Visiting Friends
У знакомых (рассказ)
Headnote
Chekhov wrote "Visiting Friends" in Nice in the winter of 1897–98, during the long convalescence abroad that followed the lung haemorrhage of the previous spring, and it appeared in February 1898 in Cosmopolis, the short-lived international review that came out simultaneously in several capitals with a section in each of several languages. The commission was flattering and the story was written to order, and Chekhov appears to have thought little of the result: he never reprinted it. When he came to assemble his collected works for the publisher Marx a year later he passed it over, and it therefore stands slightly outside the canon he authorized for himself – one of the very few mature stories he wrote and then declined to keep.
He did not, however, throw the material away. The estate that must be sold at auction on a day already fixed, the owners who cannot imagine themselves anywhere else, the practical visitor who is summoned to work a rescue and knows from the first hour that there is none, the old servant of a tower and the broken furniture under the stairs – all of this Chekhov took up again five years later in The Cherry Orchard. Readers who know the play will find its situation here in miniature and in a colder key, without Ranevskaya’s charm and without Lopakhin’s axe. What the story has instead is Podgorin’s clear sight. He understands, from the moment the letter arrives, that the affection being pressed on him is instrumental: that he is wanted for his profession and his hundred rubles and, if the worst comes, for a marriage. Chekhov never says this in his own voice. He lets it be assembled out of a napkin tucked behind a collar, a pair of borrowed slippers, and a man who kisses you three times and breathes in your face.
The title is a difficulty English cannot quite solve. Znakomye are people one knows – acquaintances – and the Russian phrase describes a visit paid to a household one is merely familiar with, not to friends. That coolness is the whole argument of the story, and the coldest word available in English would misstate it in the other direction, since these people did once have a claim on him. "Visiting Friends" is offered as the nearest fit, with the shade of mere acquaintance left to the reader who has now been told about it. The household’s private abbreviations – Ta, Va, Na, for Tatyana, Varvara and Nadezhda – are kept as they stand; they are the last surviving relic of the old intimacy, and by the end they read as a small embarrassment. Two other choices are worth flagging. Sergei Sergeich calls himself an old Bursch, borrowing a German students’ word for a fraternity man of the old kind, and the borrowed word is kept because the borrowing is the point: it is another of his imitations. And Varya, teasing, calls Podgorin a kryuchok – literally a hook, the old contemptuous term for a quill-pushing legal quibbler – which is given here as "pettifogger."
Watch what people quote. The evening walk turns on Nekrasov’s "The Railway" of 1864, the poem about the bones under the embankment and the people who will bear everything, and Varya recites it in the chest voice of the woman she was twenty years ago and then cannot remember how it ends; Podgorin supplies the lines she has lost, and they are the ones about not living to see the beautiful time. That exchange is the story’s real love scene, and nothing that happens afterwards in the moonlight comes near it. Against it Chekhov sets Sergei Sergeich, who quotes too, and always the same thing: one tag from Krylov’s fable about the peasant and the bear, produced three times without reference to anything, and a scrap of French, and a scrap of Rubinstein’s Demon. The verse is translated freshly here rather than borrowed from the standing English versions, so that the plainness of Nekrasov’s line does not arrive dressed in another century’s poetry. The last paragraphs are famously flat, and should be read at the speed they are given: a man looks back at a house where he was once happy, waits to feel something, and does not.
VISITING FRIENDS
У ЗНАКОМЫХ
(A STORY)
(РАССКАЗ)
A letter came in the morning.
Утром пришло письмо!
“Dear Misha, you have forgotten us altogether, come as soon as you can, we want to see you. We both implore you on our knees, come today, show us your bright eyes. We wait impatiently.
"Милый Миша, Вы нас забыли совсем, приезжайте поскорее, мы хотим Вас видеть. Умоляем Вас обе на коленях, приезжайте сегодня, покажите Ваши ясные очи. Ждем с нетерпением.
The letter was from Tatyana Alekseyevna Loseva, whom ten or twelve years ago, when Podgorin used to stay at Kuzminki, they had called Ta for short. But who was Va? Podgorin remembered the long conversations, the gay laughter, the romances, the walks in the evening, and the whole flower-bed of girls and young women who had once lived at Kuzminki and round about, and he remembered a plain, lively, intelligent face with freckles that went so well with dark red hair – that was Varya, or Varvara Pavlovna, Tatyana’s friend. She had finished the courses in medicine and was working somewhere beyond Tula, at a factory, and now she had evidently come to Kuzminki on a visit.
Письмо было от Татьяны Алексеевны Лосевой, которую лет десять – двенадцать назад, когда Подгорин живал в Кузьминках, называли сокращенно Та. Но кто же Ва? Вспомнились Подгорину длинные разговоры, веселый смех, романсы, прогулки по вечерам и целый цветник девушек и молодых женщин, живших когда-то в Кузьминках и около, и вспомнилось простое, живое, умное лицо с веснушками, которые так шли к темно-рыжим волосам, – это Варя, или Варвара Павловна, подруга Татьяны. Она кончила на медицинских курсах и служит где-то за Тулой, на фабрике, и теперь, очевидно, приехала в Кузьминки погостить.
“Dear Va!” thought Podgorin, giving himself up to his memories. “What a fine person she is!”
"Милая Ва! – думал Подгорин, отдаваясь воспоминаниям. – Какая она славная!"
Tatyana, Varya and he were almost of an age; but in those days he was a student, and they were already grown girls of marriageable age, and they looked on him as a boy. And now, though he was a lawyer already and beginning to go gray, they still called him Misha and thought him young, and said that he had not yet experienced anything in life.
Татьяна, Варя и он были почти одних лет; но тогда он был студентом, а они уже взрослыми девушками-невестами и на него смотрели, как на мальчика. И теперь, хотя он был уже адвокатом и начинал седеть, они всё еще называли его Мишей и считали молодым, и говорили, что он еще ничего не испытал в жизни.
He loved them very much, but it seemed he loved them more in his memories than as they were. The present was little known to him, incomprehensible and alien. Alien too was this short, playful letter, which they had probably spent a long time composing, with effort, and while Tatyana was writing it her husband Sergei Sergeich had surely been standing behind her chair... Kuzminki had gone as a dowry only six years ago, and already it had been ruined by this same Sergei Sergeich, and now every time a payment fell due at the bank or on the mortgages they turned to Podgorin for advice, as to a lawyer, and what is more, twice already they had asked him for a loan. Evidently now, too, they wanted advice or money from him.
Он любил их очень, но больше, кажется, любил в своих воспоминаниях, чем так. Настоящее было ему мало знакомо, непонятно и чуждо. Было чуждо и это короткое, игривое письмо, которое, вероятно, сочиняли долго, с напряжением, и когда Татьяна писала, то за ее спиной, наверное, стоял ее муж Сергей Сергеич... Кузьминки пошли в приданое только шесть лет назад, но уже разорены этим самым Сергеем Сергеичем, и теперь всякий раз, когда приходится платить в банк или по закладным, к Подгорину обращаются за советом, как к юристу, и мало того, уже два раза просили у него взаймы. Очевидно, и теперь хотели от него совета или денег.
Kuzminki no longer drew him as it once had. It was dreary there. There was no laughter now, no noise, no gay, carefree faces, no meetings on quiet moonlit nights, and above all there was no youth; and probably all of it is charming only in memory... Besides Ta and Va there was also Na there, Tatyana’s sister Nadezhda, whom they called his bride, half in joke and half in earnest; she had grown up before his eyes, they had counted on his marrying her, and at one time he had been in love with her and had meant to propose, but here she was in her twenty-fourth year already, and he still had not married...
Уже не тянуло в Кузьминки, как прежде. Грустно там. Нет уже ни смеха, ни шума, ни веселых, беспечных лиц, ни свиданий в тихие лунные ночи, а главное, нет уже молодости; да и всё это, вероятно, очаровательно только в воспоминаниях... Кроме Та и Ва, там есть еще На, сестра Татьяны Надежда, которую в шутку и серьезно называли его невестой; она выросла на его глазах, рассчитывали, что он на ней женится, и одно время он был влюблен в нее и собирался сделать предложение, но вот ей уже двадцать четвертый год, а он всё еще не женился...
“How has all this come about, though,” he thought now, rereading the letter in embarrassment. “And yet I can’t not go – they would be offended...”
"Как всё это сложилось, однако, – думал он теперь, в смущении перечитывая письмо. – А не поехать нельзя, обидятся..."
That he had not been to the Losevs’ for so long lay like a stone on his conscience. And having walked about the room and thought it over, he made an effort with himself and decided to go to them for three days or so, discharge this obligation, and then be free and at peace at least until next summer. And as he was getting ready after lunch to go to the Brest station, he told the servants he would be back in three days.
То, что он давно уже не был у Лосевых, камнем лежало у него на совести. И, походив по комнате, подумав, он сделал над собой усилие и решил поехать к ним дня на три, отбыть эту повинность и потом быть свободным и покойным по крайней мере до будущего лета. И, собираясь после завтрака на Брестский вокзал, он сказал прислуге, что вернется через три дня.
From Moscow to Kuzminki was a journey of two hours, and then twenty minutes from the station by horse. Already from the station one could see Tatyana’s wood and the three tall narrow summer villas that Losev had begun and never finished, having flung himself in the first years after his marriage into various speculations. He had been ruined by these villas, and by his various farming enterprises, and by his frequent trips to Moscow, where he lunched at the “Slavyansky Bazaar,” dined at the “Hermitage,” and finished the day on Malaya Bronnaya or at Zhivoderka with the gypsies (this he called “shaking himself up”). Podgorin drank himself, sometimes heavily, and went to women without discrimination, but lazily, coldly, taking no pleasure in it, and a squeamish feeling would come over him when others gave themselves up to it with passion in his presence, and he did not understand people who feel freer at Zhivoderka than at home among decent women, and did not like such people; it seemed to him that every kind of filth stuck to them like burrs. And Losev he did not like either, and considered him uninteresting, incapable of anything, a lazy fellow, and more than once in his company he had felt that same squeamishness...
От Москвы до Кузьминок было два часа езды и потом от станции на лошадях минут двадцать. Уже со станции виден был лес Татьяны и три высоких узких дачи, которые начал строить и не достроил Лосев, пускавшийся в первые годы после женитьбы на разные аферы. Разорили его и эти дачи, и разные хозяйственные предприятия, и частые поездки в Москву, где он завтракал в "Славянском базаре", обедал в "Эрмитаже" и кончал день на Малой Бронной или на Живодерке у цыган (это называл он "встряхнуться"). Подгорин сам и выпивал, иногда помногу, и бывал у женщин без разбора, но лениво, холодно, не испытывая никакого удовольствия, и им овладевало брезгливое чувство, когда в его присутствии этому отдавались со страстью другие, и он не понимал людей, которые на Живодерке чувствуют себя свободнее, чем дома, около порядочных женщин, и не любил таких людей; ему казалось, что всякая нечистота пристает к ним, как репейник. И Лосева он не любил и считал его неинтересным, ни на что не способным, ленивым малым, и в его обществе не раз испытывал брезгливое чувство...
Just beyond the wood Sergei Sergeich and Nadezhda met him.
Тотчас за лесом его встретили Сергей Сергеич и Надежда.
“My dear fellow, how could you go and forget us?” said Sergei Sergeich, kissing him three times and then holding him by the waist with both hands. “You have quite stopped loving us, old friend.”
– Дорогой мой, что же это вы нас забыли? – говорил Сергей Сергеич, целуясь с ним три раза и потом держа его за талию обеими руками. – Вы нас совсем разлюбили, дружище.
He had large features, a thick nose, a thin light-brown beard; he combed his hair to one side, in the merchant fashion, so as to look plain and purely Russian. When he spoke he breathed straight into the face of the person he was talking to, and when he was silent he breathed through his nose, heavily. His well-fed body and his excess of good living hampered him, and to breathe more easily he kept thrusting out his chest, and this gave him a haughty look. Beside him Nadezhda, his sister-in-law, seemed weightless. She was a fair blonde, pale, with kind, gentle eyes, slender; whether she was beautiful or not Podgorin could not tell, since he had known her from childhood and had grown used to the look of her. Now she was in a white dress with her neck bare, and this impression of a white, long, naked neck was new to him and not altogether pleasant.
У него были крупные черты, толстый нос, негустая русая борода; волосы он зачесывал набок, по-купечески, чтобы казаться простым, чисто русским. Он, когда говорил, дышал собеседнику прямо в лицо, а когда молчал, то дышал носом, тяжело. Его упитанное тело и излишняя сытость стесняли его, и он, чтобы легче дышать, всё выпячивал грудь, и это придавало ему надменный вид. Рядом с ним Надежда, его свояченица, казалась воздушной. Это была светлая блондинка, бледная, с добрыми, ласковыми глазами, стройная; красивая или нет – Подгорин понять не мог, так как знал ее с детства и пригляделся к ее наружности. Теперь она была в белом платье, с открытой шеей, и это впечатление белой, длинной, голой шеи было для него ново и не совсем приятно.
“My sister and I have been expecting you since morning,” she said. “Varya is with us, and she is expecting you too.”
– Мы с сестрой ждем вас с утра, – сказала она. – У нас Варя, и тоже ждет вас.
She took his arm and suddenly laughed for no reason and gave a light, joyful cry, as though some thought had enchanted her all at once. The field of flowering rye, which did not stir in the still air, and the wood lit up by the sun were beautiful; and it looked as though Nadezhda had noticed this only now, walking beside Podgorin.
Она взяла его под руку и вдруг засмеялась без причины и издала легкий радостный крик, точно была внезапно очарована какою-то мыслью. Поле с цветущей рожью, которое не шевелилось в тихом воздухе, и лес, озаренный солнцем, были прекрасны; и было похоже, что Надежда заметила это только теперь, идя рядом с Подгориным.
“I have come to you for three days,” he said. “Forgive me, I simply could not get away from Moscow before.”
– Я приехал к вам на три дня, – сказал он. – Простите, раньше никак не мог выбраться из Москвы.
“Not good, not good, you have forgotten us completely,” said Sergei Sergeich with good-natured reproach. “Jamais de ma vie!” Never in my life! (French). he said suddenly, and snapped his fingers.
– Нехорошо, нехорошо, забыли нас совсем, – говорил Сергей Сергеич с добродушной укоризной. – Jamais de ma vie! Никогда в моей жизни! (франц.) – сказал он вдруг и щелкнул пальцами.
He had a way of pronouncing, unexpectedly for whoever he was talking to, some phrase in the form of an exclamation that bore no relation whatever to the conversation, and of snapping his fingers as he did it. And he was always imitating somebody; if he rolled his eyes, or carelessly threw back his hair, or fell into pathos, it meant that the day before he had been at the theatre or at a dinner where speeches were made. Now he was walking like a gouty man, in little steps, without bending his knees – he must have been imitating somebody in that too.
У него была манера неожиданно для собеседника произносить в форме восклицания какую-нибудь фразу, не имевшую никакого отношения к разговору, и при этом щелкать пальцами. И всегда он подражал кому-нибудь; если закатывал глаза, или небрежно откидывал назад волосы, или впадал в пафос, то это значило, что накануне он был в театре или на обеде, где говорили речи. Теперь он шел, как подагрик, мелкими шагами, не сгибая колен, – должно быть, тоже подражал кому-то.
“You know, Tanya did not believe you would come,” said Nadezhda. “But Varya and I had a presentiment; for some reason I knew you would come by that very train.”
– Знаете, Таня не верила, что вы приедете, – сказала Надежда. – У меня же и у Вари было предчувствие; я почему-то знала, что вы приедете именно с этим поездом.
“Jamais de ma vie!” repeated Sergei Sergeich.
– Jamais de ma vie! – повторил Сергей Сергеич.
The ladies were waiting on the terrace in the garden. Ten years ago Podgorin – he was a poor student then – had taught Nadezhda mathematics and history for his board and lodging; and Varya, a student at the women’s courses, had incidentally taken Latin lessons from him. And Tanya, then already a beautiful, grown-up girl, had thought of nothing but love, and wanted only love and happiness, wanted them passionately, and waited for the bridegroom she dreamed of day and night. And now, when she was already past thirty, as beautiful and striking as before, in a loose peignoir, with full white arms, she thought only of her husband and her two little girls, and she had an expression which said that although she was talking and smiling, she still had her own designs, was still on guard over her love and her rights to that love and was ready at any minute to fling herself on the enemy who might want to take her husband and her children from her. She loved strongly and, so it seemed to her, was loved in return, but jealousy and fear for her children tormented her constantly and prevented her from being happy.
В саду на террасе поджидали дамы. Десять лет назад Подгорин – он был тогда бедным студентом – преподавал Надежде математику и историю, за стол и квартиру; и Варя, курсистка, кстати брала у него уроки латинского языка. А Таня, тогда уже красивая, взрослая девушка, ни о чем не думала, кроме любви, и хотела только любви и счастья, страстно хотела, и ожидала жениха, который грезился ей дни и ночи. И теперь, когда ей было уже более тридцати лет, такая же красивая, видная, как прежде, в широком пеньюаре, с полными, белыми руками, она думала только о муже и о своих двух девочках, и у нее было такое выражение, что хотя вот она говорит и улыбается, но всё же она себе на уме, всё же она на страже своей любви и своих прав на эту любовь и всякую минуту готова броситься на врага, который захотел бы отнять у нее мужа и детей. Она любила сильно и, казалось ей, была любима взаимно, но ревность и страх за детей мучили ее постоянно и мешали ей быть счастливой.
After the noisy greeting on the terrace they all, except Sergei Sergeich, went to Tatyana’s room. The sun’s rays did not come through the lowered blinds; it was dusky, so that all the roses in the big bouquet seemed of one color. They sat Podgorin in an old armchair by the window, and Nadezhda sat at his feet on a low stool. He knew that besides the affectionate reproaches, the jokes and the laughter that he heard now and that reminded him so of the past, there would also be an unpleasant conversation about promissory notes and mortgages – there was no avoiding it – and he thought that it would perhaps be better to talk about the business now, without putting it off; get it over with quickly and – then out into the garden, into the air...
После шумной встречи на террасе все, кроме Сергея Сергеича, пошли в комнату Татьяны. Сквозь опущенные шторы сюда не проникали солнечные лучи, было сумеречно, так что все розы в большом букете казались одного цвета. Подгорина усадили в старое кресло у окна, Надежда села у его ног, на низкой скамеечке. Он знал, что, кроме ласковых попреков, шуток, смеха, которые слышались теперь и так напоминали ему прошлое, будет еще неприятный разговор о векселях и закладных, – этого не миновать, – и подумал, что, пожалуй, было бы лучше поговорить о делах теперь же, не откладывая; отделаться поскорее и – потом в сад, на воздух...
“Hadn’t we better talk about the business first?” he said. “What is new here at Kuzminki? Is all well in the kingdom of Denmark?”
– Не поговорить ли нам сначала о делах? – сказал он. – Что у вас тут в Кузьминках новенького? Всё ли благополучно в Датском королевстве?
“Things are not well with us at Kuzminki,” answered Tatyana, and sighed sadly. “Ah, our affairs are so bad, so bad that it seems they could not be worse,” she said, and walked about the room in agitation. “Our estate is being sold, the auction is fixed for the seventh of August, the notices are out everywhere, and buyers come here, walk through the rooms, look about... Anyone now has the right to come into my room and look. Legally this may be just, but it humiliates me, it offends me deeply. We have nothing to pay with, and there is nowhere left to borrow. In a word, it is horrible, horrible! I swear to you,” she went on, stopping in the middle of the room; her voice shook and tears spurted from her eyes, “I swear to you by everything holy, by the happiness of my children, that without Kuzminki I cannot live! I was born here, this is my nest, and if it is taken from me I shall not survive it, I shall die of despair.”
– Нехорошо у нас в Кузьминках, – ответила Татьяна и печально вздохнула. – Ах, наши дела так плохи, так плохи, что хуже, кажется, и быть не может, – сказала она и в волнении прошлась по комнате. – Имение наше продается, торги назначены на седьмое августа, уже везде публикации, и покупатели приезжают сюда, ходят по комнатам, смотрят... Всякий теперь имеет право входить в мою комнату и смотреть. Юридически это, быть может, справедливо, но это меня унижает, оскорбляет глубоко. Платить нам нечем и взять взаймы уже негде. Одним словом, ужасно, ужасно! Клянусь вам, – продолжала она, останавливаясь среди комнаты; голос ее дрожал и из глаз брызнули слезы, – клянусь вам всем святым, счастьем моих детей, без Кузьминок я не могу! Я здесь родилась, это мое гнездо, и если у меня отнимут его, то я не переживу, я умру с отчаяния.
“It seems to me you take too gloomy a view,” said Podgorin. “It will all come right. Your husband will go into the service, you will get into a new rut, you will live in a new way.”
– Мне кажется, вы слишком мрачно смотрите, – сказал Подгорин. – Всё обойдется. Ваш муж будет служить, вы войдете в новую колею, будете жить по-новому.
“How can you say such a thing!” cried Tatyana; now she looked very beautiful and strong, and that readiness of hers to fling herself at any minute on the enemy who might want to take from her her husband, her children and her nest stood out with particular sharpness in her face and in her whole figure. “What new life! Sergei is doing what he can, they have promised him a place as tax inspector somewhere out in Ufa province or Perm, and I am ready to go anywhere, even to Siberia, I am ready to live there ten years, twenty, but I must know that sooner or later I shall come back to Kuzminki all the same. Without Kuzminki I cannot live. I cannot and I will not. I will not!” she cried, and stamped her foot.
– Как вы можете это говорить! – крикнула Татьяна; теперь она казалась очень красивой и сильной, и то, что она каждую минуту была готова броситься на врага, который захотел бы отнять у нее мужа, детей и гнездо, было выражено на ее лице и во всей фигуре особенно резко. – Какая там новая жизнь! Сергей хлопочет, ему обещали место податного инспектора где-то там в Уфимской или Пермской губернии, и я готова куда угодно, хоть в Сибирь, я готова жить там десять, двадцать лет, но я должна знать, что рано или поздно я все-таки вернусь в Кузьминки. Без Кузьминок я не могу. И не могу, и не хочу. Не хочу! – крикнула она и топнула ногой.
“You are a lawyer, Misha,” said Varya, “you are a pettifogger, and it is your business to advise us what to do.”
– Вы, Миша, адвокат, – сказала Варя, – вы крючок, и это ваше дело посоветовать, что делать.
There was only one answer, just and reasonable: “nothing can be done”; but Podgorin could not bring himself to say it outright and muttered irresolutely:
Был только один ответ, справедливый и разумный: "ничего нельзя сделать", но Подгорин не решился сказать это прямо и пробормотал нерешительно:
“I shall have to think... I will think about it.”
– Надо будет подумать... Я подумаю.
There were two men in him. As a lawyer he had had coarse cases to handle; in court and with clients he bore himself haughtily and always expressed his opinion directly and sharply, and with his friends he caroused coarsely; but in his own private, intimate life, among people close to him or long known to him, he showed an extraordinary delicacy, was shy and sensitive, and could not speak straight out. A single tear, a sidelong look, a lie, or even an ungraceful gesture was enough to make him shrink into himself and lose his will. Now Nadezhda was sitting at his feet, and he did not like her bare neck, and this disturbed him; he even wanted to go home. Once, a year ago, he had run into Sergei Sergeich at a certain lady’s on Bronnaya, and now he felt awkward in front of Tatyana, as though he had taken part in the betrayal himself. And this conversation about Kuzminki put him in great difficulty. He was used to having all ticklish and unpleasant questions settled by judges, or by juries, or simply by some article of the law; but when a question was put to him personally, for him to settle, he was at a loss.
В нем было два человека. Как адвокату, ему случалось вести дела грубые, в суде и с клиентами он держался высокомерно и выражал свое мнение всегда прямо и резко, с приятелями покучивал грубо, но в своей личной интимной жизни, около близких или давно знакомых людей он обнаруживал необыкновенную деликатность, был застенчив и чувствителен и не умел говорить прямо. Достаточно было одной слезы, косого взгляда, лжи или даже некрасивого жеста, как он весь сжимался и терял волю. Теперь Надежда сидела у его ног, и ее голая шея ему не нравилась, и это его смущало, даже хотелось уехать домой. Как-то, год назад, он встретился с Сергеем Сергеичем у одной барыни на Бронной, и теперь ему неловко было перед Татьяной, точно он сам участвовал в измене. А этот разговор о Кузьминках поставил его в большое затруднение. Он привык к тому, что все щекотливые и неприятные вопросы решались судьями, или присяжными, или просто какой-нибудь статьей закона, когда же вопрос предлагали ему лично, на его разрешение, то он терялся.
“Misha, you are our friend, we all love you as one of our own,” Tatyana went on, “and I will tell you frankly: all our hope is in you. For God’s sake, tell us what to do. Perhaps we should send a petition somewhere? Perhaps it is not too late to transfer the estate into Nadya’s name, or Varya’s?.. What are we to do?”
– Миша, вы наш друг, все мы вас любим, как своего, – продолжала Татьяна, – и я вам скажу откровенно: на вас вся надежда. Научите, бога ради, что нам делать? Может быть, нужно подать куда-нибудь прошение? Может быть, еще не поздно перевести имение на имя Нади или Вари?.. Что делать?
“Save us, Misha, save us,” said Varya, lighting a cigarette. “You were always a clever one. You have lived little, you have not experienced anything in life yet, but you have a good head on your shoulders... You will help Tanya, I know it.”
– Выручайте, Миша, выручайте, – сказала Варя, закуривая. – Вы всегда были умницей. Вы мало жили, еще ничего не испытали в жизни, но у вас на плечах хорошая голова... Вы поможете Тане, я знаю.
“I must think... Perhaps I shall think of something.”
– Надо подумать... Может быть, придумаю что-нибудь.
They went to walk in the garden, then out into the field. Sergei Sergeich walked with them too. He took Podgorin’s arm and kept drawing him on ahead, evidently meaning to talk to him about something, probably about the bad state of things. And to walk beside Sergei Sergeich and talk with him was torture. He was forever kissing one, and always three times, taking one’s arm, putting an arm round one’s waist, breathing into one’s face, and it seemed that he was coated in sweet glue and would stick to you in a moment; and that expression in his eyes, that he wanted something from Podgorin and was about to ask for something, made an oppressive impression, as though he were taking aim with a revolver.
Пошли гулять в сад, потом в поле. Гулял и Сергей Сергеич также. Он взял Подгорина под руку и всё уводил его вперед, видимо, собираясь поговорить с ним о чем-то, вероятно, о плохих делах. А идти рядом с Сергеем Сергеичем и говорить с ним было мучительно. Он то и дело целовался, и всё по три раза, брал под руку, обнимал за талию, дышал в лицо, и казалось, что он покрыт сладким клеем и сейчас прилипнет к вам; и это выражение в глазах, что ему что-то нужно от Подгорина, что он о чем-то сейчас попросит, производило тягостное впечатление, как будто он прицеливался из револьвера.
The sun went down and it began to grow dark. Along the line of the railway lights came on here and there, green, red... Varya stopped and, looking at those lights, began to recite:
Зашло солнце, стало темнеть. По линии железной дороги там и сям зажглись огни, зеленые, красные... Варя остановилась и, глядя на эти огни, стала читать:
The little road runs straight: the embankments narrow,
Прямо дороженька: насыпи узкие,
Posts, rails, bridges,
Столбики, рельсы, мосты,
And to either side nothing but Russian bones...
А по бокам-то всё косточки русские...
How many of them!..
Сколько их!..
“How does it go on? Ah, my God, I have forgotten it all!”
– Как дальше? Ах, боже мой, забыла всё!
We wore ourselves out in the heat, in the cold,
Мы надрывались под зноем, под холодом,
With our backs bent for ever...
С вечно согнутой спиной...
She recited in a magnificent chest voice, with feeling; a live flush came into her face, and tears showed in her eyes. This was the old Varya, Varya the student, and listening to her Podgorin thought of the past and remembered that he too, when he was a student, had known a great many good poems by heart and had liked to recite them.
Она читала великолепным грудным голосом, с чувством, на лице у нее загорелся живой румянец, и на глазах показались слезы. Это была прежняя Варя, Варя-курсистка, и, слушая ее, Подгорин думал о прошлом и вспоминал, что и сам он, когда был студентом, знал наизусть много хороших стихов и любил читать их.
He has not straightened his hunched back
Не разогнул свою спину горбатую
Even to this day: he is dully silent...
Он и теперь еще: тупо молчит...
But further than that Varya did not remember... She fell silent and smiled faintly and limply, and after her recitation the green and red lights began to look sad...
Но дальше Варя не помнила... Она замолчала и слабо и вяло улыбнулась, и после ее чтения зеленые и красные огни стали казаться печальными...
“Ah, I have forgotten it.”
– Эх, забыла.
But Podgorin suddenly remembered – somehow it had chanced to survive in his memory from his student days – and recited quietly, under his breath:
Зато Подгорин вдруг вспомнил, – как-то случайно уцелело у него в памяти со студенчества, – и прочел тихо, вполголоса:
The Russian people has borne enough,
Вынес достаточно русский народ,
It has borne this iron road as well, –
Вынес и эту дорогу железную, –
It will bear everything – and a broad and clear
Вынесет всё – и широкую, ясную
road it will lay for itself with its breast...
Грудью дорогу проложит себе...
A pity only...
Жаль только...
“A pity only,” Varya broke in, remembering, “a pity only that neither I nor you will get to live in that beautiful time!”
– Жаль только, – перебила его Варя, вспомнив, – жаль только, жить в эту пору прекрасную уже не придется ни мне, ни тебе!
And she laughed and slapped him on the shoulder with her hand.
И она засмеялась и хлопнула его рукой по плечу.
They went back to the house and sat down to supper. Sergei Sergeich carelessly stuffed the corner of his napkin behind his collar – imitating somebody.
Вернулись домой и сели ужинать. Сергей Сергеич небрежно ткнул угол салфетки за ворот – подражая кому-то.
“Let us have a drink,” he said, pouring vodka for himself and Podgorin. “We old students knew how to drink, and how to talk finely, and how to get things done. I drink to your health, old friend, and you drink to the health of an old idealist blockhead and wish him to die an idealist. Only the grave will straighten a hunchback.”
– Давайте выпьем, – сказал он, наливая водки себе и Подгорину. – Мы, старые студенты, умели и выпить, и красно говорить, и дело делать. Пью за ваше здоровье, дружище, а вы выпейте за здоровье старого дуралея-идеалиста и пожелайте ему, чтобы он так идеалистом и умер. Горбатого могила исправит.
All through supper Tatyana kept glancing tenderly at her husband, jealous and anxious that he might eat or drink something harmful. It seemed to her that he was spoiled by women, that he was worn out – she liked that in him, and at the same time she suffered by it. Varya and Nadya were tender with him too and looked at him uneasily, as though they were afraid he might suddenly get up and leave them. When he wanted to pour himself a second glass, Varya made an angry face and said:
Татьяна всё время за ужином посматривала нежно на мужа, ревнуя и беспокоясь, как бы он не съел или не выпил чего-нибудь вредного. Ей казалось, что он избалован женщинами, устал, – это ей нравилось в нем, и в то же время она страдала. Варя и Надя также были нежны с ним и смотрели на него с беспокойством, точно боялись, что он вдруг возьмет и уйдет от них. Когда он хотел налить себе вторую рюмку, Варя сделала сердитое лицо и сказала:
“You are poisoning yourself, Sergei Sergeich. You are a nervous, impressionable man and you may easily become an alcoholic. Tanya, have the vodka taken away.”
– Вы отравляете себя, Сергей Сергеич. Вы нервный, впечатлительный человек и легко можете стать алкоголиком. Таня, вели убрать водку.
In general Sergei Sergeich had great success with women. They loved his height, his build, his large features, his idleness and his misfortunes. They said that he was very kind and therefore extravagant; that he was an idealist and therefore impractical; that he was honest, pure in soul, unable to adapt himself to people and circumstances, and therefore possessed nothing and could find no settled occupation. They believed in him deeply, adored him and spoiled him with their worship, so that he came to believe himself that he was an idealist, impractical, honest, pure in soul, and a whole head above these women and better than they were.
Вообще Сергей Сергеич имел большой успех у женщин. Они любили его рост, сложение, крупные черты лица, его праздность и его несчастья. Они говорили, что он очень добр и потому расточителен; он идеалист, и потому непрактичен; он честен, чист душой, не умеет приспособляться к людям и обстоятельствам, и потому ничего не имеет и не находит себе определенных занятий. Ему они верили глубоко, обожали его и избаловали его своим поклонением, так что он сам стал верить, что он идеалист, непрактичен, честен, чист душой и что он на целую голову выше и лучше этих женщин.
“Why don’t you praise my little girls?” said Tatyana, looking with love at her two little girls, healthy, well-fed, like little loaves, and heaping their plates with rice. “Only look at them! They say that all mothers praise their children, but I assure you I am impartial, my girls are extraordinary. Especially the elder.”
– Что же вы не похвалите моих девочек? – говорила Татьяна, глядя с любовью на своих двух девочек, здоровых, сытых, похожих на булки, и накладывая им полные тарелки рису. – Вы только вглядитесь в них! Говорят, что все матери хвалят своих детей, но, уверяю вас, я беспристрастна, мои девочки необыкновенные. Особенно старшая.
Podgorin smiled at her and at the little girls, but he found it strange that this healthy, young, far from stupid woman, in essence so large and complex an organism, should spend all her energy, all the forces of her life, on such simple, petty work as the arranging of this nest, which was arranged already in any case.
Подгорин улыбался ей и девочкам, но ему было странно, что эта здоровая, молодая, неглупая женщина, в сущности такой большой, сложный организм, всю свою энергию, все силы жизни расходует на такую несложную, мелкую работу, как устройство этого гнезда, которое и без того уже устроено.
“Perhaps it must be so,” he thought, “but it is uninteresting and unintelligent.”
"Может быть, это так и нужно, – думал он, – но это неинтересно и неумно".
“He had not time to gasp before the bear was on him,” said Sergei Sergeich, and snapped his fingers.
– Он ахнуть не успел, как на него медведь насел, – сказал Сергей Сергеич и щелкнул пальцами.
Supper was over. Tatyana and Varya sat Podgorin down on the sofa in the drawing room and began talking with him under their breath, about the business again.
Поужинали. Татьяна и Варя посадили Подгорина в гостиной на диване и стали говорить с ним вполголоса, опять о делах.
“We must rescue Sergei Sergeich,” said Varya, “it is our moral duty. He has his weaknesses, he is not thrifty, he does not think of a rainy day, but that is because he is very kind and generous. He has quite the soul of a child. Give him a million and in a month there will be nothing left of it, he will have given it all away.”
– Мы должны выручить Сергея Сергеича, – сказала Варя, – это наша нравственная обязанность. Он имеет свои слабости, он не бережлив, не думает о черном дне, но это оттого, что он очень добр и щедр. Душа у него совсем детская. Если дать ему миллион, то через месяц же у него ничего не останется, всё раздаст.
“True, true,” said Tatyana, and tears ran down her cheeks. “I have suffered a great deal with him, but I must confess he is a wonderful man.”
– Правда, правда, – сказала Татьяна, и слезы потекли у нее по щекам. – Я настрадалась с ним, но должна сознаться, это чудный человек.
And neither of them, Tatyana nor Varya, could refrain from a small cruelty, from reproaching Podgorin:
И обе они, Татьяна и Варя, не могли удержаться от маленькой жестокости, чтобы не попрекнуть Подгорина:
“But your generation, Misha, is not the same!”
– А ваше поколение, Миша, уже не то!
“And what has the generation to do with it?” thought Podgorin. “Losev is only about six years older than I am, no more...”
"А при чем тут поколение? – подумал Подгорин. – Ведь Лосев старше меня лет на шесть, не больше..."
“It is not easy to live in this world,” said Varya, and sighed. “A man is constantly threatened with some loss or other. Now they want to take your estate from you, now someone close to you falls ill and you are afraid he may die – and so it goes, day after day. But what is to be done, my friends. One must submit without murmuring to a higher will, one must remember that nothing in this world happens by chance, that everything has its own distant purposes. You, Misha, have lived little and suffered little, and you will laugh at me; laugh, but I shall say it all the same: in the time of my most burning anxieties I had several instances of clairvoyance, and it worked a revolution in my soul, and now I know that nothing is by chance and that everything that happens in our life is necessary.”
– Нелегко жить на этом свете, – сказала Варя и вздохнула. – Человеку постоянно угрожает какая-нибудь потеря. То хотят отнять у тебя имение, то заболел кто-нибудь из близких и боишься, как бы он не умер, – и так изо дня в день. Но что делать, друзья мои. Надо без ропота подчиняться высшей воле, надо помнить, что на этом свете ничто не случайно, всё имеет свои отдаленные цели. Вы, Миша, еще мало жили и мало страдали, и вы будете смеяться надо мной; смейтесь, но я все-таки скажу: в пору моих самых жгучих тревог у меня было несколько случаев ясновидения, и это произвело в моей душе переворот, и теперь я знаю, что ничто не случайно и всё, что происходит в нашей жизни, необходимо.
How unlike she was, this Varya – gray already, laced into a corset, in a fashionable dress with high sleeves; Varya twisting a cigarette in long, thin fingers that trembled for some reason; Varya slipping so easily into mysticism, talking so limply and monotonously – how unlike she was to Varya the student, red-haired, gay, noisy, bold...
Как эта Варя, уже седая, затянутая в корсет, в модном платье с высокими рукавами, Варя, вертящая папиросу длинными, худыми пальцами, которые почему-то дрожат у нее, Варя, легко впадающая в мистицизм, говорящая так вяло и монотонно, – как она непохожа на Варю-курсистку, рыжую, веселую, шумную, смелую...
“And where has it all gone!” thought Podgorin, listening to her with boredom.
"И куда оно всё девалось!" – думал Подгорин, слушая ее со скукой.
“Sing us something, Va,” he said to her, to put a stop to this talk about clairvoyance. “You used to sing well once.”
– Спойте, Ва, что-нибудь, – сказал он ей, чтобы прекратить этот разговор об ясновидении. – Когда-то вы хорошо пели.
“Ech, Misha, what was is long since grown over with grass.”
– Э, Миша, что было, то быльем поросло.
“I have forgotten it all. That came out of itself just now, by accident.”
– Всё забыла. Давеча это у меня нечаянно вышло.
In spite of the corset and the high sleeves, one could see that she was in want and lived half-starved at her factory beyond Tula. And it was very plain that she had worked herself out; heavy, monotonous labour and this constant meddling of hers in other people’s affairs, her cares for others, had overtired her and aged her, and Podgorin, looking now at her sad, already faded face, thought that in essence it was not Kuzminki that ought to be helped, nor Sergei Sergeich, for whom she was bustling so, but she herself.
Несмотря на корсет и высокие рукава, было заметно, что она нуждалась и у себя на фабрике за Тулой жила впроголодь. И было очень заметно, что она заработалась; тяжелый, однообразный труд и это ее постоянное вмешательство в чужие дела, заботы о других переутомили и состарили ее, и Подгорин, глядя теперь на ее печальное, уже поблекшее лицо, думал, что в сущности следовало бы помочь не Кузьминкам и не Сергею Сергеичу, за которых она так хлопочет, а ей самой.
Her higher education and her having become a doctor seemed not to have touched the woman in her. Like Tatyana, she loved weddings, births, christenings, long conversations about children; she loved terrifying novels with a happy ending, and in the newspapers she read only about fires, floods and ceremonial occasions; she wanted very much for Podgorin to propose to Nadezhda, and if it had happened she would have burst into tears of tenderness.
Высшее образование и то, что она стала врачом, казалось, не коснулись в ней женщины. Она так же, как Татьяна, любила свадьбы, роды, крестины, длинные разговоры о детях, любила страшные романы с благоприятной развязкой, в газетах читала только про пожары, наводнения и торжественные церемонии; ей очень хотелось, чтобы Подгорин сделал предложение Надежде, и если бы это случилось, то она расплакалась бы от умиления.
He did not know whether it came about by chance or whether Varya had arranged it – he was left alone with Nadezhda; but the mere suspicion that he was being watched and that something was wanted of him constrained and embarrassed him, and beside Nadezhda he felt as though he had been shut up with her in one cage.
Он не знал, произошло ли это случайно, или так устроила Варя, – он остался один с Надеждой, но одно подозрение, что за ним наблюдают и что от него чего-то хотят, стесняло и смущало его, и возле Надежды он чувствовал себя так, как будто его посадили вместе с ней в одну клетку.
“Let us go into the garden,” she said.
– Пойдемте в сад, – сказала она.
They went into the garden: he displeased, with a feeling of vexation, not knowing what to talk to her about, and she joyful, proud of his nearness, evidently glad that he was to live here another three days, and full, perhaps, of sweet dreams and hopes. He did not know whether she loved him, but he knew that she had grown used and attached to him long ago and still saw her teacher in him, and that what was going on in her soul now was the same as what had once gone on in her sister Tatyana’s – that is, she thought only of love, of how to marry as soon as possible, of having a husband, children and a corner of her own. That feeling of friendship which is so strong in children she had kept to this day, and it was quite possible that she merely respected Podgorin and loved him as a friend, and was in love not with him but with these dreams of hers about a husband and children.
Они пошли в сад: он недовольный, с досадным чувством, не зная, о чем говорить с ней, а она радостная, гордая его близостью, очевидно довольная, что он проживет здесь еще три дня, и полная, быть может, сладких грез и надежд. Ему было неизвестно, любит ли она его, но он знал, что она привыкла и привязалась к нему уже давно и всё еще видит в нем своего учителя и что теперь у нее на душе происходит то же, что когда-то происходило у ее сестры Татьяны, то есть она думает только о любви, о том, как бы поскорее выйти замуж, иметь мужа, детей и свой угол. Чувство дружбы, которое бывает так сильно в детях, она сохранила до сих пор, и очень возможно, что она только уважала Подгорина и любила как друга, влюблена же была не в него, а в эти свои мечты о муже и детях.
“It is getting dark,” he said.
– Становится темно, – сказал он.
“Yes. The moon rises late now.”
– Да. Луна восходит теперь поздно.
They kept walking up and down the same avenue, near the house. Podgorin did not want to go deeper into the garden: it was dark there, he would have had to take Nadezhda’s arm, to be very close to her. On the terrace some shadows were moving, and it seemed to him that Tatyana and Varya were watching him.
Они ходили всё по одной аллее, около дома. Подгорину не хотелось идти в глубь сада: там темно, пришлось бы взять Надежду под руку, быть очень близко к ней. На террасе двигались какие-то тени, и ему казалось, что это Татьяна и Варя наблюдают за ним.
“I want to ask your advice,” said Nadezhda, stopping. “If Kuzminki is sold, Sergei Sergeich will go into the service, and then our life will have to change completely. I shall not go with my sister, we shall part, because I do not want to be a burden to her family. I must work. I shall get a place somewhere in Moscow, I shall earn something, help my sister and her husband. You will help me with advice – won’t you?”
– Мне нужно с вами посоветоваться, – сказала Надежда, останавливаясь. – Если Кузьминки продадут, то Сергей Сергеич поедет служить, и тогда наша жизнь должна измениться совершенно. Я не поеду с сестрой, мы расстанемся, потому что я не хочу быть бременем для ее семьи. Надо работать. Я поступлю в Москве куда-нибудь, буду зарабатывать, помогать сестре и ее мужу. Вы поможете мне советом – не правда ли?
Wholly unacquainted with work, she was now inspired by the thought of an independent working life and was building plans for the future – it was written on her face, and that life in which she would work and help others seemed to her beautiful and poetic. He saw her pale face and dark brows close to him and remembered what a clever, quick pupil she had been, what good promise there was in her, and how pleasant it had been to give her lessons. And probably this was not simply a young lady who wanted a husband, but an intelligent, high-minded girl of extraordinary kindness, with a meek, soft soul out of which, as out of wax, one could mould anything at all; and if she came into the right surroundings, a splendid woman would come of her.
Совершенно незнакомая с трудом, она теперь была воодушевлена мыслью о самостоятельной, трудовой жизни, строила планы будущего – это было написано на ее лице, и та жизнь, когда она будет работать и помогать другим, казалась ей прекрасной, поэтичной. Он видел близко ее бледное лицо и темные брови и вспоминал, какая это была умная, сметливая ученица, с какими хорошими задатками, и как приятно было давать ей уроки. И теперь, вероятно, это была не просто барышня, которая хочет жениха, а умная, благородная девушка, доброты необыкновенной, с кроткой, мягкой душой, из которой, как из воска, можно слепить всё что угодно, и, попади она в подходящую среду, из нее вышла бы превосходная женщина.
“Why not marry her, in fact?” thought Podgorin, but at once, for some reason, took fright at the thought and went towards the house.
"Отчего бы и не жениться на ней, в самом деле?" – подумал Подгорин, но тотчас же почему-то испугался этой мысли и пошел к дому.
In the drawing room Tatyana was sitting at the piano, and her playing brought back the past vividly, when in this very drawing room they had played and sung and danced until far into the night, with the windows open, and the birds in the garden and on the river had sung too. Podgorin grew merry, began to play the fool, danced with Nadezhda and with Varya, then sang. A corn on his foot was troubling him, and he asked leave to put on Sergei Sergeich’s slippers, and, strange to say, in the slippers he felt himself one of the household, a relation (“Just like a son-in-law...” flashed through his mind), and he grew merrier still. Looking at him, the others all revived and grew gay, as though they had grown younger; every face shone with hope: Kuzminki is saved! For it is so simple to do: one need only think of something, rummage in the laws, or Nadya need only marry Podgorin... And evidently the thing was going well already. Nadya, pink, happy, with eyes full of tears, in expectation of something extraordinary, whirled in the dance, and her white dress ballooned out, and her small pretty feet in flesh-colored stockings could be seen... Varya, very pleased, took Podgorin’s arm and said to him under her breath, with a significant expression:
В гостиной за роялью сидела Татьяна, и ее игра живо напоминала прошлое, когда в этой самой гостиной играли, пели и танцевали до глубокой ночи, при открытых окнах, и птицы в саду и на реке тоже пели. Подгорин развеселился, стал шалить, протанцевал и с Надеждой, и с Варей, потом пел. Его стесняла мозоль на ноге, и он просил позволения надеть туфли Сергея Сергеича и, странное дело, в туфлях почувствовал себя своим человеком, родным ("Точно зять..." – мелькнуло у него в мыслях), и ему стало еще веселей. Глядя на него, все ожили, повеселели, точно помолодели; у всех лица засияли надеждой: Кузьминки спасены! Ведь это так просто сделать: стоит только придумать что-нибудь, порыться в законах или Наде выйти за Подгорина... И, очевидно, дело уже идет на лад. Надя, розовая, счастливая, с глазами, полными слез, в ожидании чего-то необыкновенного, кружилась в танце, и белое платье ее надувалось, и видны были ее маленькие красивые ноги в чулках телесного цвета... Варя, очень довольная, взяла Подгорина под руку и сказала ему вполголоса, с значительным выражением:
“Misha, do not run away from your happiness. Take it while it gives itself into your hands, for afterwards you will run after it yourself, and it will be too late, you will not catch it.”
– Миша, не бегите своего счастья. Берите его, пока оно само дается вам в руки, а потом и сами побежите за ним, да уж будет поздно, не догоните.
Podgorin wanted to promise, to hold out hope, and he had begun to believe himself that Kuzminki was saved and that it was so simple to do.
Подгорину хотелось обещать, обнадеживать, и уже он сам верил, что Кузьминки спасены и что это так просто сделать.
“And you-ou shall be the queen of the wo-orld...,” he sang, striking a pose, but suddenly remembered that he could do nothing for these people, nothing whatever, and fell quiet, like a man in the wrong.
– И бу-удешь ты царицей ми-ира..., – запел он, становясь в позу, но вдруг вспомнил, что ничего не может сделать для этих людей, решительно ничего, и притих, как виноватый.
And afterwards he sat in a corner, silent, tucking up his feet in another man’s slippers.
И потом сидел в углу, молча, поджимая ноги, обутые в чужие туфли.
Looking at him, the others understood too that nothing could be done now, and they grew quiet. The piano was shut. And everyone noticed that it was late, that it was time to sleep, and Tatyana put out the big lamp in the drawing room.
Глядя на него, и остальные поняли, что сделать уже ничего нельзя, и притихли. Закрыли рояль. И все заметили, что уже поздно, пора спать, и Татьяна погасила в гостиной большую лампу.
A bed had been made up for Podgorin in the very lodge where he had once lived. Sergei Sergeich went to see him to it, holding a candle high above his head, though the moon was rising already and it was light. They walked along the avenue between the lilac bushes, and the gravel rustled under the feet of both of them.
Подгорину была приготовлена постель в том самом флигеле, где он жил когда-то. Сергей Сергеич пошел проводить его, держа высоко над головой свечу, хотя уже восходила луна и было светло. Они шли по аллее между кустами сирени, и у обоих под ногами шуршал гравий.
“He had not time to gasp before the bear was on him,” said Sergei Sergeich.
– Он ахнуть не успел, как на него медведь насел, – сказал Сергей Сергеич.
And it seemed to Podgorin that he had heard this phrase a thousand times already. How sick of it he was! When they came into the lodge, Sergei Sergeich took a bottle and two glasses out of his roomy jacket and set them on the table.
И Подгорину казалось, что эту фразу он слышал уже тысячу раз. Как она ему надоела! Когда пришли во флигель, Сергей Сергеич достал из своего просторного пиджака бутылку и две рюмки и поставил их на стол.
“This is cognac,” he said. “Number double-nought. Varya is over there in the house, one cannot drink in front of her, she will start at once about alcoholism, but here we are at liberty. The cognac is magnificent.”
– Это коньяк, – сказал он. – Номер ноль-ноль. Там в доме Варя, пить при ней нельзя, сейчас начнет об алкоголизме, а здесь нам вольготно. Коньяк великолепный.
They sat down. The cognac really did prove to be good.
Сели. Коньяк в самом деле оказался хорошим.
“Let us drink thoroughly tonight,” Sergei Sergeich went on, taking a bite of lemon. “I am an old Bursch, I like to shake myself up now and then. It is necessary.”
– Давайте выпьем сегодня основательно, – продолжал Сергей Сергеич, закусывая лимоном. – Я старый бурш, люблю иногда встряхнуться. Это необходимо.
And in his eyes was that same expression as before, that he wanted something from Podgorin and was about to ask for something.
А в глазах было всё то же выражение, что ему что-то нужно от Подгорина и что он о чем-то сейчас попросит.
“Let us drink, my dear soul,” he went on, sighing, “for things have grown very hard. Our sort, the odd fellows, are finished, done for. Idealism is out of fashion now. The ruble reigns now, and if you do not want to be shoved off the road you must sprawl before the ruble and worship it. But I cannot. It sickens me too much!”
– Выпьем, душа моя, – продолжал он, вздыхая, – а то уж очень тяжко стало. Нашему брату-чудаку конец пришел, крышка. Идеализм теперь не в моде. Теперь царит рубль, и если хочешь, чтобы не спихнули с дороги, то распластайся перед рублем и благоговей. Но я не могу. Уж очень претит!
“When is the auction fixed for?” asked Podgorin, to change the conversation.
– Когда назначены торги? – спросил Подгорин, чтобы переменить разговор.
“For the seventh of August. But I am not counting at all, my dear fellow, on saving Kuzminki. The arrears have piled up enormously, and the estate brings in no income whatever, nothing but losses every year. It is not worth it... Tanya is sorry, of course, it is her family place, but I, to tell the truth, am even partly glad. I am not a country dweller at all. My field is the big, noisy city, my element is the struggle!”
– На седьмое августа. Но я вовсе не рассчитываю, дорогой мой, спасать Кузьминки. Недоимка скопилась громадная, и имение не приносит никакого дохода, только убытки каждый год. Не стоит того... Тане, конечно, жаль, это ее родовое, а я, признаться, даже рад отчасти. Я совсем не деревенский житель. Мое поле – большой, шумный город, моя стихия – борьба!
He talked on, but never about the thing he wanted, and watched Podgorin keenly, as though waiting for a convenient moment. And suddenly Podgorin saw his eyes close to him, felt his breath on his face...
Он говорил еще, но всё не то, что хотел, и зорко следил за Подгориным, как бы выжидая удобного момента. И вдруг Подгорин увидел близко его глаза, почувствовал на лице его дыхание...
“My dear fellow, save me!” brought out Sergei Sergeich, breathing heavily. “Give me two hundred rubles! I implore you!”
– Дорогой мой, спасите меня! – проговорил Сергей Сергеич, тяжело дыша. – Дайте мне двести рублей! Я вас умоляю!
Podgorin wanted to say that he was pressed for money himself, and thought that it would be better to give these two hundred rubles to some poor man, or simply to lose them at cards; but he grew terribly confused and, feeling himself in this little room with its single candle as though in a trap, wanting to be rid as quickly as possible of that breathing and of those soft hands which held him by the waist and seemed to have stuck there already, he began hurriedly searching his pockets for his notebook, where his money was.
Подгорин хотел сказать, что он сам стеснен в деньгах, и подумал, что лучше эти двести рублей отдать какому-нибудь бедняку или просто даже проиграть в карты, но страшно сконфузился и, чувствуя себя в этой маленькой комнатке с одной свечой, как в ловушке, желая отделаться поскорее от этого дыхания, от мягких рук, которые держали его за талию и, казалось, уже прилипли, стал быстро искать в карманах свою записную книжку, где были деньги.
“Here...” he muttered, taking out a hundred rubles. “The rest later. I have nothing more on me. You see, I do not know how to refuse,” he went on with irritation, beginning to grow angry. “I have an insufferable womanish character. Only please give me this money back afterwards. I am in need myself.”
– Вот... – пробормотал он, вынимая сто рублей. – Остальные потом. Больше при мне ничего нет. Видите, я не умею отказывать, – продолжал он с раздражением, начиная сердиться. – У меня несносный бабий характер. Только, пожалуйста, потом возвратите мне эти деньги. Я сам нуждаюсь.
“Thank you. Thank you, old friend!”
– Благодарю вас. Благодарю, дружище!
“And for God’s sake stop imagining that you are an idealist. You are as much an idealist as I am a turkey-cock. You are simply a frivolous, idle man, and nothing more.”
– И ради бога, перестаньте воображать, что вы идеалист. Вы такой же идеалист, как я индюк. Вы просто легкомысленный, праздный человек, и больше ничего.
Sergei Sergeich sighed deeply and sat down on the sofa.
Сергей Сергеич глубоко вздохнул и сел на диван.
“You are angry, my dear fellow,” he said, “but if you knew how hard it is for me! I am living through a terrible time now. My dear fellow, I swear it is not myself I am sorry for, no! I am sorry for my wife and children. If it were not for the children and my wife, I should have made an end of myself long ago.”
– Вы, дорогой мой, сердитесь, – сказал он, – но если бы вы знали, как мне тяжело! Я переживаю теперь ужасное время. Дорогой мой, клянусь, мне не себя жаль, нет! Мне жаль жены и детей. Если бы не дети и не жена, то я давно бы уже покончил с собой.
And suddenly his shoulders and his head began to shake, and he burst out sobbing.
И вдруг плечи и голова у него затряслись, и он зарыдал.
“This is the last straw,” said Podgorin, walking about the room in agitation and feeling a strong vexation. “Well, what would you have me do with a man who has done a mass of harm and then sobs? These tears of yours disarm me, I have not the strength to say anything to you. You sob, therefore you are in the right.”
– Этого еще недоставало, – сказал Подгорин, в волнении ходя по комнате и чувствуя сильную досаду. – Ну, вот что прикажете делать с человеком, который наделал массу зла и потом рыдает? Эти ваши слезы обезоруживают, я не в силах ничего сказать вам. Вы рыдаете, значит, вы правы.
“I have done a mass of harm?” asked Sergei Sergeich, rising and looking at Podgorin in astonishment. “My dear fellow, is it you saying this? I have done a mass of harm?! Oh, how little you know me! How little you understand me!”
– Я сделал массу зла? – спросил Сергей Сергеич, поднимаясь и с удивлением глядя на Подгорина. – Дорогой мой, вы ли это говорите? Я сделал массу зла?! О, как вы меня мало знаете! Как вы меня мало понимаете!
“Very well, let us say I do not understand you, only please do not sob. It is repulsive.”
– Прекрасно, пусть я вас не понимаю, только, пожалуйста, не рыдайте. Это противно.
“Oh, how little you know me!” repeated Losev in perfect sincerity. “How little you know me!”
– О, как вы меня мало знаете! – повторял Лосев совершенно искренно. – Как вы меня мало знаете!
“Take a look at yourself in the glass,” Podgorin went on, “you are not a young man any longer, soon you will be old; it is time at last to come to your senses, to give yourself some sort of account of who and what you are. To do nothing your whole life, your whole life this idle, childish chatter, this posturing, this playing the buffoon – has your own head not begun to spin, are you not sick of living so? It is hard being with you! It is boring with you to the point of stupefaction!”
– Посмотрите на себя в зеркало, – продолжал Подгорин, – вы уже не молодой человек, скоро будете стары, пора же наконец одуматься, отдать себе хоть какой-нибудь отчет, кто вы и что вы. Всю жизнь ничего не делать, всю жизнь эта праздная ребяческая болтовня, ломанье, кривлянье – неужели у вас у самого голова еще не закружилась и не надоело так жить? Тяжело с вами! Скучно с вами до одурения!
Having said this, Podgorin went out of the lodge and slammed the door. It was very likely the first time in his life that he had been sincere and had said what he wanted to say.
Сказавши это, Подгорин вышел из флигеля и хлопнул дверью. Едва ли это не в первый раз в жизни он был искренен и говорил то, что хотел.
A little later he was already sorry that he had been so harsh. What good is it to speak seriously, or to argue, with a man who lies continually, eats a great deal, drinks a great deal, spends a great deal of other people’s money, and at the same time is convinced that he is an idealist and a martyr? Here one has to do with stupidity, or with old bad habits that have eaten deep into the organism, like a disease, and are past curing. In any case indignation and harsh reproaches are useless here, and it would be better to laugh; one good piece of mockery would do far more than a dozen sermons!
Немного погодя он уже жалел, что был так суров. Какая польза говорить серьезно или спорить с человеком, который постоянно лжет, много ест, много пьет, тратит много чужих денег и в то же время убежден, что он идеалист и страдалец? Тут имеешь дело с глупостью или со старыми дурными привычками, которые крепко въелись в организм, как болезнь, и уже неизлечимы. Во всяком случае негодование и суровые попреки тут бесполезны, и скорее нужно смеяться; одна хорошая насмешка сделала бы гораздо больше, чем десяток проповедей!
“Simpler still to pay no attention at all,” thought Podgorin, “and above all, not to give him money.”
– "Проще же вовсе не обращать внимания, – подумал Подгорин, – а главное, не давать денег".
And a little later still he was no longer thinking either about Sergei Sergeich or about his hundred rubles. It was a quiet, pensive night, very bright. When Podgorin looked at the sky on moonlit nights, it seemed to him that only he and the moon were awake, and that all the rest was asleep or dozing; and neither people nor money came into his head, and little by little his mood grew quiet and peaceful, he felt himself alone in this world, and in the stillness of the night the sound of his own footsteps seemed to him so sad.
А погодя еще немного он уже не думал ни о Сергее Сергеиче, ни о своих ста рублях. Была тихая, задумчивая ночь, очень светлая. Когда в лунные ночи Подгорин смотрел на небо, то ему казалось, что бодрствуют только он да луна, всё же остальное спит или дремлет; и на ум не шли ни люди, ни деньги, и настроение мало-помалу становилось тихим, мирным, он чувствовал себя одиноким на этом свете, и в ночной тишине звук его собственных шагов казался ему таким печальным.
The garden was enclosed by a white stone wall. On the side facing the field, at the right-hand corner, stood a tower built very long ago, back in the days of serfdom. The lower part was of stone and the upper of wood, with a platform, a conical roof and a long spire on which a weathervane showed black. Below there were two doors, so that one could pass from the garden into the field, and a staircase led up to the platform, creaking underfoot. Under the staircase old broken armchairs had been thrown, and the moonlight, coming in now at the door, lit up these armchairs, and with their crooked legs cocked into the air they seemed to have come alive for the night and to be lying in wait here for someone in the silence.
Сад был обнесен белым каменным забором. В стороне, обращенной в поле, на правом углу стояла башня, построенная очень давно, еще в крепостное право. Низ был каменный, а верх деревянный, с площадкой, с конической крышей и с длинным шпилем, на котором чернел флюгер. Внизу были две двери, так что из сада можно было пройти в поле, и снизу вверх на площадку вела лестница, которая скрипела под ногами. Под лестницей были свалены старые поломанные кресла, и лунный свет, проникая теперь в дверь, освещал эти кресла, и они со своими кривыми, задранными вверх ножками, казалось, ожили к ночи и кого-то подстерегали здесь в тишине.
Podgorin went up the staircase to the platform and sat down. Just beyond the wall was a boundary ditch with a bank, and beyond that the field, wide, flooded with moonlight. Podgorin knew that straight ahead, some three versts from the estate, there was a wood, and now it seemed to him that he could see a dark strip in the distance. Quails and corncrakes were calling; and now and then from the direction of the wood came the cry of a cuckoo, which was not asleep either.
Подгорин взошел по лестнице на площадку и сел. Тотчас за забором была межевая канава с валом, а дальше было поле, широкое, залитое лунным светом. Подгорин знал, что как раз прямо, верстах в трех от усадьбы, был лес, и теперь ему казалось, что он видит вдали темную полосу. Кричали перепела и дергачи; и изредка со стороны леса доносился крик кукушки, которая тоже не спала.
Footsteps were heard. Someone was walking through the garden, coming nearer to the tower.
Послышались шаги. Кто-то шел по саду, приближаясь к башне.
A dog barked.
Залаяла собака.
“Zhuk!” a woman’s voice called softly. “Zhuk, come back!”
– Жук! – тихо позвал женский голос. – Жук, назад!
He could hear someone come into the tower below, and a minute later a black dog appeared on the bank, an old acquaintance of Podgorin’s. It stopped and, looking up, towards the place where Podgorin was sitting, wagged its tail in a friendly way. And then, a little afterwards, out of the black ditch a white figure rose like a shadow and stopped on the bank too. It was Nadezhda.
Слышно было, как внизу вошли в башню, и через минуту на валу показалась черная собака, старая знакомая Подгорина. Она остановилась и, глядя вверх, в ту сторону, где сидел Подгорин, дружелюбно замахала хвостом. А потом, немного погодя, из черной канавы, как тень, поднялась белая фигура и тоже остановилась на валу. Это была Надежда.
“What do you see up there?” she asked the dog, and began to look upward.
– Что ты там видишь? – спросила она у собаки и стала смотреть вверх.
She did not see Podgorin, but probably felt that he was near, for she was smiling, and her pale face, lit by the moon, looked happy. The black shadow of the tower stretching along the ground far out into the field, the motionless white figure with the blissful smile on its pale face, the black dog, the shadows of them both – and all of it together like a dream...
Она не видела Подгорина, но, вероятно, чувствовала его близость, так как улыбалась и ее бледное лицо, освещенное луной, казалось счастливым. Черная тень от башни, тянувшаяся по земле далеко в поле, неподвижная белая фигура с блаженной улыбкой на бледном лице, черная собака, тени обеих – и всё вместе точно сон...
“There is someone there...” Nadezhda said softly.
– Там кто-то есть... – тихо проговорила Надежда.
She stood and waited for him to come down, or to call her up to him and at last declare himself, and for them both to be happy on this quiet, beautiful night. White, pale, slender, very beautiful in the moonlight, she was waiting for a caress; her constant dreams of happiness and of love had worn her out, and she was no longer able to conceal her feelings, and her whole figure, and the shine of her eyes, and the fixed happy smile gave away her secret thoughts; but he felt awkward, he shrank into himself and kept still, not knowing whether to speak, so as to turn it all, as usual, into a joke, or to say nothing, and he felt vexed and thought only of this, that here on the estate, on a moonlit night, beside a beautiful girl in love and full of dreams, he was as indifferent as he was on Malaya Bronnaya – and evidently because this poetry had outlived its time for him just as that coarse prose had. Outlived their time too were meetings on moonlit nights, and white figures with slender waists, and mysterious shadows, and towers, and country places, and “types” like Sergei Sergeich, and types like himself, Podgorin, with his cold boredom, his constant vexation, his inability to adapt himself to actual life, his inability to take from it what it is able to give, and his wearying, aching thirst for what does not and cannot exist on earth. And now, sitting here on this tower, he would have preferred a good display of fireworks, or some procession by moonlight, or Varya reciting “The Railway” again, or another woman who, standing on the bank where Nadezhda was standing now, would tell him something interesting and new that had nothing to do with love or with happiness – and if she did speak of love, that it should be a summons to new forms of life, lofty and rational, on the eve of which we are perhaps already living and which we sometimes have a presentiment of...
Она стояла и ждала, что он сойдет вниз или позовет ее к себе и наконец объяснится, и оба они будут счастливы в эту тихую прекрасную ночь. Белая, бледная, тонкая, очень красивая при лунном свете, она ждала ласки; ее постоянные мечты о счастье и любви истомили ее, и уже она была не в силах скрывать своих чувств, и ее вся фигура, и блеск глаз, и застывшая счастливая улыбка выдавали ее сокровенные мысли, а ему было неловко, он сжался, притих, не зная, говорить ли ему, чтобы всё, по обыкновению, разыграть в шутку, или молчать, и чувствовал досаду и думал только о том, что здесь в усадьбе, в лунную ночь, около красивой, влюбленной, мечтательной девушки он так же равнодушен, как на Малой Бронной, – и потому, очевидно, что эта поэзия отжила для него так же, как та грубая проза. Отжили и свидания в лунные ночи, и белые фигуры с тонкими талиями, и таинственные тени, и башни, и усадьбы, и такие "типы", как Сергей Сергеич, и такие, как он сам, Подгорин, со своей холодной скукой, постоянной досадой, с неуменьем приспособляться к действительной жизни, с неуменьем брать от нее то, что она может дать, и с томительной, ноющей жаждой того, чего нет и не может быть на земле. И теперь, сидя здесь, на этой башне, он предпочел бы хороший фейерверк, или какую-нибудь процессию при лунном свете, или Варю, которая опять прочла бы "Железную дорогу", или другую женщину, которая, стоя на валу, там, где стоит теперь Надежда, рассказывала бы что-нибудь интересное, новое, не имеющее отношения ни к любви, ни к счастью, а если и говорила бы о любви, то чтобы это было призывом к новым формам жизни, высоким и разумным, накануне которых мы уже живем, быть может, и которые предчувствуем иногда...
“There is no one there,” said Nadezhda.
– Никого нет, – сказала Надежда.
And after standing another minute she walked off in the direction of the wood, quietly, with her head bowed. The dog ran on ahead. And for a long time yet Podgorin could see the white patch.
И постояв еще минуту, она пошла по направлению к лесу, тихо, понурив голову. Собака побежала впереди. И Подгорин долго еще видел белое пятно.
“How has all this come about, though...,” he repeated to himself, going back to his lodge.
"Как это всё сложилось, однако...", – повторял он мысленно, возвращаясь к себе во флигель.
He could not imagine what he would talk about tomorrow with Sergei Sergeich, with Tatyana, how he would behave with Nadezhda – and the day after tomorrow as well, and he felt embarrassment, dread and boredom in advance. With what was he to fill these long three days that he had promised to live through here? He recalled the conversation about clairvoyance and Sergei Sergeich’s phrase, “he had not time to gasp before the bear was on him”; he remembered that tomorrow, to please Tatyana, he would have to smile at her well-fed, plump little girls – and he decided to leave.
Он не мог себе представить, о чем он будет завтра говорить с Сергеем Сергеичем, с Татьяной, как будет держать себя с Надеждой – и послезавтра тоже, и заранее испытывал смущение, страх и скуку. Чем наполнить эти длинные три дня, которые он обещал прожить здесь? Ему припомнились разговор об ясновидении и фраза Сергея Сергеича: "он ахнуть не успел, как на него медведь насел", вспомнил он, что завтра в угоду Татьяне придется улыбаться ее сытым, пухлым девочкам, – и решил уехать.
At half past five Sergei Sergeich appeared on the terrace of the big house in a Bokhara dressing gown and a fez with a tassel. Podgorin, without losing a minute, went up to him and began saying goodbye.
В половине шестого на террасе большого дома показался Сергей Сергеич в бухарском халате и в феске с кисточкой. Подгорин, не теряя ни минуты, пошел к нему и стал прощаться.
“I must be in Moscow by ten o’clock,” he said, not looking at him. “I had completely forgotten that they will be expecting me at the notary’s. Let me go, please. When your people are up, tell them that I apologize, that I am dreadfully sorry...”
– Мне необходимо быть в Москве к десяти часам, – говорил он, не глядя на него. – Я совершенно забыл, что меня будут ждать у нотариуса. Отпустите меня, пожалуйста. Когда ваши встанут, скажите им, что я извиняюсь, страшно жалею...
He did not hear what Sergei Sergeich was saying to him, and he hurried, and kept glancing back at the windows of the big house, afraid that the ladies might wake and detain him. He was ashamed of this nervousness of his. He felt that he was at Kuzminki for the last time and would not come here again, and as he drove off he looked back several times at the lodge in which so many good days had once been lived through; but it was cold in his heart, and no sadness came...
Он не слышал, что говорил ему Сергей Сергеич, и торопился, и всё оглядывался на окна большого дома, боясь, как бы дамы не проснулись и не задержали его. Ему было стыдно этой своей нервности. Он чувствовал, что в Кузьминках он уже последний раз и больше сюда не приедет, и, уезжая, оглянулся несколько раз на флигель, в котором когда-то было прожито так много хороших дней, но на душе у него было холодно, не стало грустно...
At home, on his desk, the first thing he saw was the note he had received the day before. “Dear Misha,” he read, “you have forgotten us altogether, come as soon as you can...” And for some reason he remembered how Nadezhda had whirled in the dance, how her dress had ballooned out and her feet in flesh-colored stockings had been visible...
Дома у себя на столе он увидел прежде всего записку, которую получил вчера. "Милый Миша, – прочел он, – вы нас забыли совсем, приезжайте поскорее..." И почему-то ему вспомнилось, как Надежда кружилась в танце, как раздувалось ее платье и видны были ноги в чулках телесного цвета...
And some ten minutes later he was already sitting at his desk working, and was no longer thinking about Kuzminki.
А минут через десять он уже сидел за столом и работал и уже не думал о Кузьминках.