The Steed and the Trembling Doe
Конь и трепетная лань
Headnote
1 "The Steed and the Trembling Doe" (Конь и трепетная лань) appeared in 1885, during Chekhov’s prolific years writing short comic sketches for the Petersburg and Moscow weeklies. The title borrows a stock Russian idiom for an ill-matched pair – pairing a powerful, restless animal with a timid one – and applies it, with gentle irony, to a marriage: Vasya, a hard-drinking newspaper reporter who staggers home each night from taverns and fires he has covered as a police-blotter journalist, and his wife Katyusha, who lies awake rehearsing, night after night, the same fantasy of a tidy provincial life – a house with a yard, a respectable civil-service post, decent neighbors – that might save him from himself. The story is almost entirely dialogue, a single overheard domestic scene stretched from three in the morning to the following noon, and it belongs to the vein of the era’s sketch literature that finds its comedy and its pathos in the rhythms of ordinary marital speech rather than in incident.
Chekhov gives the reader no melodrama and no resolution: Vasya’s drunken, half-serious promise to write to her uncle, wrung out of him at the low point of a hangover, evaporates by the time he leaves for the day, and Katyusha’s closing line – that there is no point writing after all – lands as quietly devastating rather than tragic. It is a small, exact study of a couple worn down by poverty and habit, each performing the same scene for what both of them already suspect is not the first or the last time.
Three o’clock in the morning. The Fibrovs, husband and wife, are not asleep. He tosses from side to side, spitting every now and then, while she, a small, thin brunette, lies motionless, gazing pensively at the open window, into which the dawn looks, unsociable and stern...
Третий час ночи. Супруги Фибровы не спят. Он ворочается с боку на бок и то и дело сплевывает, она, маленькая худощавая брюнеточка, лежит неподвижно и задумчиво смотрит на открытое окно, в которое нелюдимо и сурово глядится рассвет...
“I can’t sleep!” she sighs. “Are you feeling sick?”
– Не спится! – вздыхает она. – Тебя мутит?
“Yes, a little.”
– Да, немножко.
“I don’t understand, Vasya, how you’re not sick of coming home in this state every single day! Not a night passes that you’re not ill. It’s shameful!”
– Не понимаю, Вася, как тебе не надоест каждый день являться домой в таком виде! Не проходит ночи, чтоб ты не был болен. Стыдно!
“Well, forgive me... It happened by accident. I had a bottle of beer at the editorial office, and then at the ‘Arkadia’ I overdid it a bit. Forgive me.”
– Ну, извини... Я это нечаянно. Выпил в редакции бутылку пива, да в "Аркадии" немножко перепустил. Извини.
“What is there to forgive? You yourself must find it disgusting and vile. Spitting, hiccuping... God knows what you look like. And this every single night, every night! I can’t remember the last time you came home sober.”
– Да что извинять? Самому тебе должно быть противно и гадко. Плюет, икает... Бог знает на что похож. И ведь это каждую ночь, каждую ночь! Я не помню, когда ты являлся домой трезвым.
“I don’t want to drink, but somehow it drinks itself. It’s this damnable job of mine. All day roaming about the city. Here you have a shot, there a beer, and then, look, you run into a drinking friend... you can’t not drink. And sometimes you can’t get information without knocking back a bottle of vodka with some swine or other. Today, for instance, at the fire, there was no way not to drink with the agent.”
– Я не хочу пить, да оно как-то само собой пьется. Должность такая анафемская. Целый день по городу рыскаешь. Там рюмку выпьешь, в другом месте пива, а там, глядь, приятель пьющий встретился... нельзя не выпить. А иной раз и сведения не получишь без того, чтоб с какой-нибудь свиньей бутылку водки не стрескать. Сегодня, например, на пожаре нельзя было с агентом не выпить.
“Yes, a cursed job!” sighs the brunette. “You ought to give it up, Vasya!”
– Да, проклятая должность! – вздыхает брюнетка. – Бросил бы ты ее, Вася!
“Give it up? How could I!”
– Бросить? Как можно!
“Very easily. It would be one thing if you were a real writer, if you wrote good verses or novellas, but no, you’re some sort of reporter, writing about thefts and fires. You write such trifles that sometimes it’s embarrassing even to read them. It would be all right, perhaps, if you earned a great deal, say two or three hundred roubles a month, but instead you get some miserable fifty roubles, and even that irregularly. We live poor and dirty. Our flat reeks of the laundress, and all around us live nothing but tradesmen and loose women. All day long you hear nothing but foul words and songs. We haven’t a stick of furniture, not a scrap of linen. You’re dressed so shabbily, so poorly, that the landlady looks down her nose at you, and I’m worse off than any dressmaker’s girl. We eat worse than any day-laborers... You eat some sort of muck in taverns somewhere, and probably not even at your own expense, while I – God alone knows what I eat. Now if we were some sort of plebeians, uneducated people, I could reconcile myself to this kind of life, but you’re a nobleman, you finished university, you speak French. I finished at the institute, I was raised to expect better.”
– Очень можно. Добро бы ты писатель настоящий был, писал бы хорошие стихи или повести, а то так, репортер какой-то, про кражи да пожары пишешь. Такие пустяки пишешь, что иной раз и читать совестно. Хорошо бы еще, пожалуй, если б зарабатывал много, этак рублей двести-триста в месяц, а то получаешь какие-то несчастные пятьдесят рублей, да и то неаккуратно. Живем мы бедно, грязно. Квартира прачечной пропахла, кругом всё мастеровые да развратные женщины живут. Целый день только и слышишь неприличные слова и песни. Ни мебели у нас, ни белья. Ты одет неприлично, бедно, так что хозяйка на тебя тыкает, я хуже модистки всякой. Едим мы хуже всяких поденщиков... Ты где-то на стороне в трактирах какую-то дрянь ешь, и то, вероятно, не на свой счет, я... одному только богу известно, что я ем. Ну, будь мы какие-нибудь плебеи, необразованные, тогда бы помирилась я с этим житьем, а то ведь ты дворянин, в университете кончил, по-французски говоришь. Я в институте кончила, избалована.
“Wait a bit, Katyusha, they’ll invite me to run the chronicle section at the ‘Night-Blindness,’ and then we’ll live differently. I’ll take an apartment then.”
– Погоди, Катюша, пригласят меня в "Куриную слепоту" отдел хроники вести, тогда иначе заживем. Я номер тогда возьму.
“That’s the third year you’ve been promising me that. And what’s the use, even if they do invite you? However much you earned, you’d drink it all away just the same. You won’t stop keeping company with your writers and actors! Do you know what, Vasya? I ought to write to Uncle Dmitri Fyodorych in Tula. He’d find you a splendid position somewhere, in a bank or a government office. Wouldn’t that be good, Vasya? You’d go to work like other people, you’d get your salary on the twentieth of every month – and no more trouble! We’d rent ourselves a little house with a yard, with sheds, with a hayloft. Out there, for two hundred roubles a year, you can rent a splendid house. We’d buy furniture, dishes, tablecloths, we’d hire a cook and dine every day. You’d come home from the office at three o’clock, glance at the table, and there’d be clean place settings on it, radishes, all sorts of appetizers. We’d keep hens, ducks, pigeons, we’d buy a cow. In the provinces, if you don’t live extravagantly and don’t drink it all away, all of this can be had for a thousand roubles a year. And our children wouldn’t keep dying from the damp, as they do now, and I wouldn’t have to be forever dragging myself to the hospital. Vasya, I beg you before God, let’s go live in the provinces!”
– Это уж ты мне третий год обещаешь. Да что толку, если и пригласят? Сколько бы ты ни получал, всё равно пропьешь. Не перестанешь же водить компанию со своими писателями и актерами! А знаешь что, Вася? Написала бы я к дяде Дмитрию Федорычу в Тулу. Нашел бы он тебе прекрасное место где-нибудь в банке или казенном учреждении. Хорошо, Вася? Ходил бы ты, как люди, на службу, получал бы каждое 20-е число жалованье – и горя мало! Наняли бы мы себе дом-особнячок с двором, с сараями, с сенником. Там за двести рублей в год отличный дом можно нанять. Купили бы мебели, посуды, скатертей, наняли бы кухарку и обедали бы каждый день. Пришел бы ты со службы в три часа, взглянул на стол, а на нем чистенькие приборы, редиска, закуска разная. Завели бы мы себе кур, уток, голубей, купили бы корову. В провинции, если не роскошно жить и не пропивать, всё это можно иметь за тысячу рублей в год. И дети бы наши не умирали от сырости, как теперь, и мне бы не приходилось таскаться то и дело в больницу. Вася, богом молю тебя, поедем жить в провинцию!
“You’d die of boredom out there among the savages.”
– Там с дикарями от скуки подохнешь.
“And is it so merry here? We have no society, no acquaintances... With the clean, decently respectable people you have only business acquaintance, but socially you’re not acquainted with anyone. Who comes to see us? Well, who? This Kleopatra Sergeyevna. To your mind she’s a celebrity, she writes musical feuilletons, but to my mind she’s a kept woman, a loose woman. Is it proper for a woman to drink vodka and take off her corset in front of men? She writes articles, she’s forever talking about honesty, and yet she borrowed a rouble from me last year and still hasn’t paid it back. Then there’s this favorite poet of yours who comes round. You’re proud to be acquainted with such a celebrity, but judge honestly: is he worth it?”
– А здесь разве весело? Ни общества у нас, ни знакомства... С чистенькими, мало-мальски порядочными людьми у тебя только деловое знакомство, а семейно ни с кем ты не знаком. Кто у нас бывает? Ну, кто? Эта Клеопатра Сергеевна. По-твоему, она знаменитость, фельетоны музыкальные пишет, а по-моему – она содержанка, распущенная женщина. Ну, можно ли женщине пить водку и при мужчинах корсет снимать? Пишет статьи, говорит постоянно о честности, а как взяла в прошлом году у меня рубль взаймы, так до сих пор не отдает. Потом, ходит к тебе этот твой любимый поэт. Ты гордишься, что знаком с такой знаменитостью, а рассуди ты по совести: стоит ли он этого?
“The most honest of men!”
– Честнейший человек!
“But there’s precious little merriment in him. He comes to us only in order to get drunk... He drinks and tells indecent anecdotes. Only the other day, for instance, he got soused and slept here on the floor the whole night. And the actors! When I was a girl I worshipped these celebrities, but ever since I married you, I can’t look at the theater with any indifference. Forever drunk, coarse, they don’t know how to behave in women’s company, arrogant, they go about in filthy jackboots. A dreadfully tiresome lot! I don’t understand what you find so merry in their anecdotes, which they tell with such loud, hoarse laughter! And you look at them, somehow, so fawningly, as though these celebrities were doing you a favor by being acquainted with you... Pah!”
– Но веселого в нем очень мало. Приходит к нам для того только, чтобы напиться... Пьет и рассказывает неприличные анекдоты. Третьего дня, например, нализался и проспал здесь на полу целую ночь. А актеры! Когда я была девушкой, то боготворила этих знаменитостей, с тех пор же, как вышла за тебя, я не могу на театр глядеть равнодушно. Вечно пьяны, грубы, не умеют держать себя в женском обществе, надменны, ходят в грязных ботфортах. Ужасно тяжелый народ! Не понимаю, что веселого ты находишь в их анекдотах, которые они рассказывают с громким, хриплым смехом! И глядишь ты. на них как-то заискивающе, словно одолжение делают тебе эти знаменитости, что знакомы с тобой... Фи!
“Leave off, please!”
– Оставь, пожалуйста!
“But out there, in the provinces, officials would come to see us, high school teachers, officers. All well-brought-up people, gentle, without pretensions. They’d drink their tea, have a glass if you offer it, and go. No noise, no anecdotes, everything so sedate, so delicate. They sit, you know, in armchairs and on the sofa and discuss all sorts of things, while the maid brings them tea with jam and rusks. After tea they play the piano, they drink, they dance. Wouldn’t that be nice, Vasya! Around midnight a light supper: sausage, cheese, roast meat left over from dinner... After supper you go to see the ladies home, while I stay at home and tidy up.”
– А там, в провинции, ходили бы к нам чиновники, учителя гимназии, офицеры. Народ всё воспитанный, мягкий, без претензий. Напьются чаю, выпьют по рюмке, если подашь, и уйдут. Ни шуму, ни анекдотов, всё так степенно, деликатно. Сидят, знаешь, на креслах и на диване и рассуждают о разных разностях, а тут горничная разносит им чай с вареньем и с сухариками. После чаю играют на рояле, пьют, пляшут. Хорошо, Вася! Часу в двенадцатом легонькая закуска: колбаса, сыр, жаркое, что от обеда осталось... После ужина ты идешь дам провожать, а я остаюсь дома и прибираю.
“It’s dull, Katyusha!”
– Скучно, Катюша!
“If it’s dull at home, then go to the club, or out for a walk... Here, out walking, you won’t meet a single familiar soul, you’re driven to drink willy-nilly, but out there, whomever you meet, everyone is an acquaintance. You can talk with whomever you like... Teachers, lawyers, doctors – there’s someone to exchange an intelligent word with... Out there they take a great interest in educated people, Vasya! You’d be among the foremost there...”
– Если дома скучно, то ступай в клуб или на гулянье... Здесь на гуляньях души знакомой не встретишь, поневоле запьешь, а там кого ни встретил, всякий тебе знаком. С кем хочешь, с тем и беседуй... Учителя, юристы, доктора – есть с кем умное слово сказать... Образованными там очень интересуются, Вася! Ты бы там одним из первых был...
And Katyusha dreams aloud for a long while... The lead-gray light beyond the window gradually turns white... The stillness of the night imperceptibly gives way to the morning’s stirring. The reporter is not asleep; he listens, and every now and then raises his heavy head to spit... Suddenly, to Katyusha’s surprise, he makes an abrupt movement and leaps from the bed... His face is pale, sweat on his brow...
И долго мечтает вслух Катюша... Серо-свинцовый свет за окном постепенно переходит в белый... Тишина ночи незаметно уступает свое место утреннему оживлению. Репортер не спит, слушает и то и дело приподнимает свою тяжелую голову, чтобы сплюнуть... Вдруг, неожиданно для Катюши, он делает резкое движение и вскакивает с постели... Лицо его бледно, на лбу пот...
“I feel devilishly sick,” he interrupts Katyusha’s musings. “Wait, I’ll just...”
– Чертовски меня мутит, – перебивает он мечтания Катюши. – Постой, я сейчас...
Throwing the blanket over his shoulders, he hurries out of the room. There occurs with him an unpleasant incident, so familiar, in its morning visits, to men who drink. Two minutes later he returns, pale, languid... He sways slightly... On his face is an expression of loathing, of despair, almost of horror, as though he has only just now understood the full outward wretchedness of his own existence. The daylight illuminates before him the poverty and squalor of his room, and the expression of hopelessness on his face grows even more vivid.
Накинув на плечи одеяло, он быстро выбегает из комнаты. С ним происходит неприятный казус, так знакомый по своим утренним посещениям пьющим людям. Минуты через две он возвращается бледный, томный... Его пошатывает... На лице его выражение омерзения, отчаяния, почти ужаса, словно он сейчас только понял всю внешнюю неприглядность своего житья-бытья. Дневной свет освещает перед ним бедность и грязь его комнаты, и выражение безнадежности на его лице становится еще живее.
“Katyusha, write to your uncle!” he mutters.
– Катюша, напиши дяде! – бормочет он.
“Really? You agree?” the brunette exults. “I’ll write tomorrow, and I give you my word of honor that you’ll get a splendid position! Vasya, this isn’t... you’re not just saying it?”
– Да? Ты согласен? – торжествует брюнетка. – Завтра же напишу и даю тебе честное слово, что ты получишь прекрасное место! Вася, ты это... не нарочно?
“Katyusha, I beg you... for God’s sake...”
– Катюша, прошу... ради бога...
And Katyusha again begins to dream aloud. To the sound of her own voice she falls asleep. She dreams of the little house with its own yard, across which her very own hens and ducks strut solemnly. She sees pigeons looking down at her from the dormer window, and hears a cow lowing. All around is quiet: no lodger-neighbors, no hoarse laughter, not even that hateful, hurrying scratch of pens to be heard. Vasya walks decorously and nobly past the little garden fence to the gate. He is going to the office. And her soul is filled with a sense of peace, in which nothing is wanted, and little is thought...
И Катюша опять начинает мечтать вслух. Под звук своего голоса и засыпает она. Снится ей дом-особнячок, двор, по которому солидно шагают ее собственные куры и утки. Она видит, как из слухового окна глядят на нее голуби, и слышит, как мычит корова. Кругом всё тихо: ни соседей-жильцов, ни хриплого смеха, не слышно даже этого ненавистного, спешащего скрипа перьев. Вася чинно и благородно шагает около палисадника к калитке. Это идет он на службу. И душу ее наполняет чувство покоя, когда ничего не желается, мало думается...
Toward noon she wakes in the most excellent frame of mind. The sleep has done her good. But now, rubbing her eyes, she looks at the spot where Vasya was tossing so recently, and the feeling of joy that had enveloped her drops away from her like a heavy bullet. Vasya has gone, to return late at night in an unsober state, as he returned yesterday, the day before... always... Once again she will dream, once again loathing will flicker across his face.
К полудню просыпается она в прекраснейшем настроении духа. Сон благотворно повлиял на нее. Но вот, протерев глаза, она глядит на то место, где так недавно ворочался Вася, и обхватывавшее ее чувство радости сваливается с нее, как тяжелая пуля. Вася ушел, чтобы возвратиться поздно ночью в нетрезвом виде, как возвращался он вчера, третьего дня... всегда... Опять она будет мечтать, опять на лице его мелькнет омерзение.
“No use writing to Uncle!” she sighs.
– Незачем писать дяде! – вздыхает она.
Notes
Примечания