About Love
О любви
Headnote
1 “About Love” (“О любви”) appeared in the August 1898 number of Russkaya Mysl, printed directly after “Gooseberries” in that same issue and following “The Man in a Case” of the July number, and it closes the sequence those two open. Chekhov wrote all three in the summer of 1898 at Melikhovo, in the last months he would spend there before his lungs sent him permanently south to Yalta. He had planned a longer cycle and abandoned it; what survives is the group readers have called the little trilogy ever since, three stories bound by a single device – two travelers, the schoolmaster Burkin and the veterinarian Ivan Ivanych Chimsha-Gimalaysky, taking shelter on the estate of a landowner named Alyokhin, each man in turn telling a story about a life that has closed itself in. Here the frame narrator becomes the teller, and the case he brings is his own.
2 The subject is a love that was never acted on and never even spoken. Alyokhin, a cultivated man who has buried himself in the management of an indebted estate, meets the young wife of a friendly and decent provincial judge, and over years of visits the two of them arrive at an understanding so complete that neither can say a word of it. What keeps them apart is not prohibition, and not the husband, who is generous to the point of embarrassment; it is Alyokhin’s own reasoning – his scruple about the children, his sense that he has nothing to offer her but a second version of the same dull round. The scruple looks like decency, and it costs both of them their lives. The reversal comes only at the very end, in a railway compartment, when the reasoning collapses and he understands, too late, that love has to be argued about from something higher than happiness and unhappiness, sin and virtue in their everyday sense, or not argued about at all.
3 Read beside its two companions, the story completes an argument the trilogy has been building. The schoolmaster of the first story and the landowner of the second wall themselves in with rules and with property; Alyokhin does it with conscience, which is why his case is the hardest to dismiss. Chekhov declines to draw the moral. He gives it instead to the weather – the rain that has kept the three men indoors stops, the sun comes out, and the two listeners step onto the balcony to admire a view while thinking about something else entirely. That closing paragraph, which appears to change the subject, is the story’s judgment on all three of them, and Chekhov leaves it unspoken.
4 A note on the rendering. Alyokhin’s Russian phrase for what happened between him and Anna Alekseyevna keeps returning to reasoning and to questions rather than to feeling, and the repetitions are his character; they are kept here rather than varied for elegance. One image is deliberately repeated word for word: the squirrel in the wheel, which is how his friends describe his life partway through his account and how the story’s final paragraph describes it again, from outside. The proverb about the peasant woman who had no troubles and so bought herself a pig is kept in its literal Russian form, because the image is the joke. The one incontestable thing anyone has said about love, which Alyokhin quotes at the opening of his argument, is a phrase from the Epistle to the Ephesians in its Church Slavonic form, given here in the familiar scriptural English so that a reader hears the quotation as his listeners would have. The journal Alyokhin reads at night before farm work takes his evenings away is the Vestnik Yevropy, the leading liberal monthly of the period, kept in Russian throughout this edition.
About Love
О ЛЮБВИ
The next day at lunch they were served very good pirozhki, crayfish and mutton cutlets; and while they were eating, Nikanor the cook came upstairs to ask what the guests wished for dinner. He was a man of middle height with a puffy face and small eyes, clean-shaven, and it looked as though his moustache had not been shaved off but plucked out.
Alyokhin told them that the beautiful Pelageya was in love with this cook. Since he was a drunkard and violent in his temper, she did not want to marry him, but was willing to live like that. He, however, was very devout, and his religious convictions would not allow him to live like that; he demanded that she marry him, and would have it no other way, and he abused her when he was drunk, and even beat her. When he was drunk she would hide upstairs and sob, and then Alyokhin and the servants would not leave the house, so as to protect her if the need arose.
Алехин рассказал, что красивая Пелагея была влюблена в этого повара. Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала, и тогда Алехин и прислуга не уходили из дому, чтобы защитить ее в случае надобности.
They began to talk about love.
Стали говорить о любви.
“How love is born,” said Alyokhin, “why Pelageya did not fall in love with somebody else, somebody better suited to her in her qualities of soul and of person, but fell in love precisely with Nikanor, that ugly mug – everyone here calls him the ugly mug – how far questions of personal happiness matter in love: all of that is unknown, and all of it can be treated whichever way you please. So far only one incontestable truth has been spoken about love, namely that ‘this is a great mystery’; everything else that has been written and said about love was not a solution but only a posing of questions, which have gone on remaining unresolved. The explanation that would seem to serve for one case no longer serves for ten others, and the best thing, to my mind, is to explain each case separately without trying to generalize. One must, as the doctors say, individualize each separate case.”
– Как зарождается любовь, – сказал Алехин, – почему Пелагея не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по ее душевным и внешним качествам, а полюбила именно Никанора, этого мурло, – тут у нас все зовут его мурлом, – поскольку в любви важны вопросы личного счастья – всё это неизвестно и обо всем этом можно трактовать как угодно. До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что "тайна сия велика есть", всё же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными. То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и самое лучшее, по-моему, – это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай.
“We Russians, we decent people, have a weakness for these questions that go without resolution. Ordinarily love is poeticized, decked out with roses and nightingales; we Russians deck our love out with these fatal questions, and we choose the least interesting of them at that. In Moscow, when I was still a student, I had a companion in life, a sweet lady who, every time I held her in my arms, was thinking about how much I would allow her a month and what beef was going for by the pound just then. So it is with us: when we love, we never stop putting questions to ourselves – is this honorable or dishonorable, clever or stupid, what will this love lead to, and so on. Whether that is a good thing or not I do not know, but that it gets in the way, does not satisfy, irritates – that I do know.”
– Мы, русские, порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения. Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают ее розами, соловьями, мы же, русские, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и притом выбираем из них самые неинтересные. В Москве, когда я еще был студентом, у меня была подруга жизни, милая дама, которая всякий раз, когда я держал ее в объятиях, думала о том, сколько я буду выдавать ей в месяц и почем теперь говядина за фунт. Так и мы, когда любим, то не перестаем задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему поведет эта любовь и так далее. Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворяет, раздражает – это я знаю.
It looked as though he wanted to tell them something. People who live alone always have something on their minds that they would gladly tell. In town, bachelors go to the baths and to restaurants on purpose, simply to have someone to talk to, and sometimes they tell the bath attendants or the waiters very interesting stories; in the country they usually pour out their souls to their guests. Just now the windows showed a gray sky and trees wet with rain; in such weather there was nowhere to go and nothing left to do but tell and listen.
Было похоже, что он хочет что-то рассказать. У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали. В городе холостяки нарочно ходят в баню и в рестораны, чтобы только поговорить, и иногда рассказывают банщикам или официантам очень интересные истории, в деревне же обыкновенно они изливают душу перед своими гостями. Теперь в окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую погоду некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рассказывать и слушать.
“I have been living at Sofyino and running the place for a long time now,” Alyokhin began, “ever since I finished at the university. By upbringing I have soft hands, by inclination I am a man of the study, but when I came here there was a large debt on the estate, and since my father had run into debt partly because he spent a great deal on my education, I decided that I would not leave here and would work until I had paid that debt off. I made up my mind to it and set to work here, not, I confess, without a certain revulsion. The land here yields little, and for the farming not to run at a loss you have to use the labor of serfs or of hired field hands, which is almost the same thing, or else run the place peasant fashion, that is, work in the fields yourself, with your own family. There is no middle way here. But at the time I did not go into such fine points. I left not one scrap of land in peace; I drove in all the men and women from the neighboring villages, the work here boiled furiously; I plowed and sowed and mowed myself, and was bored while I did it and wrinkled my nose in disgust, like a village cat that eats cucumbers in the kitchen garden out of hunger; my body ached and I slept on my feet. At first it seemed to me that I could easily reconcile this working life with my cultivated habits; all it took, I thought, was to keep to a certain outward order in one’s life. I settled myself up here, in the best rooms, and arranged things so that after lunch and dinner coffee with liqueurs was brought to me, and that going to bed I read the Vestnik Yevropy at night. But one day our priest, Father Ivan, came by and at a single sitting drank up all my liqueurs; and the Vestnik Yevropy went off to the priest’s daughters as well, since in summer, especially at haymaking, I never managed to get as far as my own bed and would fall asleep in the shed in a sleigh or somewhere in a forest hut – what reading could there be? Little by little I moved downstairs, began dining in the servants’ kitchen, and of my former luxury there was left to me only all these servants, who had served my father as well and whom it would have pained me to dismiss.
– Я живу в Софьине и занимаюсь хозяйством уже давно, – начал Алехин, – с тех пор, как кончил в университете. По воспитанию я белоручка, по наклонностям – кабинетный человек, но на имении, когда я приехал сюда, был большой долг, а так как отец мой задолжал отчасти потому, что много тратил на мое образование, то я решил, что не уеду отсюда и буду работать, пока не уплачу этого долга. Я решил так и начал тут работать, признаюсь, не без некоторого отвращения. Здешняя земля дает не много, и, чтобы сельское хозяйство было не в убыток, нужно пользоваться трудом крепостных или наемных батраков, что почти одно и то же, или же вести свое хозяйство на крестьянский лад, то есть работать в поле самому, со своей семьей. Середины тут нет. Но я тогда не вдавался в такие тонкости. Я не оставлял в покое ни одного клочка земли, я сгонял всех мужиков и баб из соседних деревень, работа у меня тут кипела неистовая; я сам тоже пахал, сеял, косил и при этом скучал и брезгливо морщился, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы; тело мое болело, и я спал на ходу. В первое время мне казалось, что эту рабочую жизнь я могу легко помирить со своими культурными привычками; для этого стоит только, думал я, держаться в жизни известного внешнего порядка. Я поселился тут наверху, в парадных комнатах, и завел так, что после завтрака и обеда мне подавали кофе с ликерами и, ложась спать, я читал на ночь "Вестник Европы". Но как-то пришел наш батюшка, отец Иван, и в один присест выпил все мои ликеры; и "Вестник Европы" пошел тоже к поповнам, так как летом, особенно во время покоса, я не успевал добраться до своей постели и засыпал в сарае в санях или где-нибудь в лесной сторожке – какое уж тут чтение? Я мало-помалу перебрался вниз, стал обедать в людской кухне, и из прежней роскоши у меня осталась только вся эта прислуга, которая еще служила моему отцу и которую уволить мне было бы больно.
In my very first years here I was elected honorary justice of the peace. Now and then I had to drive into town and take part in the sittings of the assembly and of the circuit court, and that was a diversion for me. When you have lived here two or three months without going anywhere, especially in winter, you end by pining for a black frock coat. And at the circuit court there were frock coats, and uniforms, and dress coats, all of them lawyers, men who had had a general education; there was somebody to talk to. After sleeping in a sleigh, after the servants’ kitchen, to sit in an armchair in clean linen, in light boots, with a chain across your chest – that is such luxury!
В первые же годы меня здесь выбрали в почетные мировые судьи. Кое-когда приходилось наезжать в город и принимать участие в заседаниях съезда и окружного суда, и это меня развлекало. Когда поживешь здесь безвыездно месяца два-три, особенно зимой, то в конце концов начинаешь тосковать по черном сюртуке. А в окружном суде были и сюртуки, и мундиры, и фраки, всё юристы, люди, получившие общее образование; было с кем поговорить. После спанья в санях, после людской кухни сидеть в кресле, в чистом белье, в легких ботинках, с цепью на груди – это такая роскошь!
In town I was given a warm welcome, and I made acquaintances readily. And of all those acquaintances the most solid and, to tell the truth, the most agreeable to me was my acquaintance with Luganovich, the deputy president of the circuit court. You both know him: a most charming man. It was just after the famous arson case; the hearing had gone on for two days and we were worn out. Luganovich looked at me and said:
В городе меня принимали радушно, я охотно знакомился. И из всех знакомств самым основательным и, правду сказать, самым приятным для меня было знакомство с Лугановичем, товарищем председателя окружного суда. Его вы знаете оба: милейшая личность. Это было как раз после знаменитого дела поджигателей; разбирательство продолжалось два дня, мы были утомлены. Луганович посмотрел на меня и сказал:
“Do you know what? Come and have dinner at my house.”
– Знаете что? Пойдемте ко мне обедать.
It was unexpected, since I knew Luganovich very slightly, only officially, and had never once been to his house. I only stopped by my room for a minute to change, and set off to dinner. And there the chance came to me of meeting Anna Alekseyevna, Luganovich’s wife. She was still very young then, not more than twenty-two, and half a year before she had had her first child. It is all long past, and now I would be at a loss to say what exactly there was in her that was so extraordinary, what it was I liked so much in her; but at the time, at that dinner, it was all irresistibly clear to me. I saw a woman young, beautiful, kind, intelligent, enchanting, a woman such as I had never met before; and at once I felt in her a being close to me, already familiar, as though that face, those friendly, intelligent eyes, I had already seen somewhere in childhood, in the album that lay on my mother’s chest of drawers.
Это было неожиданно, так как с Лугановичем я был знаком мало, только официально, и ни разу у него не был. Я только на минутку зашел к себе в номер, чтобы переодеться, и отправился на обед. И тут мне представился случай познакомиться с Анной Алексеевной, женой Лугановича. Тогда она была еще очень молода, не старше двадцати двух лет, и за полгода до того у нее родился первый ребенок. Дело прошлое, и теперь бы я затруднился определить, что, собственно, в ней было такого необыкновенного, что мне так понравилось в ней, тогда же за обедом для меня всё было неотразимо ясно; я видел женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой я раньше никогда не встречал; и сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери.
In the arson case four Jews had been accused and declared a gang, and to my mind on no grounds at all. At dinner I was very agitated, it was hard for me, and I no longer remember what I said; only Anna Alekseyevna kept shaking her head and saying to her husband:
В деле поджигателей обвинили четырех евреев, признали шайку и, по-моему, совсем неосновательно. За обедом я очень волновался, мне было тяжело, и уж не помню, что я говорил, только Анна Алексеевна всё покачивала головой и говорила мужу:
Luganovich is a good-natured soul, one of those simple-hearted people who hold firmly to the opinion that once a man has come before a court it means he is guilty, and that doubt as to the rightness of a verdict may be expressed in no way other than by legal procedure, on paper, and never at dinner or in private conversation.
Луганович – это добряк, один из тех простодушных людей, которые крепко держатся мнения, что раз человек попал под суд, то, значит, он виноват, и что выражать сомнение в правильности приговора можно не иначе, как в законном порядке, на бумаге, но никак не за обедом и не в частном разговоре.
“You and I are not arsonists,” he said mildly, “and here we are, not on trial, not put in prison.”
– Мы с вами не поджигали, – говорил он мягко, – и вот нас же не судят, не сажают в тюрьму.
And both of them, husband and wife, tried to make me eat and drink more; from certain small things – from the way, for instance, the two of them made the coffee together, and from the way they understood each other at half a word – I could conclude that they lived peaceably, comfortably, and that they were glad of a guest. After dinner they played the piano, four hands; then it grew dark and I drove home. That was at the beginning of spring. After that I spent the whole summer at Sofyino without once going away, and I had no time even to think about the town, but the memory of the slender fair-haired woman stayed in me all those days; I did not think about her, but it was as though a light shadow of her lay upon my soul.
И оба, муж и жена, старались, чтобы я побольше ел и пил; по некоторым мелочам, по тому, например, как оба они вместе варили кофе, и по тому, как они понимали друг друга с полуслов, я мог заключить, что живут они мирно, благополучно и что они рады гостю. После обеда играли на рояле в четыре руки, потом стало темно, и я уехал к себе. Это было в начале весны. Затем всё лето провел я в Софьине безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни; я не думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе.
Late in the autumn there was a benefit performance in town. I go into the governor’s box – I had been invited there in the interval – I look, and beside the governor’s wife is Anna Alekseyevna, and again that same irresistible, striking impression of beauty and of sweet, caressing eyes, and again that same feeling of closeness.
Позднею осенью в городе был спектакль с благотворительной целью. Вхожу я в губернаторскую ложу (меня пригласили туда в антракте), смотрю – рядом с губернаторшей Анна Алексеевна, и опять то же самое неотразимое, бьющее впечатление красоты и милых, ласковых глаз, и опять то же чувство близости.
We sat side by side, then walked in the foyer.
Мы сидели рядом, потом ходили в фойе.
“You have grown thinner,” she said. “Have you been ill?”
– Вы похудели, – сказала она. – Вы были больны?
“Yes. I have a chill in my shoulder, and in rainy weather I sleep badly.”
– Да. У меня простужено плечо, и в дождливую погоду я дурно сплю.
“You look listless. That time in the spring, when you came to dinner, you were younger, in better spirits. You were full of animation then and talked a great deal, you were very interesting, and I confess I was even a little taken with you. For some reason you often came into my mind in the course of the summer, and today, when I was getting ready for the theater, it seemed to me that I would see you.”
– У вас вялый вид. Тогда, весной, когда вы приходили обедать, вы были моложе, бодрее. Вы тогда были воодушевлены и много говорили, были очень интересны, и, признаюсь, я даже увлеклась вами немножко. Почему-то часто в течение лета вы приходили мне на память и сегодня, когда я собиралась в театр, мне казалось, что я вас увижу.
And she laughed.
И она засмеялась.
“But today you look listless,” she repeated. “It ages you.”
– Но сегодня у вас вялый вид, – повторила она. – Это вас старит.
The next day I lunched at the Luganoviches’; after lunch they drove out to their dacha to give orders there about the winter, and I with them. I came back to town with them too, and at midnight drank tea at their house in the quiet family atmosphere, with the fire burning in the grate and the young mother going out again and again to see whether her little girl was asleep. And after that, on every visit of mine, I never failed to call on the Luganoviches. They grew used to me, and I grew used to them. I would usually come in unannounced, as one of the family.
На другой день я завтракал у Лугановичей; после завтрака они поехали к себе на дачу, чтобы распорядиться там насчет зимы, и я с ними. С ними же вернулся в город и в полночь пил у них чай в тихой, семейной обстановке, когда горел камин и молодая мать всё уходила взглянуть, спит ли ее девочка. И после этого в каждый свой приезд я непременно бывал у Лугановичей. Ко мне привыкли, и я привык. Обыкновенно входил я без доклада, как свой человек.
“Who is there?” would come a drawling voice from the far rooms, a voice that seemed to me so beautiful.
– Кто там? – слышался из дальних комнат протяжный голос, который казался мне таким прекрасным.
– Это Павел Константиныч, – отвечала горничная или няня.
Anna Alekseyevna would come out to me with a worried face and every time would ask:
Анна Алексеевна выходила ко мне с озабоченным лицом и всякий раз спрашивала:
“Why have you been so long in coming? Has something happened?”
– Почему вас так долго не было? Случилось что-нибудь?
Her look, the fine, well-bred hand she gave me, her house dress, the way her hair was done, her voice, her step, every time produced in me the same impression of something new in my life, out of the ordinary, and important. We talked at length and were silent at length, each thinking his own thoughts, or else she played the piano for me. And if there was nobody at home I would stay and wait, talk with the nurse, play with the child, or lie in the study on the Turkish divan and read the newspaper; and when Anna Alekseyevna came back I would meet her in the hall, take all her parcels from her, and for some reason I carried those parcels every time with such love, such triumph, like a boy.
Ее взгляд, изящная, благородная рука, которую она подавала мне, ее домашнее платье, прическа, голос, шаги всякий раз производили на меня всё то же впечатление чего-то нового, необыкновенного в моей жизни и важного. Мы беседовали подолгу и подолгу молчали, думая каждый о своем, или же она играла мне на рояле. Если же никого не было дома, то я оставался и ждал, разговаривал с няней, играл с ребенком или же в кабинете лежал на турецком диване и читал газету, а когда Анна Алексеевна возвращалась, то я встречал ее в передней, брал от нее все ее покупки, и почему-то всякий раз эти покупки я нес с такою любовью, с таким торжеством, точно мальчик.
There is a proverb: the peasant woman had no troubles, so she bought a pig. The Luganoviches had no troubles, so they made friends with me. If I did not come to town for a long time, it meant I was ill or that something had happened to me, and they both grew very anxious. They were anxious that I, an educated man who knew languages, instead of occupying myself with scholarship or literary work, should live in the country, turning like a squirrel in a wheel, working hard and always without a kopeck. It seemed to them that I was suffering, and that if I talked and laughed and ate it was only in order to hide my sufferings; and even in cheerful moments, when I felt well, I was aware of their searching looks upon me. They were especially touching when things really were hard for me, when some creditor was pressing me or there was not enough money for a payment falling due; both of them, husband and wife, would whisper at the window, and then he would come over to me and say with a serious face:
Есть пословица: не было у бабы хлопот, так купила порося. Не было у Лугановичей хлопот, так подружились они со мной. Если я долго не приезжал в город, то, значит, я был болен или что-нибудь случилось со мной, и они оба сильно беспокоились. Они беспокоились, что я, образованный человек, знающий языки, вместо того, чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живу в деревне, верчусь как белка в колесе, много работаю, но всегда без гроша. Им казалось, что я страдаю и если я говорю, смеюсь, ем, то только для того, чтобы скрыть свои страдания, и даже в веселые минуты, когда мне было хорошо, я чувствовал на себе их пытливые взгляды. Они были особенно трогательны, когда мне в самом деле приходилось тяжело, когда меня притеснял какой-нибудь кредитор или не хватало денег для срочного платежа; оба, муж и жена, шептались у окна, потом он подходил ко мне и с серьезным лицом говорил:
“If you are in need of money at the moment, Pavel Konstantinych, my wife and I beg you not to stand on ceremony, and to take some from us.”
– Если вы, Павел Константиныч, в настоящее время нуждаетесь в деньгах, то я и жена просим вас не стесняться и взять у нас.
And his ears would go red with agitation. And it also happened that in just the same way, after whispering at the window, he would come over to me with red ears and say:
И уши краснели у него от волнения. А случалось, что точно так же, пошептавшись у окна, он подходил ко мне, с красными ушами, и говорил:
“My wife and I earnestly beg you to accept this present from us.”
– Я и жена убедительно просим вас принять от нас вот этот подарок.
And he would hand me a pair of cufflinks, a cigarette case, or a lamp, and for that I would send them dressed poultry, butter and flowers from the country. Both of them, I should say, were people of means. In the early days I often borrowed money and was not particularly fastidious about it, I took it wherever I could, but no power on earth would have made me take it from the Luganoviches. But why speak of that!
И подавал запонки, портсигар или лампу, и я за это присылал им из деревни битую птицу, масло и цветы. Кстати сказать, оба они были состоятельные люди. В первое время я часто брал взаймы и был не особенно разборчив, брал, где только возможно, но никакие силы не заставили бы меня взять у Лугановичей. Да что говорить об этом!
I was unhappy. At home, in the field, in the shed, I thought about her; I tried to understand the mystery of a young, beautiful, intelligent woman who marries an uninteresting man, almost an old man – the husband was over forty – and has children by him; to understand the mystery of that uninteresting man, a good-natured soul, a simpleton, who reasons with such tedious good sense, who at balls and evening parties keeps close to the substantial people, listless, superfluous, with a submissive, indifferent expression, as though he had been brought there to be sold, but who believes all the same in his right to be happy, to have children by her; and I kept trying to understand why it was he she had met and not I, and what it was for, that so terrible a mistake should have occurred in our lives.
Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней, я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет), имеет от него детей, – понять тайну этого неинтересного человека, добряка, простяка, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безучастным выражением, точно его привели сюда продавать, который верит, однако, в свое право быть счастливым, иметь от нее детей; и я всё старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.
And whenever I came to town I saw by her eyes that she had been waiting for me; and she herself confessed to me that since the morning she had had some particular feeling, that she had guessed I would come. We talked at length, we were silent, but we did not confess our love to each other and hid it timidly, jealously. We were afraid of everything that might reveal our secret to us ourselves. I loved tenderly, deeply, but I reasoned, I asked myself what our love might lead to if we had not the strength to fight it; it seemed to me incredible that this quiet, sad love of mine should suddenly and crudely break off the happy course of the life of her husband, of the children, of that whole house where I was so loved and so trusted. Was that honorable? She would have gone away with me, but where? Where could I have taken her? It would be another matter if I had a beautiful, interesting life – if I were, say, fighting for the liberation of my country, or were a famous scholar, an actor, a painter; but as it was, it would mean drawing her out of one ordinary, humdrum setting into another just like it or still more humdrum. And how long would our happiness have lasted? What would become of her in the event of my illness, my death, or simply if we fell out of love with each other?
А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду. Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это? Она пошла бы за мной, но куда? Куда бы я мог увести ее? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым ученым, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в другую такую же или еще более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?
And she, apparently, reasoned in much the same way. She thought about her husband, about the children, about her mother, who loved her husband like a son. If she had given herself up to her feeling, she would have had either to lie or to tell the truth, and in her position the one and the other would have been equally terrible and awkward. And she was tormented by the question: would her love bring me happiness, would it not complicate a life already hard enough, full of misfortunes of every kind? It seemed to her that she was no longer young enough for me, not industrious and energetic enough to begin a new life, and she often talked to her husband about how I ought to marry an intelligent, worthy girl who would be a good housekeeper and helpmeet – and would immediately add that in the whole town such a girl was hardly to be found.
И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях, о своей матери, которая любила ее мужа, как сына. Если б она отдалась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в ее положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно. И ее мучил вопрос: принесет ли мне счастье ее любовь, не осложнит ли она моей жизни, и без того тяжелой, полной всяких несчастий? Ей казалось, что она уже недостаточно молода для меня, недостаточно трудолюбива и энергична, чтобы начать новую жизнь, и она часто говорила с мужем о том, что мне нужно жениться на умной, достойной девушке, которая была бы хорошей хозяйкой, помощницей, – и тотчас же добавляла, что во всем городе едва ли найдется, такая девушка.
Meanwhile the years went by. Anna Alekseyevna already had two children. When I came to the Luganoviches’ the servants smiled a welcome, the children shouted that Uncle Pavel Konstantinych had come and hung about my neck; everyone was glad. They did not understand what was going on in my soul, and thought that I was glad too. They all saw in me a noble being. Grown-ups and children alike felt that a noble being was walking about the room, and this brought into their relations with me a peculiar charm, as though in my presence their life too were purer and finer. Anna Alekseyevna and I went to the theater together, always on foot; we sat side by side in the stalls, our shoulders touching, I would take the opera glasses from her hand without a word, and at that moment I felt that she was close to me, that she was mine, that we could not do without each other; but by some strange misunderstanding, on coming out of the theater we would say goodbye every time and part like strangers. In town they were already saying God knows what about us, but of everything they said there was not one word of truth.
Между тем годы шли. У Анны Алексеевны было уже двое детей. Когда я приходил к Лугановичам, прислуга улыбалась приветливо, дети кричали, что пришел дядя Павел Константиныч, и вешались мне на шею; все радовались. Не понимали, что делалось в моей душе, и думали, что я тоже радуюсь. Все видели во мне благородное существо. И взрослые и дети чувствовали, что по комнате ходит благородное существо, и это вносило в их отношения ко мне какую-то особую прелесть, точно в моем присутствии и их жизнь была чище и красивее. Я и Анна Алексеевна ходили вместе в театр, всякий раз пешком; мы сидели в креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из ее рук бинокль и в это время чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга, но, по какому-то странному недоразумению, выйдя из театра, мы всякий раз прощались и расходились, как чужие. В городе уже говорили о нас бог знает что, но из всего, что говорили, не было ни одного слова правды.
In the last years Anna Alekseyevna began going away more often, now to her mother, now to her sister; she had spells of low spirits now, a consciousness of an unsatisfied, spoiled life would come over her, when she wanted to see neither her husband nor her children. She was already under treatment for a nervous disorder.
В последние годы Анна Алексеевна стала чаще уезжать то к матери, то к сестре; у нее уже бывало дурное настроение, являлось сознание неудовлетворенной, испорченной жизни, когда не хотелось видеть ни мужа, ни детей. Она уже лечилась от расстройства нервов.
We were silent, and went on being silent, and in front of outsiders she felt some strange irritation against me; whatever I spoke about, she did not agree with me, and if I argued, she took the side of my opponent. When I dropped something she would say coldly:
Мы молчали и всё молчали, а при посторонних она испытывала какое-то странное раздражение против меня; о чем бы я ни говорил, она не соглашалась со мной, и если я спорил, то она принимала сторону моего противника. Когда я ронял что-нибудь, то она говорила холодно:
“My congratulations.”
– Поздравляю вас.
If, going to the theater with her, I forgot to take the opera glasses, she would say afterward:
Если, идя с ней в театр, я забывал взять бинокль, то потом она говорила:
“I knew you would forget.”
– Я так и знала, что вы забудете.
Luckily or unluckily, there is nothing in our lives that does not come to an end sooner or later. The time of parting came, since Luganovich was appointed president of a court in one of the western provinces. The furniture had to be sold, and the horses, and the dacha. When we drove out to the dacha and then came back and looked round to take a last look at the garden, at the green roof, everyone felt sad, and I understood that the time had come to say goodbye to more than the dacha alone. It was decided that at the end of August we would see Anna Alekseyevna off to the Crimea, where the doctors were sending her, and that a little later Luganovich would leave with the children for his western province.
К счастью или к несчастью, в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно. Наступило время разлуки, так как Лугановича назначили председателем в одной из западных губерний. Нужно было продавать мебель, лошадей, дачу. Когда ездили на дачу и потом возвращались и оглядывались, чтобы в последний раз взглянуть на сад, на зеленую крышу, то было всем грустно, и я понимал, что пришла пора прощаться не с одной только дачей. Было решено, что в конце августа мы проводим Анну Алексеевну в Крым, куда посылали ее доктора, а немного погодя уедет Луганович с детьми в свою западную губернию.
We saw Anna Alekseyevna off in a great crowd. When she had already said goodbye to her husband and children and there was one instant left before the third bell, I ran into her compartment to put on the rack one of her baskets that she had almost forgotten; and it was time to say goodbye. When there, in the compartment, our eyes met, the strength of our souls left us both; I embraced her, she pressed her face to my breast, and the tears ran from her eyes; kissing her face, her shoulders, her hands, wet with tears – oh, how unhappy we were, she and I! – I confessed my love to her, and with a burning pain in my heart I understood how needless, how petty and how deceiving was everything that had stood in the way of our loving. I understood that when you love, then in your reasonings about that love you must start from what is highest, from something more important than happiness or unhappiness, sin or virtue in their current sense, or you must not reason at all.
Мы провожали Анну Алексеевну большой толпой. Когда она уже простилась с мужем и детьми и до третьего звонка оставалось одно мгновение, я вбежал к ней в купе, чтобы положить на полку одну из ее корзинок, которую она едва не забыла; и нужно было проститься. Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, – о, как мы были с ней несчастны! – я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.
I kissed her for the last time, pressed her hand, and we parted – forever. The train was already moving. I got into the next compartment – it was empty – and sat there and wept as far as the first station. Then I walked home to Sofyino on foot...”
Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались – навсегда. Поезд уже шел. Я сел в соседнем купе, – оно было пусто, – и до первой станции сидел тут и плакал. Потом пошел к себе в Софьино пешком...
While Alyokhin was telling his story the rain stopped and the sun came out. Burkin and Ivan Ivanych went out onto the balcony; from there was a splendid view of the garden and of the reach, which now shone in the sun like a mirror. They admired it, and at the same time they were sorry that this man with the kind, intelligent eyes, who had told them all this with such openness of heart, really did go turning here like a squirrel in a wheel on this enormous estate, instead of occupying himself with scholarship or something else that would have made his life pleasanter; and they thought what a grieving face the young lady must have had when he said goodbye to her in the compartment and kissed her face and shoulders. Both of them had met her in town, and Burkin had even been acquainted with her and thought her beautiful.
Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. Буркин и Иван Иваныч вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи. Оба они встречали ее в городе, а Буркин был даже знаком с ней и находил ее красивой.