а там, дома, всегда ловил.
"Just so... very good, indeed. But we must get on with the writing all the same."
– Так-с... хорошо-с. А писать все-таки нужно.
The scholar rises resolutely and begins to dictate, but after ten lines sits back down on the couch.
Ученый решительно встает и начинает диктовать, но через десять строк опять садится на кушетку.
"No, we’d better put it off until tomorrow morning, I suppose," he says. "Come tomorrow morning, only earlier, by nine o’clock. Heaven help you if you’re late."
– Нет уж, вероятно, отложим до завтрашнего утра, – говорит он. – Приходите завтра утром, только пораньше, часам к девяти. Храни вас бог опоздать.
Ivan Matveich sets down his pen, rises from the table, and sits down on another chair. Some five minutes pass in silence, and he begins to feel that it is time for him to go, that he is superfluous here, but the scholar’s study is so cozy, bright, and warm, and the impression of the sweet rusks and sweet tea is still so fresh, that his heart contracts at the mere thought of home. At home there is poverty, hunger, cold, a grumbling father, reproaches, while here it is so peaceful, so quiet, and they even take an interest in his tarantulas and his birds.
Иван Матвеич кладет перо, встает из-за стола и садится на другой стул. Проходит минут пять в молчании, и он начинает чувствовать, что ему пора уходить, что он лишний, но в кабинете ученого так уютно, светло и тепло, и еще настолько свежо впечатление от сдобных сухарей и сладкого чая, что у него сжимается сердце от одной только мысли о доме. Дома – бедность, голод, холод, ворчун-отец, попреки, а тут так безмятежно, тихо и даже интересуются его тарантулами и птицами.
The scholar looks at the clock and takes up a book.
Ученый смотрит на часы и берется за книгу.
"So you’ll give me the Gogol?" Ivan Matveich asks, rising.
– Так вы дадите мне Гоголя? – спрашивает Иван Матвеич, поднимаясь.
"I will, I will. But where are you rushing off to, my dear fellow? Sit a while, tell me something..."
– Дам, дам. Только куда же вы спешите, голубчик? Посидите, расскажите что-нибудь...
Ivan Matveich sits back down and smiles broadly. Almost every evening he sits in this study, and every time he senses in the scholar’s voice and glance something remarkably soft, drawing him in, as though it were the voice and glance of family. There are even moments when it seems to him that the scholar has grown attached to him, grown used to him, and that if he scolds him for being late, it is only because he misses his chatter about tarantulas and about how they catch young goldfinches on the Don.
Иван Матвеич садится и широко улыбается. Почти каждый вечер сидит он в этом кабинете и всякий раз чувствует в голосе и во взгляде ученого что-то необыкновенно мягкое, притягательное, словно родное. Бывают даже минуты, когда ему кажется, что ученый привязался к нему, привык, и если бранит его за опаздывания, то только потому, что скучает по его болтовне о тарантулах и о том, как на Дону ловят щеглят.
Notes
Примечания