Gooseberries
Крыжовник
Headnote
1 “Gooseberries” (“Крыжовник”) appeared in Russkaya Mysl in the summer of 1898, in the same number as “About Love” and a few weeks after “The Man in a Case.” Chekhov wrote all three at Melikhovo in his last months there, before his lungs sent him south for good. He had meant to go on and did not; what remains is the group readers have called the little trilogy ever since, three stories held together by one device – Burkin, a gymnasium teacher, and Ivan Ivanych Chimsha-Gimalaysky, a veterinary surgeon, driven indoors by weather and telling each other, in turn, about a life that has shut itself in. This is the middle story, and it moves the frame from a village shed to Alyokhin’s estate at Sofyino, where the rain that begins here is still falling when the third story opens the next day. Ivan Ivanych, who lay awake at the end of the first story with his objection unmade, is the teller now.
2 The life he describes is his brother’s. Nikolai Ivanych spends thirty years at a desk in a provincial treasury office wanting a small property with gooseberry bushes on it, starves himself for the money, marries an elderly widow for hers and starves her to death, and at last buys a hundred and twelve desyatinas between a brickworks and a bone-burning factory, with a river the color of coffee and no gooseberries at all. He sends for twenty bushes. When the first crop comes in, hard and sour, he eats it through tears and calls it delicious. Behind the story stands a quarrel Chekhov had been conducting for years with the doctrine of moral self-limitation he had once found persuasive in Tolstoy, and the argument surfaces in a single phrase: the received wisdom that a man needs only three arshins of earth. Three arshins, Ivan Ivanych answers, are what a corpse needs. A man needs the whole globe.
3 Then comes the passage that has outlived everything else in the story – the demand that someone stand behind the door of every contented person with a little hammer and knock, and keep knocking, to say that misfortune exists. What is easy to forget, quoting it, is what Chekhov does with it. He has already shown Ivan Ivanych swimming in the rain in helpless delight, shouting at the sky; he shows him afterward pleading with a near-stranger to do good, with a smile the narrator calls pitiful, as though he were begging for himself; and he lets the speech fail. Burkin and Alyokhin are bored by it. They would rather hear about elegant people and women, and what genuinely holds them is the beautiful servant moving noiselessly across the carpet. The moralist is put to bed, asks forgiveness for sinners, pulls the blanket over his head, and leaves behind a pipe that stinks so badly of stale tobacco that Burkin cannot sleep for trying to locate the smell. Chekhov gives his most famous indictment of complacency to a man who is himself comfortable, and then declines to tell us what it is worth.
4 A note on the rendering. Several Russian measures and institutions are kept rather than converted, since converting them would flatten a texture the story depends on: the arshin and the desyatina, the shchi Nikolai dreams of eating on the grass, and the half-bucket of vodka he stands the village on his name day – a fixed quantity, and the repetition of it is Ivan Ivanych’s disgust. The estate’s name in his brother’s letters, Chumbaroklova Wasteland, otherwise Gimalayskoye, uses the old formula of a land deed for recording a second name, and Ivan Ivanych’s joke is to call the place by that tail end of it alone. The instrument behind the door is a diminutive in Russian, a little hammer and not a mallet, and it is kept small here: the whole point of the image is that so slight a thing would be enough. The line of Pushkin quoted over the sour berries comes from the poem “The Hero”; Chekhov’s speaker gives it from memory, dropping a word and shifting the poet’s “me” to “us,” and it is translated here as he actually says it rather than corrected back to the original.
Gooseberries
КРЫЖОВНИК
Ever since early morning the whole sky had been covered over with rain clouds; it was still, not hot, and dull, as it is on gray overcast days when the clouds have hung a long time over the field and you wait for rain and it does not come. Ivan Ivanych, the veterinary surgeon, and Burkin, the gymnasium teacher, had grown tired of walking, and the field seemed to them endless. Far ahead the windmills of the village of Mironositskoye were barely visible; to the right a line of hills stretched away and then disappeared far beyond the village, and both of them knew that this was the river bank, that there were meadows there, green willows, country estates, and that if you stood on one of the hills you would see from there another field just as enormous, the telegraph line, and a train that from a distance looks like a crawling caterpillar, and that in clear weather even the town is visible from there. Now, in the still weather, when all nature seemed gentle and pensive, Ivan Ivanych and Burkin were filled with love for this field, and both were thinking how great, how beautiful this country was.
Еще с раннего утра всё небо обложили дождевые тучи; было тихо, не жарко и скучно, как бывает в серые пасмурные дни, когда над полем давно уже нависли тучи, ждешь дождя, а его нет. Ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин уже утомились идти, и поле представлялось им бесконечным. Далеко впереди еле были видны ветряные мельницы села Мироносицкого, справа тянулся и потом исчезал далеко за селом ряд холмов, и оба они знали, что это берег реки, там луга, зеленые ивы, усадьбы, и если стать на один из холмов, то оттуда видно такое же громадное поле, телеграф и поезд, который издали похож на ползущую гусеницу, а в ясную погоду оттуда бывает виден даже город. Теперь, в тихую погоду, когда вся природа казалась кроткой и задумчивой, Иван Иваныч и Буркин были проникнуты любовью к этому полю и оба думали о том, как велика, как прекрасна эта страна.
“Last time, when we were in the shed belonging to Prokofy the village elder,” said Burkin, “you were going to tell some story.”
“Yes, I meant then to tell you about my brother.”
– Да, я хотел тогда рассказать про своего брата.
Ivan Ivanych gave a long sigh and lit his pipe in order to begin the story, but just at that moment the rain came on. And in five minutes or so it was pouring hard, a settled rain, and it was difficult to foresee when it would end. Ivan Ivanych and Burkin stopped, considering; the dogs, already wet, stood with their tails between their legs and looked at them with tenderness.
Иван Иваныч протяжно вздохнул и закурил трубочку, чтобы начать рассказывать, но как раз в это время пошел дождь. И минут через пять лил уже сильный дождь, обложной, и трудно было предвидеть, когда он кончится. Иван Иваныч и Буркин остановились в раздумье; собаки, уже мокрые, стояли, поджав хвосты, и смотрели на них с умилением.
“Let us go.”
– Пойдемте.
They turned aside and walked on over the mown field, now straight ahead, now bearing to the right, until they came out onto the road. Soon poplars came into view, and a garden, then the red roofs of barns; the river glinted, and a view opened onto a wide reach with a mill and a white bathing-house. This was Sofyino, where Alyokhin lived.
The mill was working, drowning the noise of the rain; the dam trembled. Here wet horses stood by the carts with their heads hanging, and people walked about with sacks over their heads. It was damp, muddy, cheerless, and the reach had a cold, malevolent look. Ivan Ivanych and Burkin already felt a sensation of wetness, of uncleanness, of discomfort through the whole body; their feet were heavy with mud, and when they had crossed the dam and were climbing toward the manor barns they were silent, as though they were angry with each other.
Мельница работала, заглушая шум дождя; плотина дрожала. Тут около телег стояли мокрые лошади, понурив головы, и ходили люди, накрывшись мешками. Выло сыро, грязно, неуютно, и вид у плеса был холодный, злой. Иван Иваныч и Буркин испытывали уже чувство мокроты, нечистоты, неудобства во всем теле, ноги отяжелели от грязи, и когда, пройдя плотину, они поднимались к господским амбарам, то молчали, точно сердились друг на друга.
In one of the barns a winnowing machine was clattering; the door was open, and dust was pouring out of it. On the threshold stood Alyokhin himself, a man of about forty, tall, stout, with long hair, looking more like a professor or an artist than a landowner. He was wearing a white shirt that had not been washed in a long time, with a cord for a belt, drawers instead of trousers, and mud and straw were stuck to his boots as well. His nose and his eyes were black with dust. He recognized Ivan Ivanych and Burkin and was evidently very glad of them.
В одном из амбаров шумела веялка; дверь была открыта, и из нее валила пыль. На пороге стоял сам Алехин, мужчина лет сорока, высокий, полный, с длинными волосами, похожий больше на профессора или художника, чем на помещика. На нем была белая, давно не мытая рубаха с веревочным пояском, вместо брюк кальсоны, и на сапогах тоже налипли грязь и солома. Нос и глаза были черны от пыли. Он узнал Ивана Иваныча и Буркина и, по-видимому, очень обрадовался.
“Come into the house, gentlemen,” he said, smiling. “I’ll be with you at once, this very minute.”
– Пожалуйте, господа, в дом, – сказал он, улыбаясь. – Я сейчас, сию минуту.
The house was large, of two storeys. Alyokhin lived downstairs, in two vaulted rooms with small windows where the stewards had once lived; the furnishings here were plain, and there was a smell of rye bread, cheap vodka, and harness. Upstairs, in the formal rooms, he was seldom to be found, only when guests came. Ivan Ivanych and Burkin were met in the house by the maid, a young woman so beautiful that they both stopped short at once and looked at each other.
Дом был большой, двухэтажный. Алехин жил внизу, в двух комнатах со сводами и с маленькими окнами, где когда-то жили приказчики; тут была обстановка простая, и пахло ржаным хлебом, дешевою водкой и сбруей. Наверху же, в парадных комнатах, он бывал редко, только когда приезжали гости. Ивана Иваныча и Буркина встретила в доме горничная, молодая женщина, такая красивая, что они оба разом остановились и поглядели друг на друга.
“You cannot imagine how glad I am to see you, gentlemen,” Alyokhin was saying, following them into the front hall. “I never expected this! Pelageya,” he said, turning to the maid, “give the guests something to change into. And I’ll change as well, while we are about it. Only I must go and wash first, or else – I don’t believe I have washed since the spring. Wouldn’t you like to go down to the bathing-house, gentlemen, while things are being got ready here.”
– Вы не можете себе представить, как я рад видеть вас, господа, – говорил Алехин, входя за ними в переднюю. – Вот не ожидал! Пелагея, – обратился он к горничной, – дайте гостям переодеться во что-нибудь. Да кстати и я переоденусь. Только надо сначала пойти помыться, а то я, кажется, с весны не мылся. Не хотите ли, господа, пойти в купальню, а тут пока приготовят.
“Yes, it is a long time since I washed,” he said, undressing. “My bathing-house, as you see, is a good one, my father built it, but somehow there is never time to wash.”
– Да, давно я уже не мылся, – говорил он, раздеваясь. – Купальня у меня, как видите, хорошая, отец еще строил, но мыться как-то всё некогда.
He sat down on the step and soaped his long hair and his neck, and the water around him turned brown.
Он сел на ступеньке и намылил свои длинные волосы и шею, и вода около него стала коричневой.
“Yes, I must say...” Ivan Ivanych brought out significantly, looking at his head.
– Да, признаюсь... – проговорил Иван Иваныч значительно, глядя на его голову.
“It is a long time since I washed...” Alyokhin repeated in embarrassment, and he soaped himself once more, and the water around him turned dark blue, like ink.
– Давно я уже не мылся... – повторил Алехин конфузливо и еще раз намылился, и вода около него стала темно-синей, как чернила.
Ivan Ivanych went outside, threw himself into the water with a splash and swam under the rain, sweeping his arms wide, and waves went out from him, and white lilies rocked on the waves; he swam out to the very middle of the reach and dived, and a minute later came up in another place and swam on, and kept diving, trying to touch the bottom. “Ah, my God...” he kept repeating, delighting in it. “Ah, my God...” He swam as far as the mill, said something there to the peasants and turned back, and in the middle of the reach he lay on his back, holding his face up to the rain. Burkin and Alyokhin were dressed already and ready to go, and he was still swimming and diving.
Иван Иваныч вышел наружу, бросился в воду с шумом и поплыл под дождем, широко взмахивая руками, и от него шли волны, и на волнах качались белые лилии; он доплыл до самой середины плеса и нырнул, и через минуту показался на другом месте и поплыл дальше, и всё нырял, стараясь достать дна. "Ах, боже мой... – повторял он, наслаждаясь. – Ах, боже мой..." Доплыл до. мельницы, о чем-то поговорил там с мужиками и повернул назад, и на середине плеса лег, подставляя свое лицо под дождь. Буркин и Алехин уже оделись и собрались уходить, а он всё плавал и нырял.
“Ah, my God...” he was saying. “Ah, Lord have mercy.”
– Ах, боже мой... – говорил он. – Ах, господи помилуй.
They went back to the house. And only when the lamp had been lit in the big drawing room upstairs, and Burkin and Ivan Ivanych, dressed in silk dressing gowns and warm slippers, were sitting in armchairs, and Alyokhin himself, washed and combed, in a new frock coat, was walking about the drawing room, evidently relishing the warmth, the cleanness, the dry clothes, the light footwear, and when the beautiful Pelageya, stepping noiselessly over the carpet and smiling softly, brought in tea and jam on a tray – only then did Ivan Ivanych begin his story, and it seemed that he was being listened to not by Burkin and Alyokhin alone, but also by the old and young ladies and the officers who looked out calmly and severely from their gilt frames.
Вернулись в дом. И только когда в большой гостиной наверху зажгли лампу, и Буркин и Иван Иваныч, одетые в шелковые халаты и теплые туфли, сидели в креслах, а сам Алехин, умытый, причесанный, в новом сюртуке, ходил по гостиной, видимо, с наслаждением ощущая тепло, чистоту, сухое платье, легкую обувь, и когда красивая Пелагея, бесшумно ступая по ковру и мягко улыбаясь, подавала на подносе чай с вареньем, только тогда Иван Иваныч приступил к рассказу, и казалось, что его слушали не один только Буркин и Алехин, но также старые и молодые дамы и военные, спокойно и строго глядевшие из золотых рам.
“There are two of us brothers,” he began, “myself, Ivan Ivanych, and the other, Nikolai Ivanych, a couple of years younger. I went in for learning and became a veterinary surgeon, while Nikolai had been sitting in the Treasury office since he was nineteen. Our father, Chimsha-Gimalaysky, came from the cantonists, but having served his way to officer’s rank he left us hereditary nobility and a scrap of an estate. After his death the estate was taken from us for debts; but be that as it may, we spent our childhood in the country, at liberty. Just like peasant children, we spent our days and nights in the field, in the woods, minded the horses, stripped bast, caught fish, and so on and so forth... And you know, anyone who has once in his life caught a ruff, or seen the migrating thrushes in autumn, how they sweep in flocks over the village on clear cool days, is no longer a town dweller, and to the day of his death he will be drawn toward the open. My brother pined in the Treasury office. The years went by, and he sat on in the one place, wrote out the same papers, and thought about one and the same thing: how to get to the country. And little by little this yearning turned into a definite wish, into a dream of buying himself a little place somewhere on the bank of a river or a lake.
– Нас два брата, – начал он, – я, Иван Иваныч, и другой – Николай Иваныч, года на два помоложе. Я пошел по ученой части, стал ветеринаром, а Николай уже с девятнадцати лет сидел в казенной палате. Наш отец Чимша-Гималайский был из кантонистов, но, выслужив офицерский чин, оставил нам потомственное дворянство и именьишко. После его смерти именьишко у нас оттягали за долги, но, как бы ни было, детство мы провели в деревне на воле. Мы, всё равно как крестьянские дети, дни и ночи проводили в поле, в лесу, стерегли лошадей, драли лыко, ловили рыбу, и прочее тому подобное... А вы знаете, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел осенью перелетных дроздов, как они в ясные, прохладные дни носятся стаями над деревней, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю. Мой брат тосковал в казенной палате. Годы проходили, а он всё сидел на одном месте, писал всё те же бумаги и думал всё об одном и том же, как бы в деревню. И эта тоска у него мало-помалу вылилась в определенное желание, в мечту купить себе маленькую усадебку где-нибудь на берегу реки или озера.
He was a kind, gentle man, I was fond of him, but this desire to shut himself up for a whole lifetime in an estate of his own I never sympathized with. It is usual to say that a man needs only three arshins of earth. But three arshins are what a corpse needs, not a man. And they say now, too, that if our intelligentsia has a leaning toward the land and is drawn to country estates, that is a good thing. But those estates are the same three arshins of earth. To go away from the town, from the struggle, from the noise of life, to go away and hide on one’s own estate – that is not life, it is egoism, it is idleness, it is a kind of monasticism, but monasticism without the ascetic feat. A man needs not three arshins of earth, not an estate, but the whole globe, all of nature, where in the open he could display every property and particularity of his free spirit.
Он был добрый, кроткий человек, я любил его, но этому желанию запереть себя на всю жизнь в собственную усадьбу я никогда не сочувствовал. Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку. И говорят также теперь, что если наша интеллигенция имеет тяготение к земле и стремится в усадьбы, то это хорошо. Но ведь эти усадьбы те же три аршина земли. Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе – это не жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига. Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа.
My brother Nikolai, sitting there in his office, dreamed of how he would eat his own shchi, which would send such a delicious smell across the whole yard, would eat it on the green grass, sleep in the sun, sit for hours together on a bench outside the gate and look at the field and the woods. Little books on farming and all those pieces of advice in the almanacs were his joy, his favorite spiritual food; he liked reading the newspapers too, but in them he read nothing except the advertisements announcing that so many desyatinas of arable and meadow, with a house, a river, a garden, a mill, and ponds fed by running water, were for sale. And there took shape in his head garden paths, flowers, fruit, starling boxes, crucians in the ponds, and, you know, all that sort of thing. These imaginary pictures varied according to the advertisements that came his way, but for some reason in every one of them there were invariably gooseberries. Not one estate, not one poetic nook could he imagine without gooseberries in it.
Брат мой Николай, сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке, сидеть но целым часам за воротами на лавочке и глядеть на поле и лес. Сельскохозяйственные книжки и всякие эти советы в календарях составляли его радость, любимую духовную пищу; он любил читать и газеты, но читал в них одни только объявления о том, что продаются столько-то десятин пашни и луга с усадьбой, рекой, садом, мельницей, с проточными прудами. И рисовались у него в голове дорожки в саду, цветы, фрукты, скворечни, караси в прудах и, знаете, всякая эта штука. Эти воображаемые картины были различны, смотря по объявлениям, которые попадались ему, но почему-то в каждой из них непременно был крыжовник. Ни одной усадьбы, ни одного поэтического угла он не мог себе представить без того, чтобы там не было крыжовника.
“Country life has its conveniences,” he used to say. “You sit on the balcony, you drink tea, and your own ducks are swimming on the pond, and there is such a good smell, and... and the gooseberries are growing.”
– Деревенская жизнь имеет свои удобства, – говорил он, бывало. – Сидишь на балконе, пьешь чай, а на пруде твои уточки плавают, пахнет так хорошо и... и крыжовник растет.
He would draw up a plan of his estate, and every time the same things came out on the plan: a) the manor house, b) the servants’ quarters, c) the kitchen garden, d) gooseberries. He lived stingily: he underate, underdrank, dressed God knows how, like a beggar, and saved everything and put it in the bank. He was terribly grasping. It hurt me to look at him, and I used to give him a little and send him something at the holidays, but he hid that away too. Once a man is set on an idea, there is nothing to be done.
Он чертил план своего имения, и всякий раз у него на плане выходило одно и то же: а) барский дом, b) людская, с) огород, d) крыжовник. Жил он скупо: недоедал, недопивал, одевался бог знает как, словно нищий, и всё копил и клал в банк. Страшно жадничал. Мне было больно глядеть на него, и я кое-что давал ему и посылал на праздниках, но он и это прятал. Уж коли задался человек идеей, то ничего не поделаешь.
The years went by, he was transferred to another province, he was over forty already, and still he read the advertisements in the papers and saved. Then I heard he had married. With the same object still, of buying himself an estate with gooseberries, he married an old, ugly widow, without any feeling for her, simply because she had a bit of money. With her too he lived stingily, kept her half-starved, and put her money in the bank in his own name. She had been married before to a postmaster and had grown used with him to pies and fruit cordials, and with her second husband she never saw enough even of black bread; she began to waste away on such a life, and in some three years she up and gave her soul to God. And of course my brother never for one minute thought that he was to blame for her death. Money, like vodka, makes a man queer. In our town a merchant lay dying. Before his death he ordered a plate of honey brought to him and ate all his money and his lottery bonds along with the honey, so that nobody should get them. Once at the railway station I was inspecting a drove of cattle, and just then a horse dealer fell under a locomotive and had his leg cut off. We carry him to the receiving room, the blood is pouring – a terrible business – and he keeps begging us to find his leg, and keeps worrying: there were twenty rubles in the boot on the severed leg, and they might be lost.”
Годы шли, перевели его в другую губернию, минуло ему уже сорок лет, а он всё читал объявления в газетах и копил. Потом, слышу, женился. Всё с той же целью, чтобы купить себе усадьбу с крыжовником, он женился на старой, некрасивой вдове, без всякого чувства, а только потому, что у нее водились деньжонки. Он и с ней тоже жил скупо, держал ее впроголодь, а деньги ее положил в банк на свое имя. Раньше она была за почтмейстером и привыкла у него к пирогам и к наливкам, а у второго мужа и хлеба черного не видала вдоволь; стала чахнуть от такой жизни да года через три взяла и отдала богу душу. И конечно брат мой ни одной минуты не подумал, что он виноват в ее смерти. Деньги, как водка, делают человека чудаком. У нас в городе умирал купец. Перед смертью приказал подать себе тарелку меду и съел все свои деньги и выигрышные билеты вместе с медом, чтобы никому не досталось. Как-то на вокзале я осматривал гурты, и в это время один барышник попал под локомотив и ему отрезало ногу. Несем мы его в приемный покой, кровь льет – страшное дело, а он всё просит, чтобы ногу его отыскали, и всё беспокоится; в сапоге на отрезанной ноге двадцать рублей, как бы не пропали.
“That is out of another opera altogether,” said Burkin.
– Это вы уж из другой оперы, – сказал Буркин.
“After his wife’s death,” Ivan Ivanych went on, having thought for half a minute, “my brother began looking about for an estate. Of course, you may look about for five years and still in the end you will make a mistake and buy something quite unlike what you dreamed of. My brother Nikolai bought, through an agent and with the transfer of a mortgage, a hundred and twelve desyatinas with a manor house, servants’ quarters, and a park, but no orchard, no gooseberries, no ponds with ducks; there was a river, but the water in it was the color of coffee, because on one side of the estate there was a brickworks and on the other a bone-burning works. But my Nikolai Ivanych grieved little over it; he sent for twenty gooseberry bushes, planted them, and settled down to life as a landowner.
– После смерти жены, – продолжал Иван Иваныч, подумав полминуты, – брат мой стал высматривать себе имение. Конечно, хоть пять лет высматривай, но всё же в конце концов ошибешься и купишь совсем не то, о чем мечтал. Брат Николай через комиссионера, с переводом долга, купил сто двенадцать десятин с барским домом, с людской, с парком, но ни фруктового сада, ни крыжовника, ни прудов с уточками; была река, но вода в ней цветом как кофе, потому что по одну сторону имения кирпичный завод, а по другую – костопальный. Но мой Николай Иваныч мало печалился; он выписал себе двадцать кустов крыжовника, посадил и зажил помещиком.
Last year I went to see how he was. I’ll go, I thought, and look at how things stand there. In his letters my brother called his estate this: Chumbaroklova Wasteland, otherwise Gimalayskoye. I arrived at “Otherwise Gimalayskoye” after midday. It was hot. Ditches everywhere, fences, hedges, rows of firs planted about – and you do not know how to drive into the yard or where to put your horse. I walk toward the house, and out to meet me comes a red dog, fat, resembling a pig. She would like to bark, but she is too lazy. The cook came out of the kitchen, barelegged, fat, also resembling a pig, and said that the master was resting after dinner. I go in to my brother; he is sitting up in bed, his knees covered with a blanket; he has aged, grown stout, gone flabby; his cheeks, his nose and his lips push forward – any moment now he will grunt into the blanket.
В прошлом году я поехал к нему проведать. Поеду, думаю, посмотрю, как и что там. В письмах своих брат называл свое имение так: Чумбароклова Пустошь, Гималайское тож. Приехал я в "Гималайское тож" после полудня. Было жарко. Везде канавы, заборы, изгороди, понасажены рядами елки, – и не знаешь, как проехать во двор, куда поставить лошадь. Иду к дому, а навстречу мне рыжая собака, толстая, похожая на свинью. Хочется ей лаять, да лень. Вышла из кухни кухарка, голоногая, толстая, тоже похожая на свинью, и сказала, что барин отдыхает после обеда. Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед, – того и гляди, хрюкнет в одеяло.
We embraced and shed a few tears, out of joy and out of the sad thought that we had once been young and were now both gray and it was time to die. He dressed and took me out to show me his estate.
Мы обнялись и всплакнули от радости и от грустной мысли, что когда-то были молоды, а теперь оба седы и умирать пора. Он оделся и повел меня показывать свое имение.
“Well, how do you get on here?” I asked.
– Ну, как ты тут поживаешь? – спросил я.
“Oh, not badly, thank God, I live well.”
– Да ничего, слава богу, живу хорошо.
This was no longer the timid poor devil of a clerk, but a real landowner, a gentleman. He had settled in here already, grown used to it and got a taste for it; he ate a great deal, washed in the bathhouse, was putting on flesh, was already at law with the commune and with both works, and took great offense when the peasants did not call him “Your Honor.” And he looked after his soul in a solid, gentlemanly way, and performed his good works not simply but with an air of importance. And what good works? He treated the peasants for every illness with soda and castor oil, and on his name day he had a thanksgiving service held in the middle of the village, and afterward stood them half a bucket of vodka, thinking that was the thing to do. Ah, those dreadful half-buckets! Today the fat landowner hauls the peasants before the land captain for letting their cattle stray onto his crops, and tomorrow, on a solemn occasion, he stands them half a bucket, and they drink and shout hurrah, and drunk they bow down at his feet. A change of life for the better, being well fed, idleness – these develop in the Russian a self-conceit of the most insolent kind. Nikolai Ivanych, who once in the Treasury office had been afraid to hold views of his own even for himself alone, now uttered nothing but truths, and in the tone of a minister of state: “Education is essential, but for the common people it is premature”; “corporal punishment is generally harmful, but in certain cases it is useful and cannot be replaced.”
Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин. Он уж обжился тут, привык и вошел во вкус; кушал много, в бане мылся, полнел, уже судился с обществом и с обоими заводами и очень обижался, когда мужики не называли его "ваше высокоблагородие". И о душе своей заботился солидно, по-барски, и добрые дела творил не просто, а с важностью. А какие добрые дела? Лечил мужиков от всех болезней содой и касторкой и в день своих именин служил среди деревни благодарственный молебен, а потом ставил полведра, думал, что так нужно. Ах, эти ужасные полведра! Сегодня толстый помещик тащит мужиков к земскому начальнику за потраву, а завтра, в торжественный день, ставит им полведра, а они пьют и кричат ура, и пьяные кланяются ему в ноги. Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность развивают в русском человеке самомнение, самое наглое. Николай Иваныч, который когда-то в казенной палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр: "Образование необходимо, но для народа оно преждевременно", "телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы".
“I know the people and I know how to handle them,” he would say. “The people love me. I have only to move a finger and the people will do anything I want for me.”
– Я знаю народ и умею с ним обращаться, – говорил он. – Меня народ любит. Стоит мне только пальцем шевельнуть, и для меня народ сделает всё, что захочу.
And all of this, mind you, was said with an intelligent, kindly smile. Twenty times over he repeated: “we noblemen,” “I, as a nobleman”; evidently he no longer remembered that our grandfather had been a peasant and our father a soldier. Even our surname, Chimsha-Gimalaysky, which is in essence preposterous, seemed to him now sonorous, distinguished, and very agreeable.
И всё это, заметьте, говорилось с умной, доброю улыбкой. Он раз двадцать повторил: "мы, дворяне", "я, как дворянин"; очевидно, уже не помнил, что дед наш был мужик, а отец – солдат. Даже наша фамилия Чимша-Гималайский, в сущности несообразная, казалась ему теперь звучной, знатной и очень приятной.
But the point is not him; it is myself. I want to tell you what a change took place in me during those few hours while I was at his place. In the evening, while we were drinking tea, the cook brought a full plate of gooseberries to the table. These had not been bought; they were his own gooseberries, picked for the first time since the bushes had been planted. Nikolai Ivanych laughed and for a minute looked at the gooseberries in silence, with tears – he could not speak for emotion – then he put one berry into his mouth, glanced at me with the triumph of a child who has at last got the toy he wanted, and said:
Но дело не в нем, а во мне самом. Я хочу вам рассказать, какая перемена произошла во мне в эти немногие часы, пока я был в его усадьбе. Вечером, когда мы пили чай, кухарка подала к столу полную тарелку крыжовнику. Это был не купленный, а свой собственный крыжовник, собранный в первый раз с тех пор, как были посажены кусты. Николай Иваныч засмеялся и минуту глядел на крыжовник, молча, со слезами, – он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:
“How delicious!”
– Как вкусно!
And he ate greedily and kept repeating:
И он с жадностью ел и всё повторял:
“Ah, how delicious! You try them!”
– Ах, как вкусно! Ты попробуй!
They were hard and sour, but, as Pushkin said, “dearer to us than hosts of truths is the deception that exalts us.” I saw a happy man, whose cherished dream had so plainly come true, who had attained his aim in life, had got what he wanted, who was content with his fate and with himself. Something sad had always for some reason mixed itself into my thoughts about human happiness; now, at the sight of a happy man, a heavy feeling took hold of me, close to despair. It was especially heavy at night. A bed was made up for me in the room next to my brother’s bedroom, and I could hear that he was not sleeping, and how he got up and went over to the plate of gooseberries and took a berry at a time. I reflected: how many contented, happy people there are, when you come to it! What an overwhelming force it is! Look at this life: the insolence and idleness of the strong, the ignorance and brutishness of the weak, impossible poverty all around, overcrowding, degeneration, drunkenness, hypocrisy, lying... And meanwhile in all the houses and in the streets there is quiet, calm; out of the fifty thousand living in a town there is not one who would cry out, who would protest aloud. We see the people who go to market for provisions, who eat by day and sleep by night, who talk their nonsense, marry, grow old, and good-naturedly haul their dead off to the cemetery; but we do not see and do not hear the ones who suffer, and what is terrible in life goes on somewhere behind the scenes. Everything is quiet, calm, and the only protest comes from mute statistics: so many people gone out of their minds, so many buckets drunk, so many children dead of undernourishment... And this order of things is evidently necessary; evidently the happy man feels himself well only because the unhappy carry their burden in silence, and without that silence happiness would be impossible. It is a general hypnosis. There ought to be a man with a little hammer standing behind the door of every contented, happy person, constantly reminding him by his knocking that there are unhappy people, that however happy he may be, life will sooner or later show him its claws, that trouble will strike – illness, poverty, losses – and nobody will see or hear him, just as now he neither sees nor hears the others. But there is no man with the little hammer, the happy man lives on, and the petty cares of daily life stir him only slightly, as the wind stirs an aspen – and everything is well.”
Было жестко и кисло, но, как сказал Пушкин, "тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман". Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевидно, который достиг цели в жизни, получил то, что хотел, который был доволен своею судьбой, самим собой. К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию. Особенно тяжело было ночью. Мне постлали постель в комнате рядом с спальней брата, и мне было слышно, как он не спал и как вставал и подходил к тарелке с крыжовником и брал по ягодке. Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников; но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания... И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, – и всё обстоит благополучно.
“That night I came to understand how I too had been contented and happy,” Ivan Ivanych went on, getting up. “I too, at dinner and out shooting, used to lay down how to live, how to believe, how to govern the people. I too used to say that learning is light, that education is essential, but that for simple people mere literacy is enough for the present. Freedom is a blessing, I would say, one can no more do without it than without air, but we must wait. Yes, that is what I used to say, and now I ask: in the name of what should we wait?” asked Ivan Ivanych, looking angrily at Burkin. “In the name of what should we wait, I ask you? On what considerations? I am told that nothing comes all at once, that every idea is realized in life gradually, in its own time. But who says so? Where is the proof that it is just? You appeal to the natural order of things, to the lawfulness of phenomena, but is there order and lawfulness in the fact that I, a living, thinking man, stand over a ditch and wait for it to close up of itself or to silt over, at a time when perhaps I could leap across it or build a bridge over it? And again: in the name of what should we wait? Wait, when there is no strength to live, and yet one must live and wants to live!
– В ту ночь мне стало понятно, как я тоже был доволен и счастлив, – продолжал Иван Иваныч, вставая. – Я тоже за обедом и на охоте поучал, как жить, как веровать, как управлять народом. Я тоже говорил, что ученье свет, что образование необходимо, но для простых людей пока довольно одной грамоты. Свобода есть благо, говорил я, без нее нельзя, как без воздуха, но надо подождать. Да, я говорил так, а теперь спрашиваю: во имя чего ждать? – спросил Иван Иваныч, сердито глядя на Буркина. – Во имя чего ждать, я вас спрашиваю? Во имя каких соображений? Мне говорят, что не всё сразу, всякая идея осуществляется в жизни постепенно, в свое время. Но кто это говорит? Где доказательства, что это справедливо? Вы ссылаетесь на естественный порядок вещей, на законность явлений, но есть ли порядок и законность в том, что я, живой, мыслящий человек, стою надо рвом и жду, когда он зарастет сам или затянет его илом, в то время как, быть может, я мог бы перескочить через него или построить через него мост? И опять-таки, во имя чего ждать? Ждать, когда нет сил жить, а между тем жить нужно и хочется жить!
I left my brother’s early in the morning, and ever since then it has become unbearable for me to be in town. The quiet and the calm oppress me; I am afraid to look at windows, since there is for me now no heavier sight than a happy family sitting round a table drinking tea. I am old already and no good for the struggle; I am not even capable of hatred. I only grieve inwardly, get irritated, get vexed; at night my head burns from the rush of thoughts, and I cannot sleep... Ah, if only I were young!”
Я уехал тогда от брата рано утром, и с тех пор для меня стало невыносимо бывать в городе. Меня угнетают тишина и спокойствие, я боюсь смотреть на окна, так как для меня теперь нет более тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай. Я уже стар и не гожусь для борьбы, я неспособен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать... Ах, если б я был молод!
Ivan Ivanych walked in agitation from corner to corner and repeated:
Иван Иваныч прошелся в волнении из угла в угол и повторил:
“If only I were young!”
– Если б я был молод!
He suddenly went up to Alyokhin and began pressing first one of his hands, then the other.
Он вдруг подошел к Алехину и стал пожимать ему то одну руку, то другую.
“Pavel Konstantinych,” he said in an imploring voice, “do not settle into calm, do not let yourself be lulled to sleep! While you are young, strong, in good heart, never tire of doing good! There is no happiness and there ought not to be any, and if there is meaning and purpose in life, then that meaning and purpose lie not at all in our happiness, but in something more reasonable and greater. Do good!”
– Павел Константиныч, – проговорил он умоляющим голосом, – не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!
And all this Ivan Ivanych said with a pitiful, pleading smile, as though he were asking for himself personally.
И всё это Иван Иваныч проговорил с жалкой, просящею улыбкой, как будто просил лично для себя.
Then all three of them sat in armchairs, at different ends of the drawing room, and were silent. Ivan Ivanych’s story had satisfied neither Burkin nor Alyokhin. With generals and ladies looking out of the gilt frames, who in the twilight seemed alive, it was dull to listen to a story about a poor devil of a clerk who ate gooseberries. For some reason one wanted to talk and to hear about elegant people, about women. And the fact that they were sitting in a drawing room where everything – the chandelier in its cover, the armchairs, the carpets under their feet – said that these very people who now looked out of the frames had once walked here, sat here, drunk tea here, and the fact that the beautiful Pelageya now moved noiselessly about the room – that was better than any stories.
Потом все трое сидели в креслах, в разных концах гостиной, и молчали. Рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина. Когда из золотых рам глядели генералы и дамы, которые в сумерках казались живыми, слушать рассказ про беднягу-чиновника, который ел крыжовник, было скучно. Хотелось почему-то говорить и слушать про изящных людей, про женщин. И то, что они сидели в гостиной, где всё – и люстра в чехле, и кресла, и ковры под ногами говорили, что здесь когда-то ходили, сидели, пили чай вот эти самые люди, которые глядели теперь из рам, и то, что здесь теперь бесшумно ходила красивая Пелагея, – это было лучше всяких рассказов.
Alyokhin badly wanted to sleep; he had got up early for the farm work, before three in the morning, and now his eyes were closing, but he was afraid the guests might begin telling something interesting without him, and he did not leave. Whether what Ivan Ivanych had just been saying was intelligent or just, he did not go into; his guests were talking not about groats, not about hay, not about tar, but about something that had no direct bearing on his life, and he was glad and wanted them to go on...
Алехину сильно хотелось спать; он встал по хозяйству рано, в третьем часу утра, и теперь у него слипались глаза, но он боялся, как бы гости не стали без него рассказывать что-нибудь интересное, и не уходил. Умно ли, справедливо ли было то, что только что говорил Иван Иваныч, он не вникал; гости говорили не о крупе, не о сене, не о дегте, а о чем-то, что не имело прямого отношения к его жизни, и он был рад и хотел, чтобы они продолжали...
“It is time to sleep, though,” said Burkin, getting up. “Allow me to wish you good night.”
– Однако пора спать, – сказал Буркин, поднимаясь. – Позвольте пожелать вам спокойной ночи.
Alyokhin said good night and went off downstairs to his own room, and the guests stayed upstairs. The two of them had been given for the night a big room where there stood two old wooden beds with carved ornament, and in the corner an ivory crucifix; their beds, wide and cool, which the beautiful Pelageya had made up, smelled pleasantly of fresh linen.
Алехин простился и ушел к себе вниз, а гости остались наверху. Им обоим отвели на ночь большую комнату, где стояли две старые деревянные кровати с резными украшениями и в углу было распятие из слоновой кости; от их постелей, широких, прохладных, которые постилала красивая Пелагея, приятно пахло свежим бельем.
Ivan Ivanych undressed in silence and lay down.
Иван Иваныч молча разделся и лег.
“Lord, forgive us sinners!” he said, and covered himself over his head.
– Господи, прости нас грешных! – проговорил он и укрылся с головой.
His pipe, lying on the table, gave off a strong smell of stale tobacco, and Burkin did not sleep for a long time and could not make out at all where that heavy smell was coming from.
От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах.
The rain beat on the windows all night.
Дождь стучал в окна всю ночь.