A Failure of Compensation
Расстройство компенсации
Headnote
Chekhov never finished "A Failure of Compensation," and it was printed for the first time in 1905, the year after his death. The manuscript carries no date of its own; editors have placed it variously in the last years of the 1890s and in the years just after, and the question has never been closed, so it is given here with the rest of the work of that period rather than at a date the evidence will not support. What survives is a first part that is complete in shape and the opening pages of a second, which stops in the middle of a letter. No ending exists, and none has been supplied. Readers should expect the text to break off, because that is where Chekhov put the pen down.
The title is a clinical term, and it is the author’s diagnosis of his own story. In the medicine Chekhov practiced, a damaged heart is said to be compensated for as long as the muscle’s own overwork keeps the circulation going; when that reserve is spent, compensation fails and the patient decompensates – breathlessness, dropsy, the sallow swelling of the face. Mikhail Ilyich is drawn straight from the textbook and from the ward: the puffy yellow face with its closed eyes, the hands the color of wax, the heavy breath with its whistle and its rattle, the black stick. But the phrase governs the household as well as the man. Every arrangement in the house is being held up by an effort nobody can sustain much longer – the journey abroad perpetually about to begin, the brother-in-law dutiful and murderous, the wife standing through a vigil she does not believe in – and the story is about the hour when the compensating stops. Chekhov knew the situation from the inside as well as from the bedside: the lung hemorrhage of 1897 had made him in his turn the invalid whom the doctors ordered abroad and around whom a family had to rearrange itself, and he had spent the following winter in Nice doing what he here gives his dying marshal of the nobility to do, which is wait.
The fragment belongs with the stories in which Chekhov looked hardest at lives that are being spent rather than lived. Yanshin at thirty-one, working out that at forty and at fifty the cares will be exactly the ones he has now, and wishing he could stop being an oyster for a single hour, is a near relation of Ionych and of the schoolmaster in "The Man in a Case." What is new and very fine is the hatred: it arrives during the vigil without warning, it is the first thing of its kind he has felt in his life, and he understands within the minute that it is not going to leave and will now have to be budgeted for along with the lawsuit and the miscarriage and the passport. Chekhov gives it no moral commentary at all. He gives it a cold head, cold legs, a pounding heart, and a wish the man is instantly ashamed of. The letter from Florence that ends the fragment opens a second front – a woman with a secret correspondence, a love conducted by stealth, a lover who wants for once to be a lover and not a smuggler – and turns the story toward material Chekhov would work out completely in "The Lady with the Dog."
Two renderings are worth a word. When the man in Florence complains that in company Vera "addresses me formally," he is in the Russian quoting the polite pronoun itself; the swing between intimate and formal address is dramatic information in that language and there is no English pronoun left to carry it, so the description carries it instead. And the pun he stops to apologize for – he is in exile, and his love pines like an exile – is thinner in English than in Russian, where two different words for banishment are set ringing against each other. It is kept because he points at it himself, and because a man who pauses to grade his own joke in the middle of a love letter is being characterized while he does it.
A FAILURE OF COMPENSATION
РАССТРОЙСТВО КОМПЕНСАЦИИ
In the house of the district marshal of the nobility, Bondarev, Mikhail Ilyich, the all-night vigil was being sung. A young priest officiated, a stout blond man with long curls and a broad nose, like a lion. Only the sexton and the clerk sang.
В доме уездного предводителя Бондарева, Михаила Ильича, шла всенощная. Служил молодой священник, полный блондин с длинными кудрями и с широким носом, похожий на льва. Пели только дьячок и письмоводитель.
Mikhail Ilyich, seriously ill, sat motionless in an armchair, pale, his eyes closed, like a dead man. His wife, Vera Andreyevna, stood beside him, her head tilted to one side, in the lazy, submissive pose of a person indifferent to religion but obliged to stand and cross herself now and then. Alexander Andreich Yanshin, Vera Andreyevna’s own brother, and his wife Lenochka stood behind the chair, side by side as well. It was the eve of Trinity Sunday. In the garden the trees rustled softly, and a beautiful evening glow burned as though for a feast day, taking up half the sky.
Михаил Ильич, серьезно больной, неподвижно сидел в кресле, бледный, с закрытыми глазами, точно мертвец. Жена его Вера Андреевна стояла рядом, склонив голову набок, в ленивой и покорной позе человека, равнодушного к религии, но обязанного стоять и изредка креститься. Александр Андреич Яншин, родной брат Веры Андреевны, и его жена Леночка стояли позади кресла и тоже рядом. Был канун Троицы. В саду тихо шумели деревья, и прекрасная вечерняя заря горела по-праздничному, захватив полнеба.
Whether the pealing of the town and monastery bells came in through the open windows, or the peacock cried in the yard, or someone coughed in the front hall, the same thought came to everyone against their will: that Mikhail Ilyich was seriously ill, that the doctors had ordered him taken abroad the moment he was easier, but that from one day to the next he was now better, now worse, nothing could be made out, and time was passing, and the uncertainty had grown tiresome. Yanshin had come at Easter to help his sister take her husband abroad; but here he had been living with his wife for nearly two months already, here was very nearly the third all-night vigil being sung at the man’s bedside, and the future was still in a fog, and nothing could be made out. And no one could have guaranteed that this nightmare would not drag on into the autumn...
Слышался ли в открытые окна трезвон городских и монастырских колоколов, кричал ли на дворе павлин, или кашлял кто-нибудь в передней, всем невольно приходило на мысль, что Михаил Ильич серьезно болен, что доктора приказали, как только ему станет легче, везти его за границу, но что изо дня в день ему становилось то лучше, то хуже, ничего нельзя было понять, а время шло, неопределенность наскучила. Яншин еще на Пасху приехал сюда, чтобы помочь сестре везти мужа за границу; но вот уж он прожил здесь со своей женой почти два месяца, вот уж служится при нем чуть ли не третья всенощная, а будущее всё еще в тумане, и ничего нельзя понять. И никто бы не мог поручиться, что этот кошмар не будет тянуться до осени...
Yanshin was dissatisfied and bored. He was sick of getting ready to go abroad every day, and by now he wanted to be home, at his own place in Novoselki. True, it was not cheerful at home either, but at least there was no spacious hall there with four columns at the corners, no white armchairs in gilt upholstery, no yellow portieres, no chandelier and none of this petty-bourgeois tastelessness with its pretensions to magnificence, no echo repeating your every step at night, and above all – none of that sickly, yellow, swollen face with its closed eyes... At home you could laugh, talk nonsense, quarrel loudly with your wife or your mother – in a word, live as you liked; while here, as in a boarding school, you walked on tiptoe, whispered, said only clever things, or else stood like this and listened to an all-night vigil sung not out of religious feeling but, as Mikhail Ilyich himself put it, by tradition... And nothing is so wearying and so degrading as this condition, when you have to humble yourself before a man you consider in your heart a nonentity, and to nurse an invalid you do not pity...
Яншин был недоволен и скучал. Ему надоело каждый день собираться за границу и уж хотелось домой, к себе в Новоселки. Правда, и дома невесело, но зато там нет этой просторной залы с четырьмя колоннами по углам, нет белых кресел с золотистой обивкой, желтых портьер, люстры и всей этой мещанской безвкусицы, претендующей на великолепие, нет эхо, повторяющего ночью каждый твой шаг, а главное – нет этого болезненного, желтого, пухлого лица с закрытыми глазами... Дома можно смеяться, говорить глупости, громко ссориться с женой или с матерью, одним словом, жить как хочешь, а здесь, точно в пансионе, ходи на цыпочках, шепчись, говори только умное или вот стой и слушай всенощную, которая служится не из религиозного чувства, а, как говорит сам Михаил Ильич, по традиции... И ничто так не утомляет и не принижает, как это состояние, когда приходится смиряться перед человеком, которого в глубине души считаешь ничтожеством, и нянчиться с больным, которого не жаль...
Yanshin was thinking of one more circumstance: the night before, his wife Lenochka had announced to him that she was pregnant. The news was interesting only because it brought a fresh confusion into the question of the journey. What was to be done now? Take Lenochka abroad with them, or send her to his mother at Novoselki? But traveling in her condition would be awkward, and she would not go home for anything, since she did not get on with her mother-in-law and would not agree to live in the country alone without her husband.
Яншин думал еще об одном обстоятельстве: в прошлую ночь жена Леночка объявила ему, что она беременна. Эта новость была интересна только потому, что вносила в вопрос о поездке еще новую смуту. Как теперь быть? Везти ли Леночку с собой за границу или же отправить ее к матери в Новоселки? Но путешествовать в ее положении было бы неудобно, а домой она ни за что не поедет, так как не ладит со своею свекровью и не согласится жить в деревне одна без мужа.
“Or should I take advantage of this pretext and go home together with her? – thought Yanshin, trying not to listen to the sexton. – No, it would be awkward to leave Vera here alone... – he decided, glancing at his sister’s slender little figure. – But what is to be done?”
"Или мне воспользоваться этим предлогом и вместе с нею уехать домой? – думал Яншин, стараясь не слушать дьячка. – Нет, неловко оставлять тут Веру одну... – решил он, взглянув на стройную фигурку своей сестры. – Но как же быть?"
He thought, and asked himself: “What is to be done?” – and his life appeared to him extremely complicated and tangled. All these questions of the journey, his sister, his wife, his brother-in-law and the rest, each one taken separately, might perhaps have been settled very easily and conveniently, but they were all snarled together and were like a bog with no way out of it, and one had only to settle any one of them for the others to grow more tangled still.
Он думал и спрашивал себя: "Как же быть?" – и его жизнь представлялась ему крайне сложной и запутанной. Все эти вопросы о поездке, сестре, жене, зяте и проч., каждый в отдельности, быть может, решались бы очень легко и удобно, но все они были спутаны вместе и походили на невылазное болото, и стоило только решить какой-нибудь один, чтобы от этого еще пуще запутались другие.
When the priest, before reading the Gospel, turned and said: “Peace be unto all!” – the sick man, Mikhail Ilyich, suddenly opened his eyes and stirred in his chair.
Когда священник, перед тем как читать Евангелие, обернулся и сказал: "Мир всем!" – больной Михаил Ильич вдруг открыл глаза и задвигался в кресле.
– Sasha! – he called.
– Саша! – позвал он.
Yanshin went quickly to him and bent down.
Яншин быстро подошел к нему и нагнулся.
– I don’t like the way he serves... – said Mikhail Ilyich under his breath, but in such a way that his words carried clearly across the hall; his breathing was heavy, with a whistle and a rattle in it. – I am leaving. See me out, Sasha.
– Мне не нравится, как он служит... – сказал Михаил Ильич вполголоса, но так, что слова его ясно пронеслись по зале; дыхание у него было тяжелое, со свистом и хрипом. – Я уйду отсюда. Проводи меня, Саша.
Yanshin helped him up and took him by the arm.
Яншин помог ему подняться и взял его под руку.
– You stay, my dear... – said Mikhail Ilyich in a weak, pleading voice to his wife, who wanted to take his other arm. – Stay! – he repeated with irritation, glancing at her indifferent face. – I shall get there as I am!
– Ты останься, милая... – сказал Михаил Ильич слабым, просящим голосом жене, которая хотела взять его под руку с другой стороны. – Останься! – повторил он с раздражением, взглянув на ее равнодушное лицо. – Я и так дойду!
The priest stood with the Gospel open and waited. In the silence that fell there came clearly the harmonious choral singing of men’s voices. They were singing somewhere beyond the garden, on the river most likely. And it came out very charmingly when the bells suddenly rang in the neighboring monastery and that soft, melodious ringing mingled with the singing. Yanshin’s heart contracted with a sweet presentiment of something good, and he nearly forgot that he had to lead the sick man out. The sounds from outside that had flown into the hall reminded him somehow how little enjoyment and freedom there was in his present life, and how petty, trivial and uninteresting were the problems he worked at with such effort every day from morning till night. As he led the sick man away, and the servants stepped aside to make room, watching with the grim curiosity with which people in the country usually look at a dead body, he suddenly felt hatred – a heavy, sharp hatred for the sick man’s swollen, shaven, actor’s face, for his hands the color of wax, for his plush dressing gown, for his breathing, for the tap of his black stick... From this feeling, which he was experiencing now for the first time in all his life, and which had seized him so unexpectedly, his head and his legs went cold and his heart pounded hard. He wanted passionately for Mikhail Ilyich to die that very minute, to cry out one last time and drop to the floor; but in an instant he pictured that death to himself and turned away from it in horror... When they had come out of the hall, what he wanted was no longer the sick man’s death but life for himself: to tear his hands away from that warm armpit and run, run, run without looking back...
Священник стоял с раскрытым Евангелием и ждал. Среди наступившей тишины ясно послышалось стройное хоровое пение мужских голосов. Пели где-то за садом, должно быть, на реке. И вышло очень мило, когда вдруг зазвонили в соседнем монастыре и этот мягкий, мелодичный звон смешался с пением. У Яншина сжалось сердце от сладкого предчувствия чего-то хорошего, и он едва не забыл, что ему нужно вести больного. Посторонние звуки, прилетевшие в залу, почему-то напомнили ему, как мало в его теперешней жизни наслаждения и свободы и как мелки, ничтожны и неинтересны задачи, которые он с таким напряжением решал каждый день от утра до ночи. Когда он повел больного и прислуга, сторонясь и давая дорогу, поглядывала с мрачным любопытством, с каким обыкновенно в деревнях глядят на мертвое тело, он вдруг почувствовал ненависть, тяжелую, острую ненависть к пухлому, бритому, актерскому лицу больного, к его рукам воскового цвета, к плюшевому халату, к дыханию, к стуку его черной палки... От этого чувства, которое он теперь испытывал впервые за всё время, пока жил, и которое так неожиданно захватило его, у него похолодели голова и ноги и сильно застучало сердце. Ему страстно захотелось, чтобы Михаил Ильич умер сию же минуту, чтоб он вскрикнул в последний раз и хлопнулся о пол, но в одно мгновение он вообразил себе эту смерть и с ужасом отвернулся от нее... Когда вышли из залы, он хотел уж не смерти больного, а жизни для себя: оторвать бы руки от теплой подмышки и бежать, бежать, бежать без оглядки...
A bed had been made up for Mikhail Ilyich in the study, on the Turkish divan. In the bedroom it seemed to the sick man hot and uncomfortable.
Постель для Михаила Ильича была устроена в кабинете на турецком диване. В спальне больному казалось жарко и неудобно.
– One thing or the other: be a priest or be a hussar! – he said, lowering himself heavily onto the divan. – What manners! Ah, my God... A preening little priest like that I would demote to sexton.
– Что-нибудь одно: будь попом или гусаром! – сказал он, тяжело опускаясь на диван. – Что за манеры! Ах, боже мой... Я бы такого ферта-попа в дьячки разжаловал.
Looking at his capricious, unhappy face, Yanshin wanted to contradict him, to say something insolent, to confess his hatred; but he remembered the doctors’ order – not to agitate the patient – and said nothing. Though it was not the doctors that mattered. What might he not have said and shouted, if his sister Vera’s fate had not been bound to this hateful man forever and hopelessly?
Глядя на его капризное, несчастное лицо, Яншин хотел возразить ему, сказать какую-нибудь дерзость, сознаться в своей ненависти, но вспомнил приказ докторов – не волновать больного, и промолчал. Впрочем, не в докторах дело. Чего бы только нельзя было наговорить и накричать, если бы с этим ненавистным человеком не была связана навеки и безнадежно судьба сестры Веры?
Mikhail Ilyich had a way of constantly pushing his pressed lips forward and moving them from side to side, as though he were sucking a piece of hard candy, and this movement of the shaven, full lips irritated Yanshin now.
У Михаила Ильича была манера постоянно выпячивать вперед сжатые губы и двигать ими в стороны, точно он сосал леденец, и это движение бритых и полных губ раздражало теперь Яншина.
– You go back in there, Sasha... – said Mikhail Ilyich. – You are well, and you seem to be indifferent to the church... It is all the same to you who serves... Go.
– Ты, Саша, иди туда... – сказал Михаил Ильич. – Ты здоров и, кажется, равнодушен к церкви... Для тебя всё равно, кто бы ни служил... Иди.
– But you are indifferent to the church yourself... – Yanshin said quietly, holding himself in.
– Но ты ведь тоже равнодушен к церкви... – тихо проговорил Яншин, сдерживая себя.
– No, I believe in Providence and I acknowledge the church.
– Нет, я верую в провидение и признаю церковь.
– Precisely. It seems to me that what you need in religion is not God and not truth, but words like Providence, from on high...
– Вот именно. Как мне кажется, в религии тебе нужны не бог и не истина, а такие слова, как провидение, свыше...
Yanshin wanted to add: “otherwise you would not have insulted the priest so today,” but he stopped. It seemed to him that he had already allowed himself to say too much as it was.
Яншин хотел прибавить: "иначе бы сегодня ты не оскорбил так священника", но замолчал. Ему казалось, что он уж позволил себе сказать и без того слишком много.
– Go, please! – said Mikhail Ilyich impatiently; he did not like being disagreed with, or being talked about. – I do not wish to be a burden to anyone... I know how hard it is to sit by a sick man... I know, my dear fellow! I have always said and shall always say: there is no labor harder or holier than a nurse’s. Go, do me the kindness.
– Иди, пожалуйста! – проговорил нетерпеливо Михаил Ильич, который не любил, когда с ним не соглашались или говорили о нем самом. – Я никого не желаю стеснять... Я знаю, как тяжело сидеть около больного... Знаю, брат! Всегда говорил и буду говорить: нет тяжелее и святее труда, как труд сиделки. Иди, сделай милость.
Yanshin went out of the study. Going down to his own room, he put on his coat and hat and passed through the front door into the garden. It was past eight already. Upstairs they were singing the canon. Making his way between the flower beds, the rose bushes, the blue heliotrope monograms of V and M (that is, Vera and Mikhail), and past a multitude of wonderful flowers which gave no one on this estate any pleasure but grew and bloomed, probably, also “by tradition,” Yanshin hurried and was afraid his wife might call to him from above. She could easily have seen him. But now, going a little way through the park, he came out onto the fir avenue, long and dark, through which the sunset can be seen in the evenings. Here the old, decrepit firs always, even in still weather, give off a light, austere sound, there is a smell of resin, and one’s feet slip on the dry needles.
Яншин вышел из кабинета. Спустившись к себе вниз, он надел пальто и шляпу и через парадную дверь прошел в сад. Был уже девятый час. Наверху пели канон. Пробираясь между клумб, розовых кустов, голубых из гелиотропа вензелей V и М (то есть Вера и Михаил) и мимо множества чудесных цветов, которые в этой усадьбе никому не доставляли удовольствия, а росли и цвели, вероятно, тоже "по традиции", Яншин спешил и боялся, как бы не окликнула его сверху жена. Она легко могла его увидеть. Но вот он, пройдя немного парком, вышел на еловую аллею, длинную и темную, сквозь которую по вечерам бывает виден закат. Тут старые, дряхлые ели всегда, даже в тихую погоду, издают легкий, суровый шум, пахнет смолой, и ноги скользят по сухим иглам.
Yanshin walked and thought that the hatred which had taken hold of him so unexpectedly today during the vigil would not leave him now, and would have to be reckoned with; it brought another new complication into his life and promised little good. But from the firs, from the calm, distant sky and from the holiday glow there breathed peace and grace. He listened with pleasure to his own steps, which sounded lonely and muffled in the dark avenue, and he no longer asked himself: “What is to be done?..”
Яншин шел и думал о том, что ненависть, которая сегодня во время всенощной так неожиданно овладела им, уже не оставит его и с нею придется считаться; она вносила в его жизнь еще новое осложнение и обещала мало хорошего. Но от елей, спокойного, далекого неба и от праздничной зари веяло миром и благодатью. Он с удовольствием прислушивался к своим шагам, которые одиноко и глухо раздавались в темной аллее, и уж не спрашивал себя: "Как же быть?.."
Almost every evening he walked to the station to collect the newspapers and the letters, and this, while he was living at his brother-in-law’s, was his one amusement. The mail train came in at a quarter to ten, at just the hour when the unbearable evening boredom began at the house. There was no one to play cards with, no supper was served, he did not want to sleep, and so he had willy-nilly either to sit by the sick man or to read aloud to Lenochka the translated novels she was so fond of. The station was a large one, with a refreshment room and a bookcase. One could have a bite, drink a beer, look over the books... But what Yanshin liked most of all was meeting the train and envying the passengers, who were going somewhere and, it seemed to him, were happier than he was.
Почти каждый вечер он ходил на станцию получать газеты и письма, и это, пока он жил у зятя, было его единственным развлечением. Почтовый поезд приходил в три четверти десятого, именно в то время, когда дома начиналась нестерпимая вечерняя скука. В карты играть было не с кем, ужинать не давали, спать не хотелось, и потому приходилось поневоле или сидеть около больного, или же читать вслух Леночке переводные романы, которые она очень любила. Станция была большая, с буфетом и с книжным шкафом. Можно было закусить, выпить пива, посмотреть книги... Больше же всего Яншину нравилось встречать поезд и завидовать пассажирам, которые куда-то ехали и, казалось ему, были счастливее, чем он.
When he reached the station, the public he was used to seeing there every evening was already strolling on the platform, waiting for the train. There were the summer people who lived near the station, two or three officers from the town, some landowner with a spur on his right foot and a Great Dane that walked behind him, its head sadly lowered. The summer people, men and women, evidently well acquainted with one another, talked and laughed loudly. As always, the liveliest of them all and the loudest laugher was an engineer among the summer people, a very stout man of about forty-five, with side-whiskers and a broad pelvis, dressed in a print cotton shirt worn loose outside his trousers and wide velveteen breeches. When he walked past Yanshin, thrusting out his big belly and stroking his side-whiskers, and glanced at him affably with his oily eyes, it seemed to Yanshin that this man lived with a great appetite. The engineer even had a particular expression on his face which could not be read as anything but: “Ah, how delicious!” His surname was an ungainly one, a triple one, and Yanshin remembered it only because the engineer, who liked to talk loudly about politics and to argue, was forever swearing by it:
Когда он пришел на станцию, то на плацформе уже гуляла в ожидании поезда та публика, которую он привык видеть здесь каждый вечер. Тут были дачники, жившие около станции, два-три офицера из города, какой-то помещик со шпорой на правой ноге и с догом, который ходил за ним, печально опустив голову. Дачники и дачницы, очевидно, хорошо знакомые между собой, громко разговаривали и смеялись. Как всегда, больше всех был оживлен и громче всех смеялся дачник-инженер, очень полный мужчина лет 45, с бакенами и с широким тазом, одетый в ситцевую рубаху навыпуск и плисовые шаровары. Когда он, выпятив вперед свой большой живот и поглаживая бакены, проходил мимо Яншина и ласково взглядывал на него своими маслеными глазами, то Яншину казалось, что этот человек живет с большим аппетитом. У инженера было даже особенное выражение на лице, которое нельзя было иначе прочесть, как только: "Ах, как вкусно!" Фамилия у него была нескладная, тройная, и Яншин помнил ее только потому, что инженер, любивший громко поговорить о политике и поспорить, часто клялся и говорил:
– Or my name isn’t Bitny-Kushle-Suvremovich!
– Не будь я Битный-Кушле-Сувремович!
They said he was a great merrymaker, an open-handed host and a passionate vint player. Yanshin had long wanted to make his acquaintance, but he could not bring himself to go up and speak to him, though he guessed that the man would not have been averse to it... Strolling alone on the platform and listening to the summer people, Yanshin recalled every time, for some reason, that he was already thirty-one, and that from the age of twenty-four, when he finished at the university, he had not lived a single day with pleasure: now a lawsuit with a neighbor over a boundary, now a miscarriage of his wife’s, now the feeling that his sister Vera was unhappy, now Mikhail Ilyich ill and having to be taken abroad; he reflected that all this would go on and repeat itself in various forms without end, and that at forty and at fifty there would be the same cares and the same thoughts as at thirty-one; in a word, out of this hard shell he would not get now until death itself. One has to know how to deceive oneself to think otherwise. And he wanted to stop being an oyster, if only for an hour; he wanted to look into someone else’s world, to be carried away by something that did not concern him personally, to talk with people who were strangers to him – with this fat engineer, say, or with the summer women, who in the evening twilight were all so beautiful, so gay, and above all so young.
Говорили, что он был большой весельчак, хлебосол и страстный винтер. Яншину давно уже хотелось познакомиться с ним, но подойти к нему и заговорить он не решался, хотя догадывался, что тот был не прочь от знакомства... Гуляя одиноко по плацформе и слушая дачников, Яншин всякий раз почему-то вспоминал, что ему уже 31 год и что, начиная с 24 лет, когда он кончил в университете, он ни одного дня не прожил с удовольствием: то тяжба с соседом из-за межи, то у жены выкидыш, то кажется, что сестра Вера несчастна, то вот Михаил Ильич болен и нужно везти его за границу; он соображал, что всё это будет продолжаться и повторяться в разных видах без конца и что в 40 и 50 лет будут такие же заботы и мысли, как и в 31; одним словом, из этой твердой скорлупы ему не выйти уже до самой смерти. Надо уметь обманывать себя, чтобы думать иначе. И ему хотелось перестать быть устрицей хотя на один час; хотелось заглянуть в чужой мир, увлечься тем, что не касалось его лично, поговорить с посторонними для него людьми, хотя бы с этим толстым инженером или с дачницами, которые в вечерних сумерках все были так красивы, веселы, а главное молоды.
The train came in. The landowner with the one spur met a stout elderly lady who embraced him and repeated several times in an agitated voice: “Alexis!” In all probability she was his mother. Ceremoniously, like a ballet jeune premier, he clinked his spur, offered her his arm, and said to the porter in a velvety, cloying baritone:
Пришел поезд. Помещик с одной шпорой встретил полную пожилую даму, которая обняла его и несколько раз повторила взволнованным голосом: "Alexis!" По всей вероятности, это была его мать. Он церемонно, точно балетный jeune premier, звякнул шпорой, предложил ей руку и сказал носильщику бархатным слащавым баритоном:
– Be so good as to collect our luggage!
– Будьте так любезны, получите наш багаж!
Soon the train went off... The summer people got their newspapers and letters and dispersed to their homes. Silence fell... Yanshin walked the platform a little longer and went into the first-class waiting room. He was not hungry, but he ate a portion of veal all the same and drank a beer. The ceremonious, elaborate manners of the landowner with the spur, his cloying baritone and a politeness in which there was so little simplicity had made an insistent, painful impression on him. He kept recalling the long mustache, the kind and not unintelligent but somehow strange, unaccountable face, the way he had of rubbing his hands as though it were cold, and he thought that if the stout elderly lady really was that man’s mother, then she was probably very unhappy. Her agitated voice said only one word, “Alexis!”, but her timid, bewildered face and her loving eyes said all the rest...
Скоро поезд ушел... Дачники получили свои газеты и письма и разошлись по домам. Наступила тишина... Яншин погулял еще немного по плацформе и пошел в залу I класса. Есть ему не хотелось, но он все-таки съел порцию телятины и выпил пива. Церемонные, изысканные манеры помещика со шпорой, его слащавый баритон и вежливость, в которой было так мало простоты, произвели на него неотвязчивое болезненное впечатление. Он вспоминал его длинные усы, доброе и неглупое, но какое-то странное, непонятное лицо, его манеру потирать руки, как будто было холодно, и думал о том, что если полная пожилая дама действительно мать этого человека, то, вероятно, она очень несчастна. Ее взволнованный голос говорил только одно слово: "Alexis!", но ее робкое, растерянное лицо и любящие глаза договаривали всё остальное...
II
II
Vera Andreyevna saw from the window how her brother went out. She knew he was going to the station, and she pictured to herself the fir avenue all the way to the end, then the descent to the river, the wide view, and that impression of peace and simplicity which the river always made on her, the water meadows, and beyond them the station and the birch wood where the summer people lived, and away to the right the district town and the monastery with its golden domes... Then she pictured the avenue again, the darkness, her own fear and shame, the familiar footsteps, and all that might be repeated again, perhaps even today... And she went out of the hall for a minute to give orders about tea for the Father, and, coming into the dining room, she took from her pocket a letter in a stiff envelope with a foreign stamp, folded in two. The letter had been brought to her some five minutes before the vigil, and she had already managed to read it twice.
Вера Андреевна видела в окно, как уходил ее брат. Она знала, что он идет на станцию, и вообразила себе еловую аллею всю до конца, потом спуск к реке, широкий вид и то впечатление покоя и простоты, какое всегда производили на нее река, заливные луга, а за ними станция и березовый лес, где жили дачники, а направо вдали – уездный городок и монастырь с золотыми главами... Потом она вообразила опять аллею, темноту, свой страх и стыд, знакомые шаги и всё то, что может повториться опять, быть может, даже сегодня... И она вышла из залы на минутку, чтобы распорядиться насчет чаю для батюшки, и, придя в столовую, достала из кармана письмо в твердом конверте и с заграничной маркой, согнутое вдвое. Это письмо было принесено ей минут за пять до всенощной, и она успела уже прочесть его два раза.
“My sweet, my dearest, my torment, my longing,” she read, holding the letter in both hands and letting them both drink in the touch of those dear, burning lines. “My sweet,” she began again from the first word, “my dearest, my torment, my longing, you write convincingly, but all the same I do not know what to do. You said then that you were certainly going to Italy, and I, like a madman, galloped on ahead to meet you here and to love my sweet, my joy... I thought that here you would no longer be afraid on moonlit nights that your husband or your brother might see my shadow from the window. Here I would walk with you through the streets and you would not be afraid that Rome or Venice might learn that we love each other. Forgive me, my treasure, but there is a timid Vera, faint-hearted, irresolute; and there is another Vera – indifferent, cold, proud, who in front of other people addresses me formally and pretends that she scarcely notices me. I want to be loved by that other one, that proud and beautiful one... I do not want to be an eagle owl, with the right to enjoy himself only in the evening and at night. Give me light! The darkness oppresses me, my sweet, and this love of ours, snatched in scraps and by stealth, keeps me half-starved, and I am irritated, I suffer, I rage... Well, in a word, I thought that my Vera – not the first one, the other – would give me here, abroad, where it is easier to hide from watching eyes than at home, at least one hour of full, real love, without looking over her shoulder, so that at least once I might feel properly like a lover and not a smuggler, so that when you embrace me you would not say: ‘It is time I went!’ So I thought; but a whole month has gone by already since I came to live in Florence, you are not here, and nothing is known... You write: ‘this month we shall hardly get away.’ What is this? My despair, what are you doing to me? Understand: I cannot be without you, I cannot, I cannot!!! They say Italy is beautiful, but I am bored, I am as though in exile, and my strong love languishes like an exile herself. My pun, you will say, is not funny; but then I am funny myself, like a clown. I dash off now to Bologna, now to Venice, now to Rome, and I keep looking to see whether there is a woman in the crowd who resembles you. Out of boredom I have already been round all the picture galleries and museums five times over, and in the paintings I saw only you. In Rome I climb up the Monte Pincio short of breath and look from there at the eternal city, but eternity, beauty, the sky – all of it merges for me into one image with your face and in your dress. And here in Florence I go round the shops where they sell sculpture, and when there is no one in the shop I embrace the statues, and it seems to me that it is you I am embracing. I need you now, this very minute... Vera, I am out of my mind, but forgive me, I cannot help it, I shall come to you tomorrow... This letter is superfluous – well, let it be! My sweet, then it is settled: I am leaving tomorrow.”
"Милая моя, дорогая, мучение мое, тоска моя", – прочитала она, держа письмо в обеих руках и давая им обеим упиваться прикосновением к этим милым, горячим строкам. "Милая моя, – начала она опять с первого слова, – дорогая, мучение мое, тоска моя, ты пишешь убедительно, но я все-таки не знаю, что мне делать. Ты тогда сказала, что наверное уезжаешь в Италию, и я, как сумасшедший, поскакал вперед, встретить тебя здесь и любить мою милую, мою радость... Я думал, что здесь ты уже не будешь в лунные ночи бояться, как бы мою тень не увидели из окна твой муж или брат. Здесь я гулял бы с тобою по улицам и ты не боялась бы, что Рим или Венеция узнают о том, что мы любим друг друга. Прости, мое сокровище, но есть Вера робкая, малодушная, нерешительная; и есть другая Вера – равнодушная, холодная, гордая, которая при посторонних называет меня "вы" и делает вид, что едва замечает меня. Я хочу, чтобы меня любила эта другая, эта гордая и прекрасная... Я не хочу быть филином, который имеет право наслаждаться только вечером и ночью. Дай мне света! Потемки гнетут меня, милая, и эта наша любовь урывками и украдкой держит меня впроголодь, и я раздражен, страдаю, бешусь... Ну, одним словом, я думал, что моя Вера, не первая, а другая, здесь, за границей, где от надзора легче укрыться, чем дома, даст мне хоть один час полной, настоящей любви, без оглядки, чтобы я хоть один раз как следует почувствовал себя любовником, а не контрабандистом, чтобы ты, когда обнимаешь, не говорила: "Мне уже пора!" Я думал так, но вот прошел уже целый месяц, как я живу во Флоренции, тебя нет, и ничего неизвестно... Ты пишешь: "в этом месяце мы едва ли выберемся". Что же это такое? Отчаяние мое, что ты делаешь со мной? Пойми, я без тебя не могу, не могу, не могу!!! Говорят, Италия прекрасна, но мне скучно, я точно в изгнании, и моя сильная любовь томится, как ссыльная. Мой каламбур, скажешь, не смешон, но ведь зато я смешон, как шут. Я мечусь то в Болонью, то в Венецию, то в Рим и всё смотрю, нет ли в толпе женщины, похожей на тебя. От скуки я по пяти раз обошел уже все картинные галереи и музеи и видел на картинах только тебя одну. В Риме я с одышкою взбираюсь на Monte Pincio и смотрю оттуда на вечный город, но вечность, красота, небо – всё сливается у меня в один образ с твоим лицом и в твоем платье. А здесь, во Флоренции, я хожу по лавкам, где продают скульптуру, и, когда никого не бывает в лавке, обнимаю статуи, и мне кажется, что это я тебя обнимаю. Ты нужна мне сейчас, сию минуту... Вера, я безумствую, но прости, я не могу, я завтра уеду к тебе... Это письмо лишнее, ну, да пусть! Милая, значит, решено: я завтра еду".