A Case from Practice
Случай из практики
Headnote
Chekhov wrote "A Case from Practice" in the autumn of 1898 and published it in December of that year in Russkaya Mysl. It belongs to the most concentrated twelve months of his maturity – the year of "The Man in a Case," "Gooseberries," "About Love" and "Ionych" – and it was written under conditions that had just changed for good. The lung haemorrhage of the previous spring had ended his life as a Moscow-region country doctor; by the autumn he was settled in Yalta for his health, buying land and building the house he would die in, and his father had died in October. The story looks back north from there, to a landscape he knew from the inside. Melikhovo, where he had run a practice and served through the cholera years, stood in a district of cotton mills, and the five-block factory with its barracks and its dusty lilac is assembled out of places he had been called to.
The frame is professional. A Moscow professor is telegraphed for and sends his resident in his place, which is how such calls were actually answered, and the resident does what he was trained to do: he sounds the patient’s chest, finds the heart sound, and prescribes rest. Chekhov, who qualified in medicine in 1884 and never stopped regarding himself as a physician, is exact about all of this, and the exactness is what makes the story’s real argument possible. There is nothing wrong with Liza Lyalikova’s body. What is wrong is that she owns the working lives of some two thousand people, and the palpitations that keep the household awake are the only organ she has for saying so. Chekhov had staged this once before, in "A Woman’s Kingdom" of 1894, where another heiress cannot carry a works she did not ask for; here he strips the situation down to a single night and refuses it even the consolation of a plot.
The night is the centre. Korolyov cannot sleep, goes out into the yard, and hears the watchmen beating the hours on metal plates – eleven, then twelve, then, hours later, two – and the sound organizes everything he has been thinking since the road from the station. Sitting on a stack of building boards in the field, he arrives at the conclusion that the mill is not run for its owners, who are miserable, nor for its hands, who are half starved, nor even for the governess, who is the only person in the place eating well; it is run for the devil. This is the story’s spine, and it should be read as Chekhov wrote it: not as allegory and not as belief. Korolyov does not believe in the devil. He thinks about him anyway, and the two crimson furnace windows look back at him, and by dawn he is thinking about pile dwellings and the Stone Age. Liza, from the other side of the same night, has reached the same figure by a different road, out of loneliness and reading; the Tamara she invokes is the heroine of Lermontov’s The Demon, a poem every Russian reader of 1898 had by heart.
Three notes on the rendering. The watchmen’s noises are not words – Chekhov spells them as noise, and they are carried over here as noise, in transliteration, so that the reader hears what Korolyov hears rather than a tidied English clang. The devil is one word throughout, held fixed at every recurrence, because the recurrence is the argument; where Chekhov shifts instead to a force that is unknown, mysterious, crude and unconscious, that shift is his and is preserved. And the governess’s kali bromati is left in the pharmacy Latin she is so pleased to have retained, next to the lily-of-the-valley drops whose name she cannot recall. The title is the plain professional phrase a doctor uses for something that came up in the course of his work, and it is given plainly here; the familiar English rendering softens it into a social occasion, which is the one thing this visit is not. Watch the last paragraph. The morning is bright, the larks are audible, the factory windows shine, and Korolyov – driving away with nothing prescribed and nothing said – has already forgotten all of it.
A CASE FROM PRACTICE
СЛУЧАЙ ИЗ ПРАКТИКИ
The professor received a telegram from the Lyalikov factory: he was asked to come as soon as possible. The daughter of some Madame Lyalikova, apparently the owner of the factory, was ill, and nothing more could be made out of that long, muddled telegram. And the professor did not go himself, but sent his resident physician, Korolyov, instead.
Профессор получил телеграмму из фабрики Ляликовых: его просили поскорее приехать. Была больна дочь какой-то госпожи Ляликовой, по-видимому, владелицы фабрики, и больше ничего нельзя было понять из этой длинной, бестолково составленной телеграммы. И профессор сам не поехал, а вместо себя послал своего ординатора Королева.
It was two stations out from Moscow, and then some four versts by horse. A troika had been sent to the station for Korolyov; the driver wore a hat with a peacock feather and answered every question loudly, like a soldier: “No, sir!” – “Just so, sir!” It was Saturday evening, the sun was going down. Workers were walking in crowds from the factory to the station, and they bowed to the horses that were carrying Korolyov. And he was charmed by the evening, and by the country houses and summer villas on either side, and by the birches, and by that quiet mood all round, when it seemed that now, together with the workers, on the eve of the holiday, the field too was preparing to rest, and the wood, and the sun – to rest and perhaps to pray...
Нужно было проехать от Москвы две станции и потом на лошадях версты четыре. За Королевым выслали на станцию тройку; кучер был в шляпе с павлиньим пером и на все вопросы отвечал громко, по-солдатски: "Никак нет!" – "Точно так!" Был субботний вечер, заходило солнце. От фабрики к станции толпами шли рабочие и кланялись лошадям, на которых ехал Королев. И его пленял вечер, и усадьбы, и дачи по сторонам, и березы, и это тихое настроение кругом, когда, казалось, вместе с рабочими теперь, накануне праздника, собирались отдыхать и поле, и лес, и солнце, – отдыхать и, быть может, молиться...
He had been born and had grown up in Moscow, did not know the country, had never taken an interest in factories and had never been in one. But he had happened to read about factories and to visit factory owners and talk with them; and whenever he saw some factory, from a distance or close up, he thought every time that outside everything was quiet and orderly, while inside there must be impenetrable ignorance and the dull egoism of the owners, the dreary, unhealthy labor of the workers, squabbles, vodka, insects. And now, when the workers stepped aside from the carriage respectfully and timidly, he read in their faces, in their peaked caps, in their walk a physical uncleanness, drunkenness, nervousness, bewilderment.
Он родился и вырос в Москве, деревни не знал и фабриками никогда не интересовался и не бывал на них. Но ему случалось читать про фабрики и бывать в гостях у фабрикантов и разговаривать с ними; и когда он видел какую-нибудь фабрику издали или вблизи, то всякий раз думал о том, что вот снаружи всё тихо и смирно, а внутри, должно быть, непроходимое невежество и тупой эгоизм хозяев, скучный, нездоровый труд рабочих, дрязги, водка, насекомые. И теперь, когда рабочие почтительно и пугливо сторонились коляски, он в их лицах, картузах, в походке угадывал физическую нечистоту, пьянство, нервность, растерянность.
They drove in at the factory gates. On both sides flashed by the workers’ little houses, women’s faces, linen and blankets on the porches. “Look out!” shouted the driver, without reining in the horses. Here was a wide yard with no grass, and on it five enormous blocks with chimneys, standing apart from one another, goods warehouses, barracks, and over everything a sort of gray film, as if from dust. Here and there, like oases in the desert, pitiful little gardens and the green or red roofs of the houses where the management lives. The driver suddenly pulled up the horses, and the carriage stopped at a house freshly painted gray; there was a front garden with lilac covered in dust, and on the yellow porch there was a strong smell of paint.
Въехали в фабричные ворота. По обе стороны мелькали домики рабочих, лица женщин, белье и одеяла на крыльцах. "Берегись!" – кричал кучер, не сдерживая лошадей. Вот широкий двор без травы, на нем пять громадных корпусов с трубами, друг от друга поодаль, товарные склады, бараки, и на всем какой-то серый налет, точно от пыли. Там и сям, как оазисы в пустыне, жалкие садики и зеленые или красные крыши домов, в которых живет администрация. Кучер вдруг осадил лошадей, и коляска остановилась у дома, выкрашенного заново в серый цвет; тут был палисадник с сиренью, покрытой пылью, и на желтом крыльце сильно пахло краской.
“This way, if you please, doctor,” women’s voices were saying in the entry and in the hall; and with them came sighs and whispering. “This way, please, we have been waiting and waiting... it is nothing but grief. In here, if you please.”
– Пожалуйте, господин доктор, – говорили женские голоса в сенях и в передней; и при этом слышались вздохи и шёпот. – Пожалуйте, заждались... чистое горе. Вот сюда пожалуйте.
Madame Lyalikova, a stout, elderly lady in a black silk dress with fashionable sleeves but, to judge by her face, simple and barely literate, looked at the doctor with anxiety and could not bring herself to give him her hand – she did not dare. Beside her stood a person with short hair, in pince-nez, in a gaudy colored blouse, thin and no longer young. The servants called her Khristina Dmitrievna, and Korolyov guessed that this was the governess. Probably she, as the most educated person in the house, had been charged with meeting and receiving the doctor, because she began at once, hurriedly, to set out the causes of the illness, with petty, insistent details, but without saying who was ill or what the matter was.
Госпожа Ляликова, полная, пожилая дама, в черном шелковом платье с модными рукавами, но, судя по лицу, простая, малограмотная, смотрела на доктора с тревогой и не решалась подать ему руку, не смела. Рядом с ней стояла особа с короткими волосами, в pince-nez, в пестрой цветной кофточке, тощая и уже не молодая. Прислуга называла ее Христиной Дмитриевной, и Королев догадался, что это гувернантка. Вероятно, ей, как самой образованной в доме, было поручено встретить и принять доктора, потому что она тотчас же, торопясь, стала излагать причины болезни, с мелкими, назойливыми подробностями, но не говоря, кто болен и в чем дело.
The doctor and the governess sat and talked, while the mistress of the house stood motionless by the door, waiting. From the conversation Korolyov gathered that the patient was Liza, a girl of twenty, Madame Lyalikova’s only daughter, the heiress; she had been ill for a long time and had been treated by various doctors, and the night before, from evening until morning, she had had such palpitations that no one in the house had slept; they were afraid she might die.
Доктор и гувернантка сидели и говорили, а хозяйка стояла неподвижно у двери, ожидая. Из разговора Королев понял, что больна Лиза, девушка двадцати лет, единственная дочь госпожи Ляликовой, наследница; она давно уже болела и лечилась у разных докторов, а в последнюю ночь, с вечера до утра, у нее было такое сердцебиение, что все в доме не спали; боялись, как бы не умерла.
“She has been sickly with us, one may say, from her earliest childhood,” Khristina Dmitrievna related in a singsong voice, wiping her lips with her hand every moment. “The doctors say it is nerves, but when she was little the doctors drove her scrofula inwards, so I think perhaps it comes from that.”
– Она у нас, можно сказать, с малолетства была хворенькая, – рассказывала Христина Дмитриевна певучим голосом, то и дело вытирая губы рукой. – Доктора говорят – нервы, но, когда она была маленькой, доктора ей золотуху внутрь вогнали, так вот, думаю, может, от этого.
They went in to the patient. Quite grown up now, big, of good height, but plain, like her mother, with the same small eyes and the same broad, immoderately developed lower part of the face, her hair uncombed, covered to the chin, she gave Korolyov at the first minute the impression of an unhappy, wretched creature who had been taken in here out of pity and put under cover, and it was hard to believe that this was the heiress of the five enormous blocks.
Пошли к больной. Совсем уже взрослая, большая, хорошего роста, но некрасивая, похожая на мать, с такими же маленькими глазами и с широкой, неумеренно развитой нижней частью лица, непричесанная, укрытая до подбородка, она в первую минуту произвела на Королева впечатление существа несчастного, убогого, которое из жалости пригрели здесь и укрыли, и не верилось, что это была наследница пяти громадных корпусов.
“Well, here we are,” Korolyov began, “come to cure you. Good evening.”
– А мы к вам, – начал Королев, – пришли вас лечить. Здравствуйте.
He gave his name and pressed her hand – a large, cold, ugly hand. She sat up and, evidently long since used to doctors, indifferent to the fact that her shoulders and breast were bare, let him sound her.
Он назвал себя и пожал ей руку, – большую, холодную, некрасивую руку. Она села и, очевидно, давно уже привыкшая к докторам, равнодушная к тому, что у нее были открыты плечи и грудь, дала себя выслушать.
“I have palpitations,” she said. “All night it was such a horror... I nearly died of horror! Give me something.”
– У меня сердцебиение, – сказала она. – Всю ночь был такой ужас... я едва не умерла от ужаса! Дайте мне чего-нибудь.
“I will, I will! Calm yourself.”
– Дам, дам! Успокойтесь.
Korolyov examined her and shrugged his shoulders.
Королев осмотрел ее и пожал плечами.
“The heart is as it should be,” he said, “everything is well, everything is in order. The nerves must have played up a little, but that is so ordinary. The attack, one must suppose, is over already; lie down and sleep.”
– Сердце, как следует, – сказал он, – всё обстоит благополучно, всё в порядке. Нервы, должно быть, подгуляли немножко, но это так обыкновенно. Припадок, надо думать, уже кончился, ложитесь себе спать.
At that moment a lamp was brought into the bedroom. The patient screwed up her eyes at the light and suddenly clutched her head in her hands and burst out sobbing. And the impression of a wretched, plain creature suddenly vanished, and Korolyov no longer noticed either the small eyes or the coarsely developed lower part of the face; he saw a soft, suffering expression that was so intelligent and so touching, and she seemed to him altogether slender, womanly, simple, and now he wanted to comfort her not with medicines, not with advice, but with a simple kind word. The mother put her arms round her head and pressed it to herself. How much despair, how much sorrow in the old woman’s face! She, the mother, had nursed her daughter, brought her up, had spared nothing, had given her whole life to having her taught French, dancing, music, had engaged a dozen teachers for her, the very best doctors, had kept a governess, and now she did not understand where these tears came from, why there was so much torment; she did not understand and was at a loss, and she had a guilty, anxious, desperate expression, as though she had overlooked something else very important, had failed to do something else, had failed to send for someone else – and who, there was no telling.
В это время принесли в спальню лампу. Больная прищурилась на свет и вдруг охватила голову руками и зарыдала. И впечатление существа убогого и некрасивого вдруг исчезло, и Королев уже не замечал ни маленьких глаз, ни грубо развитой нижней части лица; он видел мягкое страдальческое выражение, которое было так разумно и трогательно, и вся она казалась ему стройной, женственной, простой, и хотелось уже успокоить ее не лекарствами, не советом, а простым ласковым словом. Мать обняла ее голову и прижала к себе. Сколько отчаяния, сколько скорби на лице у старухи! Она, мать, вскормила, вырастила дочь, не жалела ничего, всю жизнь отдала на то, чтоб обучить ее французскому языку, танцам, музыке, приглашала для нее десяток учителей, самых лучших докторов, держала гувернантку, и теперь не понимала, откуда эти слезы, зачем столько мук, не понимала и терялась, и у нее было виноватое, тревожное, отчаянное выражение, точно она упустила что-то еще очень важное, чего-то еще не сделала, кого-то еще не пригласила, а кого – неизвестно.
“Lizanka, you are at it again... again,” she said, pressing her daughter to her. “My own, my darling, my little one, tell me what is the matter with you. Have pity on me, tell me.”
– Лизанька, ты опять... ты опять, – говорила она, прижимая к себе дочь. – Родная моя, голубушка, деточка моя, скажи, что с тобой? Пожалей меня, скажи.
Both wept bitterly. Korolyov sat down on the edge of the bed and took Liza by the hand.
Обе горько плакали. Королев сел на край постели и взял Лизу за руку.
“Come now, is it worth crying about?” he said gently. “There is nothing in the world that deserves these tears. Come, we will not cry, there is no need of it...”
– Полноте, стоит ли плакать? – сказал он ласково, – Ведь на свете нет ничего такого, что заслуживало бы этих слез. Ну, не будем плакать, не нужно это...
And to himself he thought: “It is time she was married...”
А сам подумал: "Замуж бы ее пора..."
“Our factory doctor was giving her kali bromati,” said the governess, “but I notice it only makes her worse. In my opinion, if you are going to give something for the heart, then drops... I have forgotten what they are called... Lily-of-the-valley, is it.”
– Наш фабричный доктор давал ей кали-бромати, – сказала гувернантка, – но ей от этого, я замечаю, только хуже. По-моему, уж если давать от сердца, то капли... забыла, как они называются... Ландышевые, что ли.
And again all sorts of details followed. She interrupted the doctor, kept him from speaking, and there was an effort written on her face, as though she supposed that, being the most educated woman in the house, she was obliged to keep up an unbroken conversation with the doctor, and necessarily about medicine.
И опять пошли всякие подробности. Она перебивала доктора, мешала ему говорить, и на лице у нее было написано старание, точно она полагала, что, как самая образованная женщина в доме, она была обязана вести с доктором непрерывный разговор и непременно о медицине.
Korolyov grew bored.
Королеву стало скучно.
“I find nothing out of the ordinary,” he said, coming out of the bedroom and addressing the mother. “If the factory doctor has been treating your daughter, then let him go on treating her. The treatment so far has been correct, and I see no necessity for changing doctors. Why change? The illness is such an ordinary one, nothing serious...”
– Я не нахожу ничего особенного, – сказал он, выходя из спальни и обращаясь к матери. – Если вашу дочь лечил фабричный врач, то пусть и продолжает лечить. Лечение до сих пор было правильное, и я не вижу необходимости менять врача. Для чего менять? Болезнь такая обыкновенная, ничего серьезного...
He spoke unhurriedly, putting on his gloves, while Madame Lyalikova stood motionless and looked at him with tear-stained eyes.
Он говорил не спеша, надевая перчатки, а госпожа Ляликова стояла неподвижно и смотрела на него заплаканными глазами.
“There is half an hour left before the ten o’clock train,” he said. “I hope I shall not be late.”
– До десятичасового поезда осталось полчаса, – сказал он, – надеюсь, я не опоздаю.
“But could you not stay with us?” she asked, and again the tears ran down her cheeks. “I am ashamed to trouble you, but be so good... for God’s sake,” she went on in an undertone, glancing round at the door, “spend the night with us. She is all I have... my only daughter... She frightened me so last night, I cannot get over it... Do not go, for God’s sake...”
– А вы не можете у нас остаться? – спросила она, и опять слезы потекли у нее по щекам. – Совестно вас беспокоить, но будьте так добры... ради бога, – продолжала она вполголоса, оглядываясь на дверь, – переночуйте у нас. Она у меня одна... единственная дочь... Напугала прошлую ночь, опомниться не могу... Не уезжайте, бога ради...
He wanted to tell her that he had a great deal of work in Moscow, that his family was waiting for him at home; it was hard for him to spend a whole evening and a whole night needlessly in a strange house, but he looked at her face, sighed, and began taking off his gloves in silence.
Он хотел сказать ей, что у него в Москве много работы, что дома его ждет семья; ему было тяжело провести в чужом доме без надобности весь вечер и всю ночь, но он поглядел на ее лицо, вздохнул и стал молча снимать перчатки.
In the hall and the drawing room all the lamps and candles were lit for him. He sat at the piano and turned over the music, then looked at the pictures on the walls, the portraits. In the pictures, painted in oils, in gilt frames, there were views of the Crimea, a stormy sea with a little ship, a Catholic monk with a wineglass, and all of it dry, licked smooth, talentless... In the portraits not one handsome, interesting face, nothing but broad cheekbones and astonished eyes; Lyalikov, Liza’s father, had a small forehead and a self-satisfied face, his uniform sits like a sack on his big, ill-bred body, on his breast a medal and the badge of the Red Cross. Poor culture, accidental luxury, unthought out, uncomfortable, like that uniform; the floors irritate with their shine, the chandelier irritates, and for some reason one remembers the story of the merchant who used to go to the bathhouse with a medal round his neck...
В зале и гостиной для него зажгли все лампы и свечи. Он сидел у рояля и перелистывал ноты, потом осматривал картины на стенах, портреты. На картинах, написанных масляными красками, в золотых рамах, были виды Крыма, бурное море с корабликом, католический монах с рюмкой, и всё это сухо, зализано, бездарно... На портретах ни одного красивого, интересного лица, всё широкие скулы, удивленные глаза; у Ляликова, отца Лизы, маленький лоб и самодовольное лицо, мундир мешком сидит на его большом непородистом теле, на груди медаль и знак Красного Креста. Культура бедная, роскошь случайная, не осмысленная, неудобная, как этот мундир; полы раздражают своим блеском, раздражает люстра, и вспоминается почему-то рассказ про купца, ходившего в баню с медалью на шее...
From the hall came whispering; someone was snoring quietly. And suddenly from the yard came harsh, abrupt, metallic sounds, such as Korolyov had never heard before and did not understand now; they echoed in his soul strangely and unpleasantly.
Из передней доносился шёпот, кто-то тихо храпел. И вдруг со двора послышались резкие, отрывистые, металлические звуки, каких Королев раньше никогда не слышал и каких не понял теперь; они отозвались в его душе странно и неприятно.
“I do not think I would live here for anything...” he thought, and set to work on the music again.
"Кажется, ни за что не остался бы тут жить..." – подумал он и опять принялся за ноты.
“Doctor, come and have a bite to eat!” the governess called in an undertone.
– Доктор, пожалуйте закусить! – позвала вполголоса гувернантка.
He went in to supper. The table was large, with a great many hors d’oeuvres and wines, but only two were at supper: he and Khristina Dmitrievna. She drank Madeira, ate quickly and talked, glancing at him through her pince-nez:
Он пошел ужинать. Стол был большой, со множеством закусок и вин, но ужинали только двое: он да Христина Дмитриевна. Она пила мадеру, быстро кушала и говорила, поглядывая на него через pince-nez:
“The workers are very satisfied with us. At the factory we have theatricals every winter, the workers act in them themselves, well, and readings with a magic lantern, a splendid tea-room, and really, what more. They are very devoted to us, and when they heard that Lizanka had got worse they ordered a service of prayer. Uneducated, and yet they feel too.”
– Рабочие нами очень довольны. На фабрике у нас каждую зиму спектакли, сами рабочие играют, ну чтения с волшебным фонарем, великолепная чайная и, кажется, чего уж. Они нам очень приверженные и, когда узнали, что Лизаньке хуже стало, заказали молебен. Необразованные, а ведь тоже чувствуют.
“It seems there is not a single man in your house,” said Korolyov.
– Похоже, у вас в доме нет ни одного мужчины, – сказал Королев.
“Not one. Pyotr Nikanorych died a year and a half ago, and we were left alone. And so we live, the three of us. In summer here, and in winter in Moscow, on Polyanka. I have been living with them eleven years already. Like one of the family.”
– Ни одного. Петр Никанорыч помер полтора года назад, и мы одни остались. Так и живем втроем. Летом здесь, а зимой в Москве на Полянке. Я у них уже одиннадцать лет живу. Как своя.
For supper they served sterlet, chicken cutlets and compote; the wines were expensive, French.
К ужину подавали стерлядь, куриные котлеты и компот; вина были дорогие, французские.
“Please, doctor, without ceremony,” said Khristina Dmitrievna, eating, wiping her mouth with her little fist, and it was plain that she lived here entirely to her own satisfaction. “Please, eat.”
– Вы, доктор, пожалуйста, без церемонии, – говорила Христина Дмитриевна, кушая, утирая рот кулачком, и видно было, что она жила здесь в свое полное удовольствие. – Пожалуйста, кушайте.
After supper the doctor was taken to a room where a bed had been made ready for him. But he did not want to sleep; it was close, and the room smelled of paint; he put on his coat and went out.
После ужина доктора отвели в комнату, где для него была приготовлена постель. Но ему не хотелось спать, было душно и в комнате пахло краской; он надел пальто и вышел.
It was cool in the yard; dawn was already glimmering, and in the damp air all five blocks with their long chimneys stood out clearly, and the barracks and the warehouses. On account of the holiday no one was working, the windows were dark, and only in one of the blocks a furnace was still burning; two windows were crimson, and out of the chimney, along with the smoke, fire came from time to time. Far beyond the yard frogs were croaking and a nightingale was singing.
На дворе было прохладно; уже брезжил рассвет и в сыром воздухе ясно обозначались все пять корпусов с их длинными трубами, бараки и склады. По случаю праздника не работали, было в окнах темно, и только в одном из корпусов горела еще печь, два окна были багровы и из трубы вместе с дымом изредка выходил огонь. Далеко за двором кричали лягушки и пел соловей.
Looking at the blocks and at the barracks where the workers slept, he thought again of what he always thought when he saw factories. Let there be theatricals for the workers, magic lanterns, factory doctors, improvements of every kind – still the workers he had met today on the road from the station were in no way different in appearance from the workers he had seen long ago in childhood, when there were as yet no factory theatricals and no improvements. As a medical man who judged soundly of chronic sufferings whose root cause was incomprehensible and incurable, he looked on factories too as a misunderstanding whose cause was likewise unclear and not to be removed, and he did not consider all the improvements in the life of the factory hands superfluous, but he equated them with the treatment of incurable diseases.
Глядя на корпуса и на бараки, где спали рабочие, он опять думал о том, о чем думал всегда, когда видел фабрики. Пусть спектакли для рабочих, волшебные фонари, фабричные доктора, разные улучшения, но всё же рабочие, которых он встретил сегодня по дороге со станции, ничем не отличаются по виду от тех рабочих, которых он видел давно в детстве, когда еще не было фабричных спектаклей и улучшений. Он, как медик, правильно судивший о хронических страданиях, коренная причина которых была непонятна и неизлечима, и на фабрики смотрел как на недоразумение, причина которого была тоже неясна и неустранима, и все улучшения в жизни фабричных он не считал лишними, но приравнивал их к лечению неизлечимых болезней.
“There is a misunderstanding here, of course...” he thought, looking at the crimson windows. “Some fifteen hundred or two thousand factory hands work without rest, in unhealthy conditions, making bad cotton print, live half starved, and only now and then in the tavern do they sober up from this nightmare; a hundred men supervise the work, and the whole life of that hundred goes on recording fines, on abuse, on injustices, and only two or three, the so-called owners, enjoy the profits, though they do no work at all and despise the bad cotton print. But what profits, and how do they enjoy them? Lyalikova and her daughter are unhappy, it is pitiful to look at them; the only one who lives to her own satisfaction is Khristina Dmitrievna, an elderly, rather stupid spinster in pince-nez. And so it comes out, then, that all these five blocks work and bad cotton print is sold in the Eastern markets for one purpose only: so that Khristina Dmitrievna can eat sterlet and drink Madeira.”
"Тут недоразумение, конечно... – думал он, глядя на багровые окна. – Тысячи полторы-две фабричных работают без отдыха, в нездоровой обстановке, делая плохой ситец, живут впроголодь и только изредка в кабаке отрезвляются от этого кошмара; сотня людей надзирает за работой, и вся жизнь этой сотни уходит на записывание штрафов, на брань, несправедливости, и только двое-трое, так называемые хозяева, пользуются выгодами, хотя совсем не работают и презирают плохой ситец. Но какие выгоды, как пользуются ими? Ляликова и ее дочь несчастны, на них жалко смотреть, живет в свое удовольствие только одна Христина Дмитриевна, пожилая, глуповатая девица в pince-nez. И выходит так, значит, что работают все эти пять корпусов и на восточных рынках продается плохой ситец для того только, чтобы Христина Дмитриевна могла кушать стерлядь и пить мадеру".
Suddenly the strange sounds rang out, the very ones Korolyov had heard before supper. Beside one of the blocks someone was striking a metal plate, striking it and instantly damping the sound, so that short, harsh, impure sounds came out, something like “der... der... der...” Then half a minute of silence, and beside another block sounds rang out, just as abrupt and unpleasant, lower now, in the bass – “dryn... dryn... dryn...” Eleven times. Evidently it was the watchmen beating out eleven o’clock.
Вдруг раздались странные звуки, те самые, которые Королев слышал до ужина. Около одного из корпусов кто-то бил в металлическую доску, бил и тотчас же задерживал звук, так что получились короткие, резкие, нечистые звуки, похожие на "дер... дер... дер..." Затем полминуты тишины, и у другого корпуса раздались звуки, такие же отрывистые и неприятные, уже более низкие, басовые – "дрын... дрын... дрын..." Одиннадцать раз. Очевидно, это сторожа били одиннадцать часов.
Beside the third block came: “zhak... zhak... zhak...” And so beside all the blocks, and then beyond the barracks and beyond the gates. And it was as though, in the stillness of the night, these sounds were uttered by the monster itself with the crimson eyes, by the devil himself, who was master here both of the owners and of the workers, and deceived them both.
Послышалось около третьего корпуса: "жак... жак... жак..." И так около всех корпусов и потом за бараками и за воротами. И похоже было, как будто среди ночной тишины издавало эти звуки само чудовище с багровыми глазами, сам дьявол, который владел тут и хозяевами, и рабочими, и обманывал и тех и других.
Korolyov walked out of the yard into the field.
Королев вышел со двора в поле.
“Who goes there?” a rough voice challenged him at the gate.
– Кто идет? – окликнули его у ворот грубым голосом.
“Just like a prison...” he thought, and made no answer.
"Точно в остроге..." – подумал он и ничего не ответил.
Here the nightingales and the frogs were more audible; one felt the May night. From the station came the noise of a train; somewhere sleepy cocks were crowing, but still the night was quiet, the world slept peacefully. In the field, not far from the factory, stood a log frame; building materials had been stacked here. Korolyov sat down on the boards and went on thinking:
Здесь соловьи и лягушки были слышнее, чувствовалась майская ночь. Со станции доносился шум поезда; кричали где-то сонные петухи, но всё же ночь была тиха, мир покойно спал. В поле, недалеко от фабрики, стоял сруб, тут был сложен материал для постройки. Королев сел на доски и продолжал думать:
“The only one who feels well here is the governess, and the factory works for her pleasure. But that is only how it looks; she is merely a figurehead here. The chief one, the one for whom everything here is done – that is the devil.”
"Хорошо чувствует себя здесь только одна гувернантка, и фабрика работает для ее удовольствия. Но это так кажется, она здесь только подставное лицо. Главный же, для кого здесь всё делается, – это дьявол".
And he thought about the devil, in whom he did not believe, and glanced back at the two windows in which the fire glowed. It seemed to him that with those crimson eyes the devil himself was looking at him, that unknown force which had created the relation between the strong and the weak, that gross blunder which nothing can now repair. The strong must hinder the weak from living – such is the law of nature; but that is comprehensible and settles easily into thought only in a newspaper article or in a textbook; in the porridge that everyday life actually is, in the tangle of all the trifles out of which human relations are woven, it is no longer a law but a logical absurdity, when the strong and the weak alike fall victim to their mutual relations, submitting involuntarily to some directing force, unknown, standing outside life, alien to man. So thought Korolyov, sitting on the boards, and little by little a mood took hold of him as though that unknown, mysterious force were really close by and watching. Meanwhile the east was growing paler and paler; time went quickly. The five blocks and the chimneys against the gray background of the dawn, when there was not a soul about and everything seemed to have died out, had a peculiar look, not the look they had by day; it went clean out of memory that inside there were steam engines, electricity, telephones, and somehow one kept thinking of pile dwellings, of the Stone Age, one felt the presence of a crude, unconscious force...
И он думал о дьяволе, в которого не верил, и оглядывался на два окна, в которых светился огонь. Ему казалось, что этими багровыми глазами смотрел на него сам дьявол, та неведомая сила, которая создала отношения между сильными и слабыми, эту грубую ошибку, которую теперь ничем не исправишь. Нужно, чтобы сильный мешал жить слабому, таков закон природы, но это понятно и легко укладывается в мысль только в газетной статье или в учебнике, в той же каше, какую представляет из себя обыденная жизнь, в путанице всех мелочей, из которых сотканы человеческие отношения, это уже не закон, а логическая несообразность, когда и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, невольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку. Так думал Королев, сидя на досках, и мало-помалу им овладело настроение, как будто эта неизвестная, таинственная сила в самом деле была близко и смотрела. Между тем восток становился всё бледнее, время шло быстро. Пять корпусов и трубы на сером фоне рассвета, когда кругом не было ни души, точно вымерло всё, имели особенный вид, не такой, как днем; совсем вышло из памяти, что тут внутри паровые двигатели, электричество, телефоны, но как-то всё думалось о свайных постройках, о каменном веке, чувствовалось присутствие грубой, бессознательной силы...
And again came:
И опять послышалось:
“Der... der... der... der...”
– Дер... дер... дер... дер...
Twelve times. Then quiet, quiet for half a minute, and – from the other end of the yard it rings out:
Двенадцать раз. Потом тихо, тихо полминуты и – раздается в другом конце двора:
“Dryn... dryn... dryn...”
– Дрын... дрын... дрын...
“Horribly unpleasant!” thought Korolyov.
"Ужасно неприятно!" – подумал Королев.
“Zhak... zhak...” came from a third place, abruptly, harshly, as though in vexation, “zhak... zhak...”
– Жак... жак... – раздалось в третьем месте отрывисто, резко, точно с досадой, – жак... жак...
And to beat out twelve o’clock took some four minutes. Then it fell quiet; and again that impression, as though everything round about had died out.
И чтобы пробить двенадцать часов, понадобилось минуты четыре. Потом затихло; и опять такое впечатление, будто вымерло всё кругом.
Korolyov sat a little longer and went back into the house, but for a long time he did not lie down. In the next rooms there was whispering; there was a sound of slippers and of bare feet shuffling.
Королев посидел еще немного и вернулся в дом, но еще долго не ложился. В соседних комнатах шептались, слышалось шлепанье туфель и босых ног.
“Can she be having another attack?” thought Korolyov.
"Уж не опять ли с ней припадок?" – подумал Королев.
He went out to have a look at the patient. It was quite light in the rooms already, and in the hall a faint sunlight, which had made its way in through the morning mist, trembled on the wall and on the floor. The door of Liza’s room was open, and she herself was sitting in an armchair beside the bed, in a dressing gown, wrapped in a shawl, her hair uncombed. The blinds on the windows were down.
Он вышел, чтобы взглянуть на больную. В комнатах было уже совсем светло, и в зале на стене и на полу дрожал слабый солнечный свет, проникший сюда сквозь утренний туман. Дверь в комнату Лизы была отворена, и сама она сидела в кресле около постели, в капоте, окутанная в шаль, непричесанная. Шторы на окнах были опущены.
“How do you feel?” asked Korolyov.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Королев.
“Thank you.”
– Благодарю вас.
He felt her pulse, then smoothed back her hair, which had fallen over her forehead.
Он потрогал пульс, потом поправил ей волосы, упавшие на лоб.
“You are not sleeping,” he said. “It is beautiful weather outside, spring, the nightingales are singing, and you sit in the dark and think about something.”
– Вы не спите, – сказал он. – На дворе прекрасная погода, весна, поют соловьи, а вы сидите в потемках и о чем-то думаете.
She listened and looked into his face; her eyes were sad and intelligent, and it was plain that she wanted to tell him something.
Она слушала и глядела ему в лицо; глаза у нее были грустные, умные, и было видно, что она хочет что-то сказать ему.
“Does this happen to you often?” he asked.
– Часто это с вами бывает? – спросил он.
She moved her lips and answered:
Она пошевелила губами и ответила:
“Often. Almost every night it is hard for me.”
– Часто. Мне почти каждую ночь тяжело.
At that moment the watchmen in the yard began to beat out two o’clock. There came “der... der...”, and she shuddered.
В это время на дворе сторожа начали бить два часа. Послышалось – "дер... дер...", и она вздрогнула.
“Does this knocking disturb you?” he asked.
– Вас беспокоят эти стуки? – спросил он.
“I do not know. Everything here disturbs me,” she answered, and fell to thinking. “Everything disturbs me. I hear sympathy in your voice; from the first glance at you it somehow seemed to me that one could talk to you about everything.”
– Не знаю. Меня тут всё беспокоит, – ответила она и задумалась. – Всё беспокоит. В вашем голосе мне слышится участие, мне с первого взгляда на вас почему-то показалось, что с вами можно говорить обо всем.
“Talk, then, I beg you.”
– Говорите, прошу вас.
“I want to tell you my own opinion. It seems to me that I have no illness – that I am uneasy and afraid because it must be so and cannot be otherwise. Even the healthiest person cannot help being uneasy if, for instance, there is a robber walking about under his window. I am often given treatment,” she went on, looking down at her knees, and she smiled shyly, “I am very grateful, of course, and I do not deny that treatment does good, but I should like to talk not with a doctor but with someone close to me, with a friend who would understand me, who would convince me that I am right or that I am wrong.”
– Я хочу сказать вам свое мнение. Мне кажется, что у меня не болезнь, а беспокоюсь я и мне страшно, потому что так должно и иначе быть не может. Даже самый здоровый человек не может не беспокоиться, если у него, например, под окном ходит разбойник. Меня часто лечат, – продолжала она, глядя себе в колени, и улыбнулась застенчиво, – я, конечно, очень благодарна и не отрицаю пользы лечения, но мне хотелось бы поговорить не с доктором, а с близким человеком, с другом, который бы понял меня, убедил бы меня, что я права или неправа.
“Have you no friends, then?” asked Korolyov.
– Разве у вас нет друзей? – спросил Королев.
“I am alone. I have a mother, I love her, but still I am alone. That is how life has turned out... Lonely people read a great deal but say little and hear little; life is mysterious to them; they are mystics and often see the devil where he is not. Lermontov’s Tamara was alone and saw the devil.”
– Я одинока. У меня есть мать, я люблю ее, но всё же я одинока. Так жизнь сложилась... Одинокие много читают, но мало говорят и мало слышат, жизнь для них таинственна; они мистики и часто видят дьявола там, где его нет. Тамара у Лермонтова была одинока и видела дьявола.
“And do you read a great deal?”
– А вы много читаете?
“A great deal. All my time is free, you see, from morning till night. By day I read, and at night my head is empty; instead of thoughts there are shadows of some kind.”
– Много. Ведь у меня всё время свободно, от утра до вечера. Днем читаю, а по ночам – пустая голова, вместо мыслей какие-то тени.
“Do you see anything at night?” asked Korolyov.
– Вы что-нибудь видите по ночам? – спросил Королев.
“No, but I feel...”
– Нет, но я чувствую...
She smiled again and raised her eyes to the doctor and looked so sadly, so intelligently; and it seemed to him that she trusted him, that she wanted to speak with him sincerely, and that she thought as he did. But she was silent, and perhaps was waiting to see whether he would speak.
Она опять улыбнулась и подняла глаза на доктора и смотрела так грустно, так умно; и ему казалось, что она верит ему, хочет говорить с ним искренно и что она думает так же, как он. Но она молчала и, быть может, ждала, не заговорит ли он.
And he knew what to say to her; it was clear to him that she must leave the five blocks and the million, if she had one, as soon as she could, must leave that devil who looks at her by night; it was clear to him also that she thought so herself and was only waiting for someone she trusted to confirm it.
И он знал, что сказать ей; для него было ясно, что ей нужно поскорее оставить пять корпусов и миллион, если он у нее есть, оставить этого дьявола, который по ночам смотрит; для него было ясно также, что так думала и она сама и только ждала, чтобы кто-нибудь, кому она верит, подтвердил это.
But he did not know how to say it. How? People are shy of asking the condemned what they have been condemned for; and in the same way it is awkward to ask the very rich what they want so much money for, why they manage their wealth so badly, why they do not throw it away even when they see their own unhappiness in it; and if a conversation about this is begun, it usually comes out bashful, awkward and long.
Но он не знал, как это сказать. Как? У приговоренных людей стесняются спрашивать, за что они приговорены; так и у очень богатых людей неловко бывает спрашивать, для чего им так много денег, отчего они так дурно распоряжаются своим богатством, отчего не бросают его, даже когда видят в нем свое несчастье; и если начинают разговор об этом, то выходит он обыкновенно стыдливый, неловкий, длинный.
“How to say it?” Korolyov pondered. “And is there any need to say it at all?”
"Как сказать? – раздумывал Королев. – Да и нужно ли говорить?"
And he said what he wanted to say not directly, but by a roundabout way:
И он сказал то, что хотел, не прямо, а окольным путем:
“In your position as owner of a factory and a rich heiress you are dissatisfied, you do not believe in your right, and here you are, not sleeping – that, of course, is better than if you were satisfied, slept soundly and thought that everything was well. Yours is a respectable insomnia; however that may be, it is a good sign. Indeed, with our parents a conversation like the one we are having now would have been unthinkable; at night they did not talk but slept soundly, whereas we, our generation, sleep badly, are tormented, talk a great deal and keep deciding whether we are right or not. But for our children or grandchildren that question – whether they are right or not – will already be settled. They will see more clearly than we do. Life will be a good one fifty years from now; the only pity is that we shall not last out. It would be interesting to have a look.”
– Вы в положении владелицы фабрики и богатой наследницы недовольны, не верите в свое право и теперь вот не спите, это, конечно, лучше, чем если бы вы были довольны, крепко спали и думали, что всё обстоит благополучно. У вас почтенная бессонница; как бы ни было, она хороший признак. В самом деле, у родителей наших был бы немыслим такой разговор, как вот у нас теперь; по ночам они не разговаривали, а крепко спали, мы же, наше поколение, дурно спим, томимся, много говорим и всё решаем, правы мы или нет. А для наших детей или внуков вопрос этот, – правы они или нет, – будет уже решен. Им будет виднее, чем нам. Хорошая будет жизнь лет через пятьдесят, жаль только, что мы не дотянем. Интересно было бы взглянуть.
“What will the children and grandchildren do, then?” asked Liza.
– Что же будут делать дети и внуки? – спросила Лиза.
“I do not know... They will probably throw it all up and go away.”
– Не знаю... Должно быть, побросают всё и уйдут.
“Go away where?”
– Куда уйдут?
“Where?.. Why, anywhere at all,” said Korolyov, and laughed. “There is no end of places a good, intelligent person can go to.”
– Куда?.. Да куда угодно, – сказал Королев и засмеялся. – Мало ли куда можно уйти хорошему, умному человеку.
He glanced at his watch.
Он взглянул на часы.
“The sun is up already, though,” he said. “It is time for you to sleep. Undress and sleep, and good health to you. I am very glad to have made your acquaintance,” he went on, pressing her hand. “You are a fine, interesting person. Good night!”
– Уже солнце взошло, однако, – сказал он. – Вам пора спать. Раздевайтесь и спите себе во здравие. Очень рад, что познакомился с вами, – продолжал он, пожимая ей руку. – Вы славный, интересный человек. Спокойной ночи!
He went to his room and lay down to sleep.
Он пошел к себе и лег спать.
The next morning, when the carriage was brought round, they all came out onto the porch to see him off. Liza was dressed for the holiday, in white, with a flower in her hair, pale and languid; she looked at him as she had the day before, sadly and intelligently, she smiled, she talked, and all with an expression as though she wanted to tell him something particular, something important – him alone. One could hear the larks singing and the church bells ringing. The windows in the factory blocks shone cheerfully, and as he drove across the yard and then along the road to the station Korolyov no longer remembered the workers, or the pile dwellings, or the devil, but thought of the time, perhaps already near, when life would be as bright and joyous as this quiet Sunday morning; and he thought how pleasant it is on such a morning, in spring, to drive with a troika, in a good carriage, and to warm oneself in the sun.
На другой день утром, когда подали экипаж, все вышли на крыльцо проводить его. Лиза была по-праздничному в белом платье, с цветком в волосах, бледная, томная; она смотрела на него, как вчера, грустно и умно, улыбалась, говорила, и всё с таким выражением, как будто хотела сказать ему что-то особенное, важное, – только ему одному. Было слышно, как пели жаворонки, как звонили в церкви. Окна в фабричных корпусах весело сияли, и, проезжая через двор и потом по дороге к станции, Королев уже не помнил ни о рабочих, ни о свайных постройках, ни о дьяволе, а думал о том времени, быть может, уже близком, когда жизнь будет такою же светлою и радостной, как это тихое, воскресное утро; и думал о том, как это приятно в такое утро, весной, ехать на тройке, в хорошей коляске и греться на солнышке.